104222.fb2
— Завтрак проспали! — прокричал командир. — Женька, поди, все сейчас сожрет, засранец. Нас, почему не разбудил? Тихоня, оделся, умылся и сейчас с Клавкой, поди, чаи распивает.
Но в столовой его не оказалось и, как сказал повар, еще не приходил.
— Значит, в поиски пива ударился. Впустую. До обеда ни один чепок не откроется.
Плотно набив утробу снедью, Влад с Иванычем заглянули в штаб, убедились, что обстановка относительно мирная, сонная и штилевая, вернулись в гостиницу и завалились спать дальше.
На обеде Женя не появился, чем вызвал волнение у командира. Это уже не вписывалось в обыденные привычные рамки. Исчезнуть без предупреждения в неизвестном направлении он не мог. Да и в чем смысл? В Зайсане он впервые, знакомых еще не приобрел. Никаких причин для таких внезапностей не припоминалось. Уйти на озеро или в клуб, так все равно уже пора и объявиться.
— Ждем до вечера и объявляем тревогу.
Но до тревоги не дошло. За два часа до ужина в номере зазвенел телефон. К трубке, сбивая друг друга с ног, рванули вместе. Победила молодость. Влад схватил трубку первым, но сразу передал ее Иванычу.
— Капитан Тимошенко слушает!
— Здравствуй, Анатолий Иванович! — в трубке звучал мягкий и сладкий голос командира майора Черского, не предвещающий ничего хорошего, кроме хорошей дыни в одно адекватное место.
— Здравия желаю, товарищ майор! — по интонации и строевой стойке Влад понял, кому отвечал Иваныч. — Я только что сам хотел звонить, чтобы сообщить…
— Надобности нет, Анатолий Иванович, — сладким голосом продолжал майор. — Значит, слушай сюда: Шарипову строгий, тебе простой, ну и за компанию легкое замечание Гримову. Ему выговора пока без надобности, через полгода на звание посылать. Так что завтра утром встречайте спецрейс сороковки со своим борттехником и больше старайся не терять. Конечно, запретить легкие потребления в командировках считаю не только невозможным, но и без надобности. Почему бы и не развеяться. Однако тематику пьяной болтовни рекомендую сменить.
8
Когда Света покинула магазин, женщины еще несколько минут не могли придти в себя от шока.
— Что-то я ни разу не встречала её. Может приезжие? — спросила тетя Вера, первая, кто смог произнеси хоть слово.
— Не похожа она на приезжую, чтобы бутылки на хлеб менять. Кто же это может быть? Вроде всех в районе знаю. Да и такая уродина, если бы и промелькнула, то уж запомнилась бы навсегда.
— Кстати, Заславцы. Смерть стариков, может, надоумила их. Тише стали, не буянят. Если и пьют, так молча. Да и девочка их пропала. Может в интернат сдали, не особо они признавали её.
— Кто же у них примет? Оба родителя трудоспособны, такой дом большой. Нет, в интернат не возьмут, самих заставят воспитывать. Они, вроде, в ПМК так и работают?
— Я их там видела на днях. Как были бирюками, так бирюками и остались. Все молчком, как будто и людей вокруг их нет. Это кем же быть то надо, чтобы за столько лет ни то, что родителями, собственным дитём не поинтересоваться.
— Ой, мамочки! — вдруг Надежда, соседка Заславцев напротив, схватившись за сердце, медленно сползла по стене на пол.
— Да что случилось, Надька? — засуетились перепуганные женщины. — Сердце прихватило? Вера, скорей валидол.
— Не надо, девочки, со мной все в порядке. Боже мой, да что же эти сволочи, сделали с ней?
— Ты чего, Надь? Ты что бормочешь себе под нос, суй таблетку под язык.
— Вы что, не поняли? Это же внучка была Заславцев. Эти скоты изуродовали ведь её. Какая девчушка была, боже, что они с красотой натворили.
И, когда до женщин дошел смысл сказанного, шок от услышанного парализовал их. Они помнили весёленькую красивую девочку с распущенными темными густыми шелковистыми волосами в цветастом сарафанчике, вносившую радостное оживление с появлением её в магазине. Даже при болезни дедушки после гибели бабушки Света всегда была приветлива и бодра, пряча в глубине души свои трудности и печали. И то, что женщины увидели несколько минут назад, просто не хотелось связывать с теми воспоминаниями того прекрасного личика.
Еще много дней округа гудела и обсуждала событие в магазине. Но больше никто не встречал Светлану, и вскоре бабы замолчали, так как видели ее только те, что оказались в магазине, а кто просто слышал, не получив наглядного подтверждения, очень скоро забыли, как обыкновенный эпизод в этой обыкновенной будничной жизни, переключившись на более свежие и волнующие события.
А Света не выходила из своего убежища, пока запасы хлеба не подошли к концу. Она распределила хлеб с таким расчетом, чтобы одной булки хватало на два дня. Попытки растянуть на три дня она отмела сразу. На третий день кружилась голова, и ослабло зрение, что не позволяло читать, а чтение являлось единственной отдушиной, определяющий хоть какой-то смысл этого животного существования.
Мысль о самоубийстве не покидала её, только ни один из придуманных способов ей никак не подходил. Исчезнуть можно в огне, но было жалко дедушкиного дома. Ведь он — частица его памяти в этой жизни. А еще могли пострадать и невинные. Не хотела она смерти и родителям. Уйти из жизни даже нечаянной убийцей претило её разуму. Утонуть в реке? Она очень мелкая, и сильное течение будет бить, и кромсать её тело о торчащие валуны. Светлане казалось, что после смерти так просто не должна исчезнуть, и видеть себя истерзанной не хотелось. Она желала такой смерти, чтобы раствориться в никуда, насовсем, пропасть из этого мира в очень далекое неизвестное, оказаться нигде. Смерть ожидалась, как избавление, а не продолжение страданий. Но то, что остаться в этой ей не хотелось, в этом она утвердилась окончательно. И хлеб она ела не ради жизни, а чтобы изнуряющий голод не отвлекал от любимых книг и задачек, одну из которых, как покинуть этот мир, Света решить никак не могла.
И, наконец, пришло окончательное решение. Если броситься в поток реки и перетерпеть встречи с валунами, то течение с такой скоростью её унесет далеко-далеко. Проследив за движением реки по карте и рассчитав по скорости, то она пришла к выводу, что через два с половиной месяца её забросит в Северный ледовитый океан. Там очень холодно, но есть надежда, что к этому времени холод ее беспокоить не будет. Зато никто и никогда не узнает, куда делась Света. Она и не хочет, чтобы кто-нибудь узнал о её судьбе.
Вот и кончилась последняя горбушка хлеба. Света дождалась захода солнца, предварительно приведя в порядок свой секретик, спустилась с чердака, окинула прощальным взглядом дом, где прошла вся жизнь, откуда ушли на кладбище любимые бабушка и дедушка, с которыми теперь она никогда не встретится, так как южные воды быстрой реки очень скоро забросят её в холодные воды севера. А бабушка с дедушкой впустую будут ждать её. Но не хочется их обманывать. Ведь она обещала дедульке долго жить. Что же она скажет ему сейчас? Пусть верят и ждут её здесь.
И от этих мыслей слезы потекли ручьем из глаз, заливая видимость, но Света, не обращая внимания на них, шла, спотыкаясь и падая под злобный лай собак, в свое будущее, туда, где громыхая о валуны, несется Тентек, чтобы, сливаясь с крупными реками России, нести свои воды в вечные холода.
Берега речушки были усеяны мелкой галькой и крупными булыжниками. Сильные ветра Сайкан и Евгей, разгоняясь через Джунгарские ворота, за многие годы выдули все песчинки и травинки, поэтому до лесопосадок берег был безжизненным и голым.
Света села на край берега на, остывшие от вечерней прохлады, камешки и, опустив ноги в ледяную воду, которую даже южное солнце за длительный день не успевало согреть, и бессмысленно смотрела на бурлящий поток. Не хотелось верить, что вот так в семь лет жизнь внезапно прекратится. Но она просто не в состоянии придумать, как можно выжить среди тех, кому ты не просто не нужна, но даже смертельно мешаешь. Её не просто не любят, её даже не желают видеть и слышать рядом с собой. После многолетней безумной взаимной любви с бедами и потерями попасть в поле всепоглощающей ненависти и нелюбви, выше всех человеческих сил.
— Нет всяким сомнениям, — вслух самой себе прокричала Света и, оттолкнувшись от берега, окунулась в бурлящий поток. Ледяная вода обожгла тело, подхватила, закружила, завертела, бросая на скользкие валуны, а с них опять в глубину.
Света закрыла глаза, рот, жадно хватая воздух, когда поток очередной раз выбрасывал её на мель, и вновь, сильно сжав зубы, боясь потерять драгоценный воздух, неслась под водой до очередной мели.
Очнулась она на берегу, распластавшись на жестких камнях, понимая, что река не захотела принять её, подарив еще какой-то кусок жизни с её болью, голодом и душевными страданиями. Она поняла, что обещание дедушке придется выполнять. И от этой мысли на душе стало радостно, тело после ледяного купания приобрело свежую легкость, тупая сердечная и мышечная боль исчезли. Она будет жить, как велел дедушка, назло родителям, которые против её желания. Да, больно, плохо, нет друзей, нет подруг. Никого нет рядом поблизости, но есть дедушкины и бабушкины книги, задачки. Она с ними проживет. В школу не пошла? Света вспомнила, как в щелочку утром первого сентября сквозь слезы наблюдала движение нарядных детишек в сторону школы. Ну и пусть. Она не может пойти, так как предстать перед сверстниками в таком ужасном виде смерти подобно. Нет более жестокого и коварного существа, чем благополучный и здоровый телом сверстник. Как цыплята в одной коробке заклевывают больного и ущербного сородича, так и мальчишки и девчонки не простят рядом с собой уродливого, жизнью обделенного слабого ровесника. Сильного побоятся, а слабого заклюют.
Она будет жить, и учиться в своем доме на чердаке в секретике. И родители ничего с ней не сделают. Она будет защищаться. Она все сделает, чтобы они не смогли проникнуть в ее убежище, делая нужные вылазки по ночам, а походы за хлебом до обеда, когда весь люд городка в школе и на работе. Несколько прохожих и тетя Вера, продавщица, не в счет. Главное, чтобы про ее убежище не узнали родители. Но тот факт, что она жива и где-то существует, она не собирается скрывать, скрытными действиями напоминая о себе. Пусть знают, что она жива и собирается жить долго. Это её жизнь и принадлежит ей. Она сама ею и распорядится.
Благо, дедулька имел привычку держать в запасе большое количество тетрадей, ручек, карандашей, и Света успела перетащить все это богатство к себе на чердак. Это позволяло ей постигать премудрости школьных наук. А жажда к знаниям порой пересиливала даже голод.
Такие планы строила Светлана, возвращаясь после не совершившегося самоубийства, вся мокрая и оборванная, обдуваемая прохладным осенним ветерком, но, не ощущая боли и холода в теле, согреваемая планами и перспективами дальнейшего существования.
Так как последний кусочек хлебушка был съеден еще до обеда, а холодные купания и прогулка разыграли аппетит, Света, не заходя в убежище, сразу пробралась в дом и под храпы и посапывания собрала все съестное, нашла какую-то мелочь в ящике для ложек. И уже довольная и умиротворенная завалилась спать в своем сонном гнездышке. Сразу же погрузившись во власть сновидений. Ей впервые приснились вместе бабушка и дедушка. И она счастливая между ними на диване, прижавшись к обоим, пила чай с вкусными баранками с маком, и вкус ощущался по-настоящему.
9
— Нет, Влад, я сейчас, ты только послушай и держи меня крепче, нет, ты понял? О, мать моя женщина, чего я только сейчас не наделаю! — капитан Тимошенко резко бросил трубку в гнездо и нервно забегал по номеру, сбивая ногой постоянно попадающийся на пути который уже раз подряд один и тот же стул, пока Влад не поймал его в последний пинок и не поставил на стол. — Я ему оторву руки и ноги, а затем еще остальные подвески. Нет, но ты хоть понял, что он учудил!
Влад давно уже сообразил, куда и почему пропал Шарипов, и с готовностью соглашался с возмущениями капитана. Единственное его удивляло, так это зачем Женя так азартно и с веселостью поддерживал тему супружеской измены. Даже Влад больше нервничал от фантазий Иваныча. А Женя похихикал, по геройствовал, а сам, сразу же после засыпания командира со штурманом вырядился по форме и прихватил табельный пистолет. Запудрив мозги дежурному об оперативной необходимости, похитил двухцилиндровый мотоцикл прапорщика Матюхина, который хранил его на вертолетной площадке. И с запасной канистрой бензина на багажнике махнул через перевал в Ушарал с инспекторской проверкой своей благоверной супруги, дабы проверка состоялась в самый рискованный момент, а именно, где-то до утренней побудки, как говорится, когда тебя никто не ждет. При подъезде к городу натолкнулся на ВАИ, которая устроила ночную погоню до самой квартиры. Там его и повязали, но в верности своей возлюбленной он убедился. Все остальные неприятности волновали слабо, как бы побочные помехи основного счастья.
Утром они встретили спецрейс ЯК-40, из которого после не интересующих их пассажиров сначала по трапу начал спускаться мотоцикл, а затем появился Женя, которого Иваныч еще долго после этого случая звался Реджепбаем с легкой заменой некоторых букв в имени и переносом значения его. Ударение оставил на прежнем слоге.
— Ну и какого хрена устроил ралли Зайсан-Ушарал? Легче было бы, если бы застукал? Патронов на две дичи аж две обоймы прихватил, бортач стрелок. Ума ноль. И слух слабый. Или соображалка не варит. Ясно же говорил, что где-то на вторую неделю гормоны закипают. Какой же балбес в первую ночь проверки устраивает? — с этих слов начал свою лекцию Иваныч вечером за застольем по случаю получения внеочередных выговоров. Влад от последних слов Иваныча даже поежился. Зря он это говорит. Взгляд Жени вновь приобрел тоскливо задумчивую окраску. Нравоучение командира он перевел в свою плоскость мышления. Влад толкнул Иваныча в бок, и командир, поняв свою оплошность, ткнул кулаком под Женин нос. — Даже и не планируй. Ты еще не видел меня в гневе. Запомните, мальчики, вы вступили на офицерскую стезю, где долг превыше всего. А если там кто-то трахает твою жену, так ты чью-нибудь здесь. И это называется товарищеской взаимовыручкой. И никак не по-другому.
Поскольку основным виновником такого потока "наград" являлся Женя, командир потребовал в качестве компенсации за нервные перегрузки Шарипову профинансировать сие застолье. Борттехник, осознавая свою вину, все же попросил впредь столь щекотливую тему на застольях не поднимать.
— Это хорошо, что Матюхин убыл по заставам, — заметил Влад. — А то и ему пришлось бы компенсировать амортизационные. Бензина надо в бак долить, чтобы без претензий.
— Ха! — возмутился Женя. — Интересно, а на чьем бензине он катается? Ни каких компенсаций, иначе отправлю на государственную заправку. Пусть по госцене покатается.
— Главное в нашем сумбурном бытие — растить детей, по возможности собственных и надеяться, — продолжал Иваныч, не обращая внимания на реплики молодежи, — что и твоих случайных на стороне кто-то кормит. Но на всякий случай, как Зиятдинович любит говорить, посещая места, где бывал раньше, не скупись на конфеты, закупи пару килограмм и раздай встретившимся детишкам соответствующего возраста. Авось и твоему перепадет. Не от тебя, так от твоего товарища.
И в конце пьянки, прежде чем провалиться в царство Морфея, Иваныч предупредил, что, проснувшись утром, он должен видеть здесь обоих. Иначе устроит грандиозное мордобитие с членовредительством.