10962.fb2
Веселым блеском горели надраенные сапоги. Пряжки вспыхивали пунктиром по всему строю.
Разводом командовал начальник политотдела майор Жигарев, тот самый, красивый, с бледным лицом.
Осмотр внешнего вида.
С утра старшина выдал всем носовые платки. Платки были белые, без единого пятнышка, и это понравилось Жигареву.
На подкладках шинелей еще вчера хлоркой вывели фамилии. Большими буквами поверх штампа с датой. На обратной стороне воротников красовались аккуратные бирки: фамилия, взвод, отделение. Все, как положено. И это Жигареву, кажется, не понравилось. Он все оглядывал, оглядывал каждого и хмыкал недоверчиво.
— Показать содержимое карманов, — сказал он. Стали расстегивать шинели, доставать содержимое. Полагалось кроме военного и комсомольского билетов иметь при себе записную книжечку с выписанными в ней правилами применения оружия и т. д.
Книжки у всех были одинаковые, синего цвета (взводный покупал), только у меня книжка отличалась: она была черного цвета. Это привлекло внимание начальника политотдела. Он взял ее из моих рук, начал перелистывать. Там были стихи. На вышке жилой зоны мне пришли вдруг в голову несвязные строки. Это было похоже на то, что если бы вдруг в разгар веселья вошел в дом кто-то грозный, затопал ногами, и помертвевшие от страха гости ринулись вон, а потом, когда этот грозный уснул, они робко постучались — то ли затем, чтобы продолжать веселье, то ли забрать брошенные пальто и шапки… И уйти насовсем.
Жигарев обнаружил стихи. Начал читать вслух:
— «Нарисовал я синее приволье, где нежные цветы на тонких ножках…» Хм. Полистал дальше.
— «…На оконных красивых решетках… традесканция мертво висит…» Та-ак. Это что еще за решетки? А? Я молчал. Я не знал, что ему сказать.
— Это вам зэки дали? Зэки дали, я спрашиваю? Фамилия ваша, товарищ солдат!
— Что у него там, товарищ майор? — придвинулся поближе Вайсбард. Комбат повернулся в нашу сторону. Седякин посмотрел с беспокойством.
— Стишки тюремные!
Жигарев разорвал книжечку на четыре части и вручил мне:
— Выбросить. В сортир.
— Есть выбросить, — сказал я, пряча обрывки в карман.
День был солнечный.
Закончился осмотр.
Жигарев вышел на середину. Все вокруг задвигалось, задвигалось и замерло. Послышалась тишина.
— По-оолк!.. Смирна! — прогремело в ясном воздухе. Напряглись локти справа и слева от меня. — Напр-ра-во! — Два четких единых звука — полк выполнил команду, приготовился к следующей. Все до единого приготовились к одной команде…
— В колонну по четыре… Равнение на середину… С места строевым… шаго-омм… ммарш!
Грянул пронзительно оркестр, грянул с надрывом «Прощание славянки» и — колыхнулась, двинулась громада!
И опять какой-то неописуемый восторг обуял меня всего. Ах, этот миг, ожидая нужного, единственного момента, шагаешь, шагаешь на месте, слыша нарастающий грохот вокруг, и… рраз — пошел, пошел вбивать сапог в упругий бетон! И не было уже мыслей о том, что было утром, о разорванном блокноте — никаких мыслей не было, а была только бескрайняя музыка, тугие плечи — слева и справа, затылки впереди и восторг…
Потом были политзанятия.
Вайсбард, стоя у развернутого на доске мира, рассказывал, что там творится.
«…Пентагон… Военные базы… империализм… Крылатые ракеты… Пентагон… Военные базы…» — наполняло свежую от мороза голову. А потом — совсем другим голосом:
— Вот вы говорите: дембель неизбежен, как крах империализма… А? Так вы говорите?
Смешки забегали по классу.
— А я, — поднял указку замполит, — скажу другое: дембель под угрозой, пока существует империализм!
— Га-га-аа!.. Го-го-го-а!..
— Тихо! — Указка щелкнула по столу. — Нам сейчас не до шуток…
«…Пентагон… договор ОСВ-2… крылатые ракеты… переговоры… Пентагон…»
— Батальон, в ружье-о! — донеслось снизу.
…Капитан Соловейчик, начальник штаба, выключил секундомер, буркнул:
— Три минуты, сорок секунд. Плохо.
Оглядел отяжелевший от снаряжения строй, что-то бормотнул стоящему рядом Седякину. Он очень мало говорил.
Взводный объявил нам, что мы, взвод, заступающий вечером на жилую зону, едем на стрельбы. Прямо сейчас.
Приглашали к автопарку. Начштаба и взводный исчезли в домике КПП, а мы остались ждать.
Курили. Молчали. А что говорить. Если поедем прямо сейчас, успеем поспать положенные два часа, а нет — то… Седякин два раза выходил, говорил: «Подождите, сейчас, сейчас…»
Пришел солдат из автороты, спросил, чего мы ждем. Как раз в это время опять выглянул взводный.
— Товарищ лейтенант, не будет машины на стрельбы, я — за продуктами, — сказал ему водила и хотел пройти в автопарк.
— А ну постой, — взял его за рукав Седякин. — Кто распорядился?
— Командир роты сказал. Каймаков, — дернулся тот. Но Седякин еще крепче защемил его рукав и начал налезать на него лицом с белесыми ресницами.
— Кто такой Каймаков? Кто такой Каймаков, я спрашиваю! — затряс он солдата.
— Да отпустите! Не поеду я на стрельбище, у меня тормоз не работает! — Водила вырвал руку.
Дверь КПП открылась и высунулся Соловейчик, с уже сдвинутыми к переносице бровями.
— В чем дело, солдат?
Солдат начал объяснять, Седякин перебивал его, повторяя:
— Кто такой Каймаков? Кто такой Каймаков?