14861.fb2
Он посмотрел всем по очереди в лицо, стараясь понять, какое впечатление произвели его слова.
Опустившись на полосатый тюфяк, Тимиос осматривал свою рану. Сарантис, присев на край стола, покачивал ногой. Мимис неизвестно зачем подбирал разлетевшиеся по всей комнате осколки тарелок — полка с посудой давно уже лежала на полу.
Все молча ждали.
Перакис заметил, что девушка не сводит глаз с его сына. Повернувшись к ней, он продолжал жалобным голосом:
— Какой прок от того, что вас убьют? Вы молоды, у вас есть родители, пожертвовавшие всем, чтобы вас вырастить… Хоть бы вы, милая барышня, сказали им что-нибудь…
— Сознайся честно, — грубо перебил его Георгос, — ты пришел к нам от них с каким-нибудь предложением?
Резкий тон сына привел полковника в замешательство. Он попытался продолжать, но окончательно запутался… Язык его не поворачивался, он не мог произнести то, о чем молил в глубине души.
— Надо было раньше уйти отсюда, — пробормотал он. — Теперь уже поздно. Вы окружены. Все дворы за домом заняты солдатами. Даже там, за глухой стеной, человек двадцать сидят в засаде.
Это известие ошеломило всех. Сгрудившись вокруг Перакиса, осажденные стали подробно расспрашивать его о расположении сил противника. Лишь Сарантис, сидя на краю стола, продолжал мерно покачивать ногой.
— Я считаю, что вы должны сдаться, — прошептал наконец полковник, низко опустив голову. — Мне стыдно, что судьба заставила меня просить вас об этом… Учтите, если кто-нибудь и спасется от пуль, его все равно схватят, И тогда ему придется еще хуже.
В комнате воцарилась тягостная тишина.
— Почему все молчат? — прерывающимся от волнения голосом спросил полковник и поднял голову.
Георгос смущенно вертел в руке пистолет. Краешком глаза он следил за ногой Сарантиса, вдруг застывшей в воздухе; потом носок его башмака опустился вниз и чуть коснулся пола. Рядом бледным пятном выделялась вылинявшая юбка Элени. Руки у девушки были сложены на животе, точно она стояла в церкви на молитве. Георгос был уверен, что, повернув голову, встретится с ней взглядом.
— Почему все молчат? — повторил надрывно Перакис, и голос его растворился в звенящей тишине.
Георгос тронул отца за руку.
— Тебе не следовало приходить сюда, папа… И я не понимаю, как ты мог валяться у них в ногах, просить, чтобы тебя послали к нам… Ты!..
— Ну почему, Георгос?.. Что будет с твоей матерью, если… — Полковник не в состоянии был продолжать и в мрачном отчаянии застыл, опершись о стену.
Башмак Сарантиса опустился на старую, растрескавшуюся доску пола. Сарантис стоял теперь и напряженно думал.
— Послушайте, друзья, — тихо сказал он, и все головы повернулись в его сторону. Товарищи давно уже ждали, когда он заговорит, а старый полковник, чтобы лучше слышать, даже приставил руку к уху. — Все, что вам сказали сейчас, правда. У нас нет даже одного шанса из ста на спасение. Кто хочет сдаться, пожалуйста, это его право…
— Да! Да! — поддержал его Перакис и внезапно почувствовал мучительный стыд.
Его старческое лицо, выражавшее прежде мольбу, сразу стало значительным и серьезным.
— А кто примет решение остаться здесь, пусть заявит об этом во всеуслышание! — Губы Сарантиса дрожали. — Но знайте, тот, кто отважится на это, идет на верную смерть, — тихо прибавил он.
И тут ужас отразился на лицах его товарищей. Судорожные движения выдавали их душевное состояние, хотя они всеми силами старались не выдать ничем своего смятения.
Лишь Сарантис нашел в себе мужество, столь необходимое в эту минуту. Он был всего лишь приземистый неказистый парень, получивший несколько лет назад полную отставку у девушки, которую любил. Может быть, в этом виновата была проклятая жизнь, а может быть, он глупо вел себя в тот вечер: ведь любовь не подчиняется директивам. Но как руководитель местной организации Сопротивления, этот прямой, умный, деятельный человек был просто незаменим. От его лица, слов, жестов веяло каким-то удивительным обаянием, в особенности когда он был поглощен своим делом. В отличие от многих борцов, на чьих лицах перенесенные пытки, лишения и болезни оставили неизгладимые следы страданий, лицо Сарантиса было всегда спокойным, улыбающимся.
Удивительно скромный в своих потребностях, он жил уже целых два года в бараке возле холма, потому что там было относительно безопасно. Спал он на цементном полу вместе с детьми хозяев. Когда ночью шел сильный дождь, всей семье приходилось вставать и ведрами вычерпывать с пола воду, а потом долго сушить одеяла.
Когда у него оставалось свободное время, он ухаживал за цыплятами, выращивал цветы за бараком — ребята под его присмотром натаскали туда земли и засыпали часть болота. Хозяйских детишек он учил грамоте. Ел он обычно в ближайшей молочной, довольствуясь простоквашей с гренками.
Простокваша, гренки, десятка два деловых свиданий за день и отличное настроение, бодрость духа…
Сейчас, конечно, для отличного настроения не было никаких оснований. Но голос Сарантиса оставался спокойным. Если он не сразу находил нужные слова, теребил подбородок, то это потому, что старался точнее выразить свою мысль. Молчание в такие минуты ни к чему хорошему не приводит; человек невольно эгоистически замыкающийся в себе, отгораживается от окружающего мира.
Сарантис, стоявший перед столом, подозвал к себе товарищей. Они подошли к нему, сгрудились у стола. Тимиос, зажимая рукой рану, оперся о плечо Мимиса. Их сплоченная группа выглядела необычайно торжественно.
Старый полковник продолжал неподвижно стоять у стены.
— Послушайте, друзья, — сказал Сарантис. — У нас нет времени. К чему нам распространяться о том, какое значение приобретет наш поступок? Давайте лучше поговорим по душам. Я считаю, что мы должны остаться здесь и мужественно погибнуть.
Обычно на собраниях, когда Сарантис заканчивал свою речь, внеся какие-нибудь предложения, он клал на стол перед собой часы и следил по ним, чтобы выступающие после него товарищи придерживались установленного регламента. Эту привычку он приобрел еще давно, на заводе. И теперь рука его невольно потянулась за часами, нащупала ремешок, большим пальцем он даже провел по запотевшей крышке. Но тут молнией пронеслась у него в голове мысль, что часы ему больше не понадобятся. Он внес свое последнее предложение! Сердце у него защемило, и он поспешно сунул руку в карман.
Мимис понял, что пришло время ему высказаться. Даже если бы он стоял по другую сторону стола, до него все равно дошел бы черед. Если бы жив был его отец и сейчас находился здесь, он стукнул бы своими огромными кулачищами по столу так, что задрожали бы стены, и прогремел: «Мы будем сражаться до последней пули… Этот дом — наша крепость…» Он нашел бы еще что сказать, наверно, обнял бы всех по очереди за плечи, и глаза бы его сверкали. Отец его был необыкновенный человек. А Мимис, по натуре робкий и молчаливый, лишь переминался с ноги на ногу.
— Я вполне согласен с Сарантисом. Мы должны остаться, — наконец выдавил он из себя и, чтобы подбодрить товарищей, прибавил шутливо: — Целый год мы бились над тем, чтобы меньше болтать и больше делать… И вот наконец нам это удалось.
Но его горькая шутка не вызвала ни у кого улыбки. Только молчание стало еще более гнетущим.
Сарантис посмотрел на Тимиоса, опиравшегося теперь рукой на угол стола. Первый пушок появился над верхней губой и на щеках мальчика из бакалейной лавки.
— Я не уйду отсюда, — твердо сказал он.
— И я тоже, — поддержала его Элени и тотчас перевела взгляд на Георгоса.
Она смотрела на него с глубоким волнением. Да, она любила его. В ту ночь, когда они сидели на задворках, спасаясь от облавы, прорвалась наружу вся неизрасходованная нежность, годами скапливавшаяся в душе этой обездоленной, легкоранимой, сложной по натуре девушки. С тех пор она сильно изменилась. Последнее время она стала ласкова с матерью и часто проводила с ней дома долгие зимние вечера. Они жили теперь в одной комнате, а другую, заставленную мебелью, занимала жена Никоса с сыном. Элени ухаживала за матерью, растирала ей ноги, чтобы согреть их… Жизнь стала такой сложной, запутанной, что Мариго даже не удивляло неожиданное внимание и нежность дочери.
Однажды Элени заговорила с ней об одном своем товарище. Для него, мол, необходимо подыскать угол у кого-нибудь из знакомых; здесь, у них, ему жить опасно, ведь всегда могут прийти из полиции, разыскивая Никоса. И Элени стала расспрашивать мать, знает ли она таких-то. Надежно ли у них? Будут ли там заботиться о ее товарище? Не положат ли его спать на полу? Он, мол, изнеженный и избалованный родителями, не привык к этому и может легко простудиться… И вдруг ни с того ни с сего спросила, сколько лет их дочке.
«Может, и это надо знать на всякий случай подпольщику?» — промелькнуло в голове у Мариго, и она невольно улыбнулась.
— Мама, ты смеешься?
— Не знаю, доченька, что творилось со мной раньше. Точно я слепая была или в голове у меня помутилось. Никогда я не задумывалась над тем, что ведь и ты девушка, — ответила Мариго.
За несколько месяцев они наговорились и сблизились больше, чем за всю предшествующую жизнь…
Приход старого полковника поразил Элени, но она и виду не подала. Лицо девушки оставалось холодным и непроницаемым. Она понимала, конечно, что полковник старается спасти сына, и поэтому между ней и Георгосом словно вставала стена. Ей казалось, что она опять маленькая несчастная девочка, которой не терпится дать выход ненависти и презрению, скопившимся в ее сердце.
«Конечно, если он уйдет, уйдет, вцепившись в отцовскую руку, я и слова ему не скажу, — думала она. — Или лучше я плюну ему вслед!.. Нет, я встану у двери и, когда он подойдет, жалкий, пристыженный, плюну ему в лицо. Нет, лучше, пожалуй, мне не трогаться с места».
А что будет потом? До последней минуты с пистолетом в руке будет стоять она у окна. Она не струсит. Самое главное — целиком отдаться своему делу, пожертвовать собой, не сбежать в тяжелую минуту, ухватившись за протянутую тебе руку благоразумия. Она будет биться до последнего. Пули изрешетят ее крепкое молодое тело. И она умрет, полная ненависти и горечи.
Радостное ощущение счастья, потрясшее недавно душу Элени, погасло в ней навсегда…
Все молчали.