154973.fb2
— Я разделяю ваше негодование, — сказал Девет, — но, к сожалению, это ужасная реальность. И мы ничем не можем помочь нашим матерям, женам и сестрам.
— Почему? Нужно нападать на эти лагеря, уничтожать охрану и освобождать заключенных!
— Этого только и хотят англичане, чтобы мы делали такие рейды. Но рядом с каждым лагерем сконцентрированы войска, которые жаждут заманить нас в ловушку и перебить. Рисковать своими людьми я не могу. И потом, если даже мы захватим ближайший к нам лагерь и освободим несколько тысяч человек, далеко ли мы с ними уйдем от преследования? Они истощены, им необходимо продовольствие, медицинская помощь. Потребуется сотни фургонов и повозок, а где их взять? Англичане подло играют на наших чувствах, а наши сердца разрывает боль и бессилие помочь женщинам и детям, умирающим в этих лагерях. И Девет снова склонил на грудь голову. Жана Грандье душил гнев. Мыслимое ли дело: на заре двадцатого века, обещающего развитие всемирного прогресса и гуманности, представители одной из великих держав додумались до такого бесчеловечного изобретения, весть о котором, наверняка, привела все цивилизованное человечество в неописуемый ужас. Какие ультимативные ноты протеста должны уже лететь со всех концов Земли в Лондон от глав государств. Великобританию просто обязаны исключить из всех международных организаций. Объявить ей всеобщий бойкот за такие азиатские средневековые методы ведения войны против маленького белого народа, борющегося за свою независимость. Если бы Жан Грандье мог представить, какие еще кошмары и ужасы ожидают народы Земли в наступающем веке "прогресса, просвещения и гуманности"! Какие концентрационные лагеря будут сооружены в центре Германии и на бескрайних просторах России! Сколько миллионов людей в них погибнет! Пример лорда Китченера стал заразительным. А зараза, как известно, имеет свойство распространяться в виде эпидемии… Девет снова поднял голову и взглянул на Жана. Долго и испытующе, словно оценивая. Потом заговорил:
— Так вот, относительно второй части задания. Точнее будет сказать, она станет первой, если, конечно, вы согласитесь. Я не могу и не смею вам приказывать. Я могу только попросить сам и передать слова Луиса Бота. Он, естественно, имел в виду не вас, а того, кто решится выполнить его просьбу с риском для свободы, а может быть, и жизни.
— Рисковать жизнью мне приходилось неоднократно, генерал, — спокойно сказал Сорви-голова, — излагайте суть вашего задания или просьбы, как хотите. — Недалеко отсюда, под Блюмфонтейном, находится концентрационный лагерь женщин и детей. До него отсюда по прямой около семидесяти километров. Нужно будет проникнуть в этот лагерь и вызволить из плена… внучку президента Крюгера… Жан Грандье удивленно поднял брови.
— Как же внучка президента попала в руки англичан? Ведь, насколько я знаю, вся его семья уехала с ним в Европу.
— Да, но, как видите, не вся. У президента Крюгера — три внучки. Две девушки как девушки: занимались они вязаньем, рукоделием, домашним хозяйством. А вот последняя младшая Жориса — оказалась необыкновенной: она сбежала из дома на войну, переодевшись мужчиной. Такие случаи иногда встречаются: решают девицы повоевать. Но их быстро раскрывают и возвращают в родительский дом. Но Жориса непонятным образом убереглась от разоблачения. Она воевала сначала под Ледисмитом, а затем под Кимберли. Там вместе с армией Кронье она попала в плен. Вот только тут англичане и распознали, что она девушка. Но кто она на самом деле, Жориса не сказала. Ее сначала держали на ферме вместе с захваченными женами бойцов генерала Кронье, а затем, когда Китченер приказал создавать лагеря для женщин и детей, Жорису отправили в этот лагерь. Только тогда выяснилось, что она — внучка Крюгера. У нас в лагере есть осведомитель. Через него мы узнали, что Жориса там. Уезжая в Европу, Крюгер попросил Луиса Бота узнать о судьбе своей внучки. Мы уже предлагали за ее освобождение приличный выкуп. Но англичане, по неведомым нам причинам, не соглашаются. Не соглашаются они и на обмен даже на несколько пленных офицеров.
— А какова же моя конкретная задача? — спросил Жан. — Вы в вашей форме и с вашими документами легко проникнете в лагерь, отыщите там Жорису и по подложному предписанию увезете ее с собой в то место, где будет ждать вас отряд, с которым вы и отправитесь в Трансвааль к Луису Бота с секретным пакетом и внучкой президента.
— А возглавлять этот отряд будем мы, — сказал Пиит Логаан, показывая на себя и комманданта Поуперса.
Они скакали по вельду уже более часа. Небольшой конный отряд, экипированный по всем правилам длительного похода. У каждого имелась вторая запасная лошадь, к седлу которой был привязан мешок с продуктами, фляга с питьевой водой, войлочное одеяло и карабин с сумкой, набитой патронами. На запасной лошади Хаессена висел зачехленный пулемет, а у Отогера две коробки с пулеметной лентой. Кстати, выяснилось, почему замолчал пулемет Хаессена в том бою возле реки. В горячке боя заряжающий Отогер всунул ленту обратной стороной и пулемет заклинило. Отогеру было стыдно до сих пор за свою промашку, и он скакал молча, опустив рыжеволосую, курчавую голову, не глядя по сторонам. Остальные буры тоже были не особенно разговорчивы. Чернобородый Строкер ехал рядом со своим приятелем Пиитом Логааном, с которым они изредка перебрасывались незначительными фразами на африкаанс. Пастор Вейзен двигался чуть в стороне. Его лицо казалось возвышенно-непроницаемым. Только губы еле заметно шевелились, словно Вейзен читал какую-то молитву. Так, скорее всего, и было. В самый последний момент к отряду примкнул полицейский лейтенант Спейч. Он сказал, что решился на этот поход добровольно, но принял он это решение после того, как побывал на приеме у Девета и они долго беседовали. Он старался ехать, как можно ближе к Жану Грандье. То ли его назначили личным телохранителем капитана Сорви-голова, то ли он просто наблюдал за ним. Пока было непонятно. Оживленными казались только французы да горнист Ольгер фан Шейтоф, который, судя по раскрасневшемуся лицу и слегка затуманенным глазам, перед выездом из Моодорпа успел с утра пораньше приложиться к своей фляге, в которой булькала явно не вода. Он несколько раз пытался заговорить с замыкающим движение Эдвардом Фардейценым, но тот с высокомерным выражением на лице односложно отвечал на фразы горниста, труба которого висела у него за спиной. Для чего он взял ее в поход было непонятно. Может, просто не хотел расстаться с любимым инструментом? Возглавлял движение коммандант Поуперс. Правая рука его висела на перевязи, но говорили, что он умело мог стрелять и с левой руки. На левую сторону он и перевесил револьверную кобуру и последнее время частенько поглядывал в бинокль, обозревая впереди бескрайний степной горизонт, покрытый начинающими уже рыжеть высокими травами. В любой момент могли показаться конные разъезды англичан, а столкнуться с ними не входило в планы маленького бурского отряда. Отряд двигался к совершенно определенной цели: в пятнадцати километрах от концентрационного лагеря находилась разрушенная и сожженная англичанами ферма, где отряд будет ждать возвращения капитана Сорви-голова с рискованного и даже, наверняка, смертельного задания. Ведь по законам военного времени переодетый в военную форму противника шпион или диверсант, не мог являться военнопленным и приговаривался к расстрелу. И Жан Грандье был прекрасно осведомлен об этом законе. Но все же он шел на риск. Он привык рисковать. Так уж он был устроен. До фермы оставалось примерно километра два, когда Поуперс заметил в бинокль большой отряд кавалеристов, движущихся по проселочной дороге навстречу бурам. Что это англичане, сомнений не было. Когда они приблизились, в бинокль стали заметны серо-зеленые доломаны и каски с конскими хвостами на макушке. Драгуны. Человек шестьдесят-семьдесят. Они, видно, тоже заметили маленький бурский отряд, и с шага перевели коней на крупную рысь, по ходу движения растекаясь полумесяцем, чтобы взять в кольцо взвод противника. Этого только не хватало.
— Быстрее к ферме! — закричал, привстав на стременах, Поуперс. — В поле они перебьют нас, как куропаток!
Все дали своим коням шенкеля. И началась бешеная скачка. Драгуны находились в полутора километрах от отряда Поуперса, и кони их выглядели свежее. И скакали они налегке, без привязанных к дугам запасных лошадей и поклаже на них. Бурский отряд растянулся длинной неровной цепочкой. Сразу же стали отставать пулеметчики со своим тяжелым грузом. Да и Поль с Леоном, не привыкшие к интенсивной скачке, не могли справиться каждый с парой своих лошадей. Запасные кони на короткой привязи то отставали, то вырывались вперед, мешая основным лошадям ровно и быстро бежать. Расстояние между двумя отрядами неуклонно сокращалось. Драгуны на ходу сняли со спин карабины и открыли по бурам огонь. Пули засвистели над головами преследуемых. Но, как обычно при скачке, меткостью стрелявшие не отличались. Скорее всего, стрельба носила психологическое значение: посеять панику. Но этого стрелявшие вряд ли добились. Они имели дело хоть не с профессиональными военными, но с людьми мужественными. И их не испугало привычное пение смерти. И все же необходимо было что-то предпринимать. Если скачка продолжится в таком же темпе, то избежать открытого боя в чистом поле будет невозможно. А тут у англичан — подавляющее преимущество. С близкого расстояния они не промахнутся и уничтожат весь отряд специального назначения в самом начале похода. Такого развития событий допускать было нельзя. Это прекрасно понимали все. И тогда коммандант Поуперс, скачущий впереди, увидев в стороне небольшую лощину, повернул туда свою лошадь. За ним устремился и весь остальной отряд, скрывшись от глаз неприятеля. Всадники остановились и через минуту, по знаку Поуперса, повернули в обратную сторону, оставив на другом склоне лощины пулеметную засаду, спрятанную в кустах. С пулеметчиками остались Логаан и Шейтоф. Остальные спешились по другую сторону лощины и, укрывшись за крупами лошадей, приготовились к бою. Через несколько минут около сорока английских драгун на полном скаку спустились в лощину и тут же попали под перекрестный огонь. Англичане валились с лошадей под точными выстрелами. Раненых среди них не было. Все они были убиты в течение одной-двух минут. Кони, лишенные седоков, с диким ржанием уносились в степь. Оставшиеся человек двадцать-тридцать из дальней группы окружения, услыхав выстрелы, поспешили на помощь своим. Их тоже встретили дружным ружейно-пулеметным огнем, уложив на месте десятка полтора. Бойня получилась ужасная. По лощине ручьями текла кровь, в которой в беспорядке валялись красивые молодые парни с дырками во лбах и груди. Полю Редону было страшно и отвратительно. Он так же, как и Леон Фортен, ни разу не выстрелил. Сорви-голова обратил на это внимание, но ничего не сказал, понимая состояние своих друзей, впервые попавших на войну. На войне убивают и убивают порой безжалостно. К такому нужно еще привыкнуть. Сам же Жан стрелял без промаха, словно в тире. Англичане успели сделать в ответ всего несколько выстрелов, ранив одну лошадь, да пуля пробила шляпу на голове пастора Вейзена, который, даже стреляя по врагу, читал про себя молитвы, прося у Бога прощения. Разгром английских драгун был быстрым и ужасающим. Оставшиеся в живых десять-пятнадцать человек поспешно повернули своих коней и дали стрекача, потеряв по дороге еще троих, убитых в спину. Победители снова уселись на коней и, стараясь не смотреть на гору трупов, поспешно покинули место боя. Но поехали они не в сторону фермы, а под прямым к ней углом, чтобы сбить с толку удравших драгун, которые остановились на безопасном расстоянии и стали наблюдать за уходящим по вельду бурским отрядом, разгромившим их дозор. Пришлось делать большой крюк. Солнце стояло уже высоко и пекло нещадно. Только широкополые шляпы защищали от палящих лучей. Под копытами коней шелестели высокие травы, которые им доходили до щиколоток. Горизонт впереди, словно мираж, колыхался и растекался в жарком воздухе. Хотелось пить, и кое-кто уже приложился к фляге. Особенно постарался Шейтоф. Он был изрядно навеселе и затянул какую-то протяжную бурскую песню. Буры подхватили ее негромко, но довольно дружно. Французы, не зная слов, помалкивали. Поуперс постоянно оглядывался, и когда англичане исчезли с горизонта, повернул отряд назад к ферме. Он хорошо знал эти места, и потому отправился вместе с отрядом трансваальцев в качестве не то командира, не то проводника. Сперва показались запущенные, поросшие сорняком поля с уцелевшими негритянскими хижинами. В них, естественно, никто не жил — негры давно разбежались. Над полем на небольшой высоте парила пара орлов-падалыциков. Видно, заприметили какую-нибудь дохлятину. Здесь ее сейчас много. Наконец, отряд приблизился к постройкам фермы. Вернее к тому, что от них осталось. Лучше всех сохранился остов большого каменного дома с высокой голландской крышей, покрытой закопченной красной черепицей. Внутри дома все выгорело. Стекла окон лопнули от огня. Стены покрылись черной копотью. Деревянные крыши загонов для скота, зернового сарая и других помещений сгорели и обрушились. Высокая каменная стена в некоторых местах оказалась проломленной. Одна створка больших тяжелых ворот валялась на земле, вторая еле висела на петле. Англичане поработали здесь "на славу". Впрочем, и другие окрестные фермы выглядели не лучше. Тактика "выжженной земли" применялась на практике с усердием и методичностью. Отряд въехал через сорванные ворота и спешился за домом. В дальнем углу двора находился колодец, оказавшийся целым, не засыпанным. И даже сохранилось ведро. Лошади были напоены. Люди умылись и улеглись, расстелив одеяла, на траве в тени дома. Открылись вещевые мешки, появились куски вяленого мяса, билтонга, горбушки ноздреватого маисового хлеба резались ножами. Буры, уставшие после полудневного перехода и кровопролитного короткого боя, закусывали, запивая незамысловатый обед, кто водой, кто кафрским пивом, а кто, как фан Шейтоф, слегка приложился к фляге с самоварным виски, названным в этих местах "зельфхааст". Велась неторопливая беседа. Трансваальцы отдыхали и расположились они здесь надолго, до возвращения капитана Сорви-голова. Если же он не вернется к утру, то коммандант Поуперс отправится с английским секретным пакетом уже без Жана Грандье. Французы и три бурских офицера сидели тесной кучкой. Им нужно было обсудить все детали предстоящей операции по проникновению в концентрационный лагерь. Решили не отправлять Жана одного. Это очень рискованно. Нужна подстраховка. Фанфан высказался сразу в свою пользу:
— Я тебя, хозяин, не брошу. В случае чего — прикрою. Ты же меня знаешь…
— Нет, Фанфан, — прервал его излияния Сорви-голова, — с тобой нас быстро раскусят. Ты слишком молод и совершенно не похож на англичанина. Да и язык ты знаешь через пень-колоду. А акцент. Ты только рот раскроешь, как нас с тобой свяжут. Леон и Поль по тем же причинам тоже отпали.
— Тогда поеду я, — Пиит Логаан достал из вещмешка мундир английского лейтенанта. — Я его заранее припас, предвидя такой оборот.
— Вы знаете английский? — спросил его Жан.
— Почти в совершенстве. Ведь я наполовину англичанин. Я родился в Капштадте. Отец по профессии был горный инженер, женился на дочери бурского фермера, а тот с семьей решил податься в Трансвааль. Отец увязался за тестем. Да так, собственно, захотела и моя мать. Она была очень привязана к своей семье. Долго добирались. Жили сначала здесь, под Блюмфонтейном, затем перебрались в Йоханесбург. Там отец устроился инженером на золотоносный рудник и погиб в шахте под завалом лет восемь назад. Мать умерла за год до войны. По отцовскому пути я не пошел. Стал журналистом. Сначала работал в йоханнесбургском "Обозревателе", затем перешел в газету "Бюргер". Избран фельдкорнетом от центрального дисткрита. Воевал под Ледисмитом, затем был направлен сюда, в Оранжевую республику, в корпус Христиана Девета. — Ну, что же, переодевайтесь, Пиит, — сказал Поуперс, одной рукой раскуривая зажатую в зубах трубку. Потом повернулся к сидящим неподалеку Строкеру и Фардейцену: — Ребята, встаньте на пост. Вдруг англичане пожалуют. Фардейцен недовольно надул губы. Но пререкаться не стал и нехотя отправился к воротам, держа карабин за ствол. Он попал в отряд случайно и считал себя личностью независимой, не подверженной строгой воинской дисциплине. Эйгер Строкер расправил свою густую черную бороду и, улыбнувшись сквозь нее Жану Грандье, отправился в противоположную сторону к одному из провалов. Жаркое южноафриканское солнце перевалило на небосклоне вторую половину своего пути.
Заместитель начальника лагеря лейтенант Генри Ньюмен только что приступил к ужину в своей комнате, расположенной в здании комендатуры. Ему подали ростбиф с бататом и помидорный салат, приправленный сладким перцем и луком. На закуску на столе стоял голландский сыр и рыбные консервы. Для бодрости духа в центре красовалась уже начатая бутылка шотландского виски и кувшин апельсинового сока. Все скромно, по-спартански. Ньюмен был достаточно молод: ему не исполнилось и двадцати пяти лет, и своим недавним назначением он поначалу очень гордился. Пока не стал жить в пределах лагеря. И тогда он каждый вечер стал прикладываться к спиртному. Сейчас, после почти полугода службы на этом посту, необходима уже почти целая бутылка. Иначе нервы не выдержат ежедневно наблюдать за происходящим здесь. С другой стороны, он понимал, что начинает спиваться. Но он все-таки человек, а не бесчувственный чурбан, каким являлся сам начальник Джон Бедфорд. Того ничего не трогало. А он не мог на весь этот кошмар спокойно смотреть. Дети и женщины в лагере мерли, словно мухи. Похоронная команда не успевала копать новые могилы. И неудивительно. Кормили буров тухлой маисовой похлебкой и черствым хлебом. И всего лишь раз в сутки. От такой, с позволения сказать "пищи" загнется и здоровый мужчина, а не то что слабые женщины и дети. Все до двух лет вымерли поголовно. Но, как говаривал главнокомандующий лорд Китченер: "Лагеря — это не место для отдыха. Они созданы для того, чтобы враг сдался". Но буры что-то сдаваться пока не собираются. То в одном месте нападут, то в другом. А командование держит в Блюмфонтейне целую дивизию: ждет, когда Девет придет лагерь освобождать. Только он, конечно, не придет. У него тоже разведка работает будь здоров. Да и куда потом с женщинами и детьми? Так что напрасно они там сидят в полной боеготовности и вызывают каждую неделю Бедфорда на доклад. Вот и сегодня он уехал. Вернется только поутру, а может и к ленчу. Как не хочется делать утренний осмотр. Даже формально. Не пойдет он в этот клоповник. Так какую-нибудь заразу подцепить недолго. Чувствует, напьется он сегодня. В одиночку. И гость куда-то пропал. Видно, опять допрашивает. Неприятный тип, даже отвратительный. Сидеть с ним за одним столом? Нет уж, лучше бы скорее уезжал. И он следом за ним напишет рапорт. Подальше отсюда. Хоть в действующие войска. Ньюмен дрожащей рукой налил почти до краев стакан виски и, расплескивая содержимое по подбородку и столу, влил в себя огненную жидкость, запив ее из другого стакана апельсиновым соком. Сыр был съеден наполовину после первого "захода". Ньюмен дожевал остатки. В голову ударила волна опьянения. Мысли стали путаться и обрываться, как хвосты у ящериц. Нужно было приниматься за ростбиф. Но тут сквозь пелену и гул опьянения донесся далекий собачий лай, хотя сторожевые собаки находились совсем близко: в шагах двадцати рядом с воротами. Может, Бедфорд возвратился? На ночь глядя. В дверь комнаты постучали. Вошел дежурный сержант Фибс. Он щелкнул каблуками своих сапог: — Сэр! К вам двое офицеров. Предъявили документы с подписями самого Милнера и Родса. Я думаю, важные чины. "Инспекция", — промелькнула в затуманенной голове Ньюмена паническая мысль. А он вдрызг пьяный. Выгонят со службы. Ну и пусть! Он сам хотел уходить. Теперь будет конкретный повод.
— Пусть заходят, — махнул он рукой Фибсу. И, когда тот скрылся за дверью, стал прикуривать сигару от керосиновой лампы, забыв откусить кончик. В тот момент, когда сигара все же была раскурена, вошли двое офицеров в широкополых шляпах. Отдали честь. Оба высокие. Один совсем молодой, а другой — лет за сорок. Но молодой, очевидно, был главнее. Он сделал шаг вперед и, говоря с легким акцентом, спросил:
— Вы — начальник лагеря?
— Я его заместитель, — держась одной рукой за край стола, с трудом ответил Ньюмен. — Начальник в отъезде.
— Я - офицер по особым поручениям премьер-министра Капской колонии сэра Милнера, капитан Роберт Смит. Это мой помощник, лейтенант Питер Логан. Вот мое удостоверение и предписание о передаче нам известной вам заключенной с особым статусом для дальнейшего препровождения ее в Преторию к фельдмаршалу лорду Китченеру. Роберт Смит протянул Ньюмену две аккуратно сложенные бумажки. Тот дрожащими руками развернул одну из них. Буквы заплясали перед глазами. Прочесть лейтенант Ньюмен ничего не смог и вернул документы, слегка при этом пошатнувшись.
— Распорядитесь сопроводить нас туда, — сказал капитан, засовывая бумажки в портмоне.
— Фибс! — закричал Ньюмен и снова пошатнулся. В глазах у него двоилось. Вошел и вытянулся во фрунт Фибс. — Проводи господ офицеров к этой… переодетой девке. Они ее забирают с собой. Фибс, а следом за ним офицеры скрылись за дверью. Ньюмен облегченно вздохнул и сел на стул, едва не промахнувшись. "Слава богу, не инспекция", — подумал он, наливая в стакан из бутылки остатки виски… Капитан Сорви-голова и Пиит Логаан вышли за сержантом Фибсом на территорию концентрационного лагеря. Лагерь был огорожен двумя рядами колючей проволоки, между которыми бегали свирепые псы. Над лагерем стоял многоголосый собачий лай. Часовые сидели в будках через каждые сто метров возле пулеметов, направленных стволами внутрь территории. Наверное, боялись побегов истощенных женщин и детей. Этот лагерь был самым крупным в Оранжевой республике. В нем заточили более четырех тысяч человек. Остальные четырнадцать были меньшей концентрации: по полторы-две тысячи. Пламенеющий закат лег на крыши нескольких десятков бараков, сколоченных кое-как из гнилых досок, совершенно не подогнанных друг к другу. В некоторых местах щели оказались величиной с палец, а то и больше. Но сейчас еще лето, а как же здесь жить зимой во время пронзительного ветра и холода? Или англичане надеются, что к этому времени никто уже не доживет?
Едва они вступили на грязную пыльную дорожку, ведущую вглубь лагеря, как из черного провала дверной прорези ближайшего барака показались двое солдат, волочащих за ноги труп молодой женщины. Голова ее со спутанными волосами бессильно болталась по запыленной красноватой земле. Длинная юбка задралась выше колен. Солдаты тащили мертвую женщину, как куль с мукой, вдоль барака и скрылись за углом. Жану Грандье стало не по себе. Муть давящим комом подкатилась к горлу. Жан даже остановился. Он взглянул на Логаана. У того побледнело лицо и сжались кулаки.
— Что, первый раз такое видите? — немного фамильярно спросил сержант Фибс. — Их тут каждый день по десятку подыхает, а то и больше. Закапывать устаем… — Молчать! — заорал на него Логаан, хватаясь за кобуру. Сорви-голова толкнул его в бок. Пиит опомнился и опустил руку. Они пошли дальше, следом за сержантом, который несколько раз опасливо оглянулся на Логаана. За вторым бараком в жухлой пыльной траве сидело несколько детишек лет 6–7 в грязной порванной одежде, исхудалых, со вспученными животами. Они испуганно взглянули на военных и хотели уползти в дверь. Но Логаан подойдя ближе, из вещевого мешка, который он нес с собой, стал раздавать им галеты. Дети сначала боязливо смотрели на печенье, а потом протянули к нему грязные ручонки. А одна девочка, хорошенькая и белокурая, даже сделала неумелый реверанс.
— Спасибо, господин офицер, — тихо пробормотала она, — мы очень кушать хотим. В глазах у Пиита Логаана стояли слезы. Он отдал детям все, что было у него в мешке. Сержант Фибс не посмел ничего сказать. Жан Грандье прекрасно понимал умом, что Пиит ведет себя неосторожно, но сердце его так же сжималось от гнева, боли и сострадания к невинным беспомощным детям, которых цивилизованные варвары лишили домов, уютных мягких постелей, согнали, как скот в один хлев, и морят голодом, чтобы их отцы и старшие братья перестали сопротивляться нашествию этих бандитов на родную землю. Они зашли в третий по счету барак. Сразу же в ноздри пахнуло смрадом. Даже широкие щели в досках не могли его развеять. Почти в полной темноте на двухъярусных нарах сидели и лежали вповалку десятки женщин всех возрастов. Здесь же копошились дети. Совсем маленькие, лет трех-четырех, сидели на руках матерей. Отовсюду раздавался сдавленный детский плач, успокаивающие женские голоса. В дальнем углу барака пели тихую протяжную песню. Слышался надрывный кашель и горестный стон. Видно, кто-то умер.
— Идите направо, — сказал Фибс, — там увидите дверь. Я подожду вас снаружи, здесь такая вонь! И он поспешно вышел из барака. Жан Грандье и Пиит Логаан двинулись в указанном направлении. На душе у обоих было тяжело и муторно. Зрелище, которое они наблюдали, могло бы вывести из равновесия человека еще не потерявшего остатки сострадания к людским бедам. Сколько их случалось на протяжении всей истории человечества. Рушились города, гибли империи. Люди безжалостно убивали людей. Ради своих разбойничьих, злобных корыстных интересов, они без зазрения совести тушили Божью искру одним ударом, одним выстрелом. А могли долго и жестоко пытать: каленым железом, колесованием или просто голодом и холодом. Какая это тонкая изощренная наука — уничтожать себе подобных, особенно слабых и беззащитных женщин и детей. Англичане в этой войне нашли новый метод. Его потом переймут и разовьют до таких масштабов, что то, чему ужаснулись Жан и Пиит, тогда покажется неумелой забавой начинающих дилетантов. Всего-то согнали в лагеря 100 тысяч и умерло в них "каких-нибудь" 26 тысяч, из них "всего" 22 тысячи детей. Разве это цифры?! Потом станут считать миллионами. И никто этому не ужаснется… Дверь оказалась выкрашенной в белый цвет. Она вела за капитальную перегородку, отделяющую дальнюю часть барака. За перегородкой слышался грубый мужской голос, выкрикивающий ругательства. И еще какие-то звуки, похожие на удары. Сорви-голова решительным движением дернул ручку двери на себя. Дверь со скрипом распахнулась, но человек, стоящий к ней спиной, этого не заметил. На нем были надеты галифе цвета хаки, вправленные в яловые сапоги. Но мундир отсутствовал. Одна белая исподняя рубаха с засученными рукавами и широкие подтяжки на плечах, поддерживающие галифе. Левая рука его висела на перевязи, и он усиленно "работал" одной правой, нанося кому-то, заслоненному им, методичные пощечины, при этом требуя у того ответа. Ответом были слабые стоны. Стонала женщина. Сорви-голова не мешкал ни секунды. Он подскочил к истезателю и ударил его ребром ладони по сонной артерии. Тот вскрикнул от боли и грузно свалился на пол. Сорви-голова взглянул ему в лицо и был немало удивлен, когда узнал Френсиса Барнетта. Все повторилось, как тогда, в купе поезда. И удар он нанес в то же самое место. Только тогда он спасал Фанфана. А сейчас? Жан перевел взгляд на того, кто был заслонен спиной Барнетта. Их взгляды встретились. Большие серо-зеленые глаза сидящей напротив девушки были наполнены слезами, болью и искорками уже светящейся радости и надежды на спасение. Лицо ее, в кровоподтеках и синяках, поначалу показалось некрасивым. Да и какая красота в избитом человеке? Девушка была привязана толстой бельевой веревкой по рукам и ногам к тяжелому дубовому стулу, прибитому ножками к полу. Но одежда на ней была мужская: длинные навыпуск брюки и порванная на груди серая рубашка, и если бы не округлость уже сформировавшейся груди, она вполне бы могла сойти за юношу-подростка. Тем более это сходство подчеркивали когда-то коротко стриженные светлые волосы, уже довольно отросшие и вьющиеся золотистыми кудряшками над ушами и на лбу. Что-то очень знакомое мелькнуло в памяти капитана Сорви-го-лова при виде этих золотистых завитков и этих больших серо-зеленых глаз. И они еще больше расширились, когда взглянули на Жана Грандье.
— Это вы? — прошептали разбитые, окровавленные губы девушки. — Мы знакомы? — спросил Сорви-голова и тут же понял, что они в самом деле знакомы. Они воевали бок о бок и под Ледисмитом, и под Кимберли, где была окружена армия генерала Кронье и в плен попали несколько молокососов, в том числе Сорви-голова, Фанфан и Поль Поттер. Но им с помощью канадского капитана Франсуа Жюно удалось бежать. А вот другие остались в плену. В том числе… — Жорис! — удивленно выдохнул из себя Жан. — Да, — тихо прошептала девушка, — это я. Сорви-голова был немного ошеломлен таким открытием. Внучка президента Крюгера служила под его началом, переодевшись мальчиком. Теперь он вспомнил, когда после приема у президента он возвращался по коридору во главе своих молокососов, то на лестничном пролете заметил молоденькую девушку в длинном платье и модной шляпке. Она так выразительно взглянула на него из-под полей шляпы вот этими самыми глазами. А через три-четыре дня, когда вербовка в отряд разведчиков шла уже полным ходом, на сборный пункт пришел высокий, стройный, белокурый подросток и записался в роту под именем Жориса. Жану Грандье и в голову не могло прийти, что Жорис — это девушка, да еще внучка президента Трансвааля. Не догадался он и потом, в круговерти боевой жизни. Жорис почти ничем не отличался от молодых буров. В мужестве и решительности ему отказать было нельзя. Стрелял он метко. Все тяготы военной жизни нес безропотно. А ведь в армии буров было очень много женщин и детей. Особенно у Кронье. Потому-то он не сумел вырваться из окружения. Помешал огромный обоз, семьи и скот. Но Жорис или Жориса предпочла воевать, а не варить похлебку. Сорви-голова ножом разрезал веревки на руках и ногах Жорисы и помог ей подняться со стула. Пиит Логаан поддержал ее с другой стороны. Девушка попыталась улыбнуться своим спасителям разбитыми губами.
— Мы пришли за вами, — сказал Жан, — нужно поскорее выбираться из лагеря. Нам предстоит длинный путь. В Трансвааль к Луису Бота.
— Давай его привяжем к стулу пока не очухался, — предложил Сорви-голова, поглядев на Барнетта. — Опять он встал на моем пути, а убить не могу, безоружного и беспомощного…
Засыхающие высокие травы вельда стелились под копытами лошадей лентами бурого серпантина, пересыпанного красноватой пылью. Солнце пекло нестерпимо, и только широкополые шляпы спасали от его испепеляющих лучей. Февраль — самый жаркий месяц в здешних местах. Природа готовится к приходу осени и проливает на землю зной и сушь. Речки, и без того в этих местах не полноводные, почти окончательно мелеют и превращаются в мутные ручьи, лениво текущие между высоких берегов, поросших чахлыми кустарниками. В рощицах с увядшей листвой прячутся от жары павианы — хитрые, жадные и наглые обезьяны. Антилопы наоборот предпочитают жаркие просторы вельда. Здесь им еще есть, где пастись, и они осторожно передвигаются небольшими группками, боясь попасть на глаза львицам или леопарду. Но тех в этой местности сейчас очень мало. Эхо войны распугало дикое зверье и оно ушло на восток, в сторону отрога Малути, ближнего хребта Драконовых гор в Басутоледе. Только стаи больших пятнистых гиен, называемых здесь "тигровым волком", безбоязненно бродят по окрестностям в поисках добычи. При отсутствии крупных хищников они чувствуют себя хозяевами оранжерийской степи. Но все же близко к конному отряду, скачущему на северо-восток по бескрайнему вельду, гиены не приближаются. Они только издали наблюдают за этими всадниками, некрупной рысью двигающихся вместе с запасными лошадьми в сторону истока реки Ка-ледон, берущей начало в горах на границе Оранжевой республики и Наталя. Их путешествие длится уже двое суток, а добраться до пункта своего назначения они предполагают дней за шесть-семь. Целая неделя скачки по степи и вдоль склонов Драконовых гор, для того чтобы попасть в лагерь армии генерала Луиса Бота под Эрмело у озер Крисси в самом центре истока реки Вааль. Впереди на буром жеребце скачет коммандант Поуперс. Правая рука у него так и висит на перевязи. Кобуру он передвинул на левую сторону и она у него всегда расстегнута. Широкая седая борода взлохмачена, но глаза из-под густых бровей зорко смотрят вдаль. Хотя Поуперс и выслал дозор — в него отправились Логаан и Строкер — лицо его неспокойно. Крупных сил захватчиков в этих пустынных местах, очевидно, нет. Что им здесь делать? Но какой-нибудь разведывательный отряд вполне может проникнуть и сюда. Расслабляться нельзя. Глаз и ухо нужно держать востро. Вот Поуперс и вглядывается вдаль и по сторонам. Мало ли чего? За ним следом едут четверо французов. Вид у Леона, а особенно у Поля усталый: весь день с небольшими привалами скакать по жаре… но они стараются держаться непринужденно и иногда весело переговариваются между собой. Частенько в разговор "встревает" Фанфан и со знанием знатока что-то рассказывает своим новым друзьям, проводя рукой по окрестностям. Жан Грандье едет рядом с Жорисой. Та уверенно держится в седле. Брюки она вправила в короткие замшевые сапоги со шпорами. Рукава у рубашки засучены. Под мышками выделяются темные пятна пота. На свою белокурую голову Жориса надела тоже мужскую шляпу. На луке седла лежит короткий маузеровский карабин. За спиной скатанное одеяло и замшевая куртка, уже изрядно потертая на рукавах. Избитое лицо стало постепенно заживать, благодаря стараниям пастора Вейзена, который едет в основной группе буров вместе с Шейтофом и Фардейценом. Полицейский лейтенант Спейч скачет чуть в стороне. Пуговицы своего синего мундира он расстегнул почти по пояс и подставил волосатую грудь встречному ветерку. И все же по его лицу текли тоненькие струйки пота, и он частенько прикладывался к фляге с водой, чтобы унять сухость во рту. Замыкали кавалькаду пулеметчики Хаессен и Отогер. Видно было по всему, что тяжелый пулемет тяготил Хаессена. Он недовольно хмурил брови и иногда пощипывал темно-русые усы. Бороду он не носил, но усы имел солидные, щегольски закрученные вверх. Отогер понуро скакал на рыжеватой тонконогой лошаденке, придерживая ее бока стоптанными и какими-то несуразно большими сапогами. Его лохматая ярко-оранжевая шевелюра и худое, заросшее щетиной лицо выражали полное безразличие к своей персоне. За собой он не следил. Сапоги и шляпу с огромными полями не чистил. Брюки из грубой материи на коленях засалились и покрылись степной пылью. Но он ее не стряхивал. Зато Эдвард Фардейцен был вылощен, как лондонский денди, и даже благоухал каким-то вонючим одеколоном, напрочь отбивающим запах пота. Он чему-то полупрезрительно улыбался, поигрывая на солнце своим золотым перстнем и иногда оценивающе поглядывая на едущую чуть впереди Жорису. Жан тоже изредка бросал взгляды на девушку. Он все никак не мог представить, что всего лишь год назад не отличал ее от парня, хотя сейчас, даже на поверхностный взгляд, ничего общего с мужчиной Жориса не имела. Или ему это так казалось, когда он узнал, кто она. Они с Логааном беспрепятственно вывезли Жорису из лагеря. Заместитель коменданта Ньюмен был настолько пьян, что даже не смог выйти проводить их до ворот. Провожал сержант Фибс. На ферме их уже с нетерпением ждали и, переночевав, с восходом солнца отряд двинулся в свой длинный и опасный путь. Предстояло за неделю преодолеть почти пятьсот километров. И это путешествие, конечно, не покажется легкой прогулкой. В первый день очень торопились. Ждали погони. Ведь наверняка, пришедший в себя Барнетт, должен ее организовать. Но этот день прошел, как ни странно, без происшествий, почти в непрерывной и утомительной скачке. Но никакой погони не наблюдалось. Что настораживало Сорви-голову, да и остальных, наверное, тоже. Только один Ольгер фан Шейтоф казался беспечным и даже веселым. Причина его веселья была хорошо известна, но удивительно, как в таком виде и на жаре он оставался бодрым и твердо держался в седле. На ночлег остановились в рощице серебристой акации на берегу полузасыхающего ручья. Напоили лошадей и с закатом легли спать, завернувшись в одеяла. На часах попеременно стояли Фардейцен, Строкер и Отогер. Каждый по полтора часа. Утомленный долгой изнурительной скачкой Жан быстро уснул неподалеку от Жорисы, только успев ей пожелать спокойной ночи. Спал он без сновидений и внезапно проснулся, словно его выдернули из сна. Над вельдом стояла теплая ночная тишина. Небо сияло множеством ярких звезд. Дул легкий прохладный ветерок, шевеля листьями акаций. В глубине рощи иногда фыркали спящие кони. Жан лежал на спине и смотрел в темное искрящееся звездами небо. Он находился в каком-то странном полубессознательном состоянии, хотя обрел после сна яркость зрения и слуха. Но тела он своего словно не ощущал. Оно находилось где-то в стороне от зрения и слуха. И зрение устремилось в небосвод. Жан видел звезды так четко и так близко впервые в жизни. Он будто чувствовал их теплый, мигающий свет на своих зрачках. Он скользил взглядом по переливчатым огонькам, пока не остановился на четырех маленьких звездочках, образующих неправильный ромб. Взгляд замер, не отрываясь от их слабого, по сравнению с остальным звездами, свечения. Да, это было непонятно, необъяснимо. Почему среди множества звезд взгляд выбрал эти четыре, в общем-то, невзрачные и не очень яркие? Но объяснить себе Жан не мог и не желал никаких объяснений. Он просто смотрел, не отрываясь, завороженно и вдохновенно. Он словно прикоснулся к тайне мироздания. В голове у него вдруг прозвучали стихи, прочитанные накануне Пиитом Логааном, когда они возвращались вместе с Жорисой из лагеря на ферму. Настроение у Пиита после увиденного было ужасное. Он долго ехал молча, не обращая внимания на молодых людей, и глядел в ночное звездное небо. И вдруг негромко стал читать стихи:
Жан Грандье смотрел, не отрываясь, на Южный крест и вдруг звезды потускнели перед его глазами, непонятным образом превратившись в далекое женское лицо. Черты лица Жан не разглядел, но звезды, превращенные в глаза, запомнил. Видение длилось всего несколько мгновений. Звезды снова обрели реальность. И внезапно между ними четырьмя вспыхнула еще одна, пятая: красная, жгуче-огненная, похожая на каплю раскаленного металла или каплю горячей крови, разбрызганную на поверхности небосвода. Красная кровавая звезда озарила багряным светом окрестности и медленно потухла, не оставив следа. Только перед отраженным взором еще некоторое время пылал ее тревожный отсвет. Потом Жан Грандье снова уснул со щемящим чувством какой-то неведомой тоски. И весь следующий день он ехал по степи с этим смутным ощущением, конкретного объяснения которому дать не мог. Местность между тем к вечеру постепенно менялась. Все чаще в степи попадались рощицы и перелески, стоящие на небольших возвышенностях и окруженные высокими термитниками. Жухлая трава приобрела свежий, зеленый оттенок. Ручьи и речки, встреченные в пути, казались более полноводными. Возвышенности постепенно переходили в холмы, обросшие кустарником. Вдалеке за холмами паслись стада антилоп и буйволов с телятами. Фан Шейтоф предложил даже устроить на них охоту. Но Логаан и Поуперс не разрешили. Время терять было нельзя. Они должны успеть вовремя передать документы Луису Бота. Питались пока на привалах из запасов, взятых в Моодорпе. Но они постепенно заканчивались, и естественно было через день-другой пополнить запасы дичью. Когда солнце позади стало медленно опускаться за степной горизонт, на его противоположной стороне показались верхушки гор, покрытых зеленой растительностью. Еще через час путешественники остановились на ночлег на берегу быстрой и почти по-горному шумной реки Каледон, несущей свои воды на юг, к реке Оранжевой. На другом берегу Каледона была уже территория английского Басутоленда. Но никаких постов англичан поблизости Поуперс не заметил, сколько не вглядывался в свой бинокль. Решили на всякий случай расположиться в широкой лощине метрах в двухстах от реки, чтобы не привлекать внимания с противоположной стороны. Костер разжигать не стали. Поужинали всухомятку, запивая водой из фляг. Фан Шейтоф поделился содержимым своей фляги со Строкером и они, сидя на траве, еще долго о чем-то беседовали вполголоса, прихлебывая из фляжного горлышка. Хаессен и Отогер расположились чуть в стороне. Пулеметчик сразу завалился спать, укрывшись одеялом. Ему нужно было идти на пост под утро, в самый "сонливый" час, и он решил выспаться до этого. Отогер сам напросился у Поуперса в ночной дозор, ссылаясь на бессонницу. И в самом деле, он не спал и сидел, прислонившись к стволу вавилонской акации, надвинув на лоб шляпу. Из-под полей шляпы он смотрел куда-то в надвигающую тьму и курил самокрутную сигарету, пуская дым себе под ноги. Фардейцен укладывался спать основательно. Он после ужина почистил зубы мятным порошком при помощи щетки, выкурив предварительно вечернюю трубку. Затем снял свои шнурованные высокие ботинки и тщательно вымыл в ручье ноги, побрызгав их одеколоном из бутылочки. Надел на ноги запасные носки, улегся под одеяло, накрывшись им с головой, чтобы не беспокоили москиты. Поуперс, Логаан и Спейч перед сном провели небольшое совещание. При свете припасенной для этого случая свечи проложили по топографической карте маршрут на следующий день. Отряду необходимо было преодолеть километров шестьдесят вдоль уступов Драконовых гор, вплоть до границы с Наталем, обойдя с востока небольшой городок Гаррисмит, где наверняка расположен английский гарнизон. Пастор Вейзен долго молился, стоя на коленях возле ручья, втекающего в Каледон. Затем тщательно умылся, благословил своих друзей-соратников и лег спать, сложив руки крестом на груди. Французы тоже совершили омовение в ручье. Утомленные долгой изнурительной дорогой, Поль и Леон заснули почти мгновенно. Фанфан пристроился рядом с Жаном, но словоохотливостью в этот вечер не отличался. Они перекинулись парой фраз и Фанфан "завалился на боковую", как он выразился перед отходом ко сну. Жориса что-то долго не возвращалась. Она ушла в сторону реки, и Жан Грандье стал беспокоиться о ней. Некоторое время он еще сидел на своем одеяле, ожидая девушку, но потом все же поднялся и, мягко вступая по траве, медленно пошел в ту сторону, где скрылась Жориса. Он шел осторожно, внутренне смущенно и как-то даже робко, но беспокойство пересиливало эти чувства. Лощина, поросшая кустами и одинокими ивами, стрекотала множеством кузнечиков. На ближайшем дереве на одной пронзительной ноте гудела цикада. Воздух был прохладен и свеж. Чувствовалась близость реки и гор. В стрекотание кузнечиков вплетался размеренный шум Каледона. Жан вышел к его каменистому берегу, раздвинув кусты и спугнув при этом какую-то ночную птицу, которая, рассекая крыльями недвижный воздух, на низком полете умчалась в сторону гор. А из-за них показался полный диск луны, свет которой медленно окрасил ночную тьму в призрачный голубовато-золотистый цвет. И в этом свете на берегу реки стояла обнаженная девушка, заложив ладони рук за голову и подставив стройное тело вечерней речной прохладе и лунному свету. Жан замер, так и не опустив ветку кустарника, за которым стоял. Волна смущения ударила в голову, но он почему-то не отвел взгляда от Жорисы, хотя моральные правила должны были заставить его отступить назад. Но он смотрел, смотрел, не отрываясь, как девушка, постояв в такой позе еще несколько минут, медленно вошла в речную воду и, присев, стала плескаться возле берега, не решаясь, очевидно, заходить слишком далеко. И в самом деле, в центре реки течение было довольно сильным и наверняка холодным. Жориса купалась в реке, освещенной лунным светом, и Жан следил за ней из-за кустов стыдливо и трепетно. Но, как оказалось чуть позже, за купающееся девушкой наблюдали еще два глаза. Злобные и ядовитые. Они следил за ней из-за прибрежного камня, все больше распаляя длинное чешуйчатое тело. Тело это свернулось в клубок за камнем, а над его поверхностью поднялась тупая глянцевая голова, изо рта которой раздвоенной молнией вылетал длинный язык, а на затылке раскрылся кожаный капюшон — явный признак агрессивного раздражения черной африканской кобры. Обычно кобра не нападает первой на людей, но тут, видно, обстояло иначе. Жориса своим купанием невольно вторглась в охотничьи угодья этой страшной ядовитой змеи. Черная африканская кобра, в отличие от своей азиатской родственницы, часто селится возле водоемов и промышляет не только охотой, но и рыбалкой. И, в основном, рыбачит по ночам, хватая спящую рыбу, потерявшую в темноте подвижность. Жан заметил голову змеи совершенно случайно. Жориса уже выходила из воды к своей одежде и наклонилась за полотенцем, когда тоже заметила готовую к прыжку кобру. Девушка замерла, в ужасе глядя на пресмыкающееся. И эта неподвижность спасла ей жизнь. Если бы она вскрикнула или дернулась, кобра бросилась бы на нее, не раздумывая. А через мгновение в ночном воздухе раздались подряд два выстрела. Готовая к укусу голова змеи отскочила от шеи и плюхнулась в воду. Жориса на обессиленных ногах опустилась на полотенце. Жан спрятал револьвер в кобуру и застыл в нерешительности, не зная, как себя вести. Подходить к обнаженной девушке он не посмел, но и оставлять ее одну тоже не хотел. И тогда он окликнул ее:
— С вами все в порядке?
— Да, — тихо ответила девушка, оглядываясь на кусты.
— Одевайтесь, — сказал Жан, — я подожду вас. Он отвернулся, но что-то внутри его так и порывало снова взглянуть на Жорису. Но он подавил в себе это желание. Раздались шелестящие шаги. Раздвинулись кусты. Жориса подошла вплотную и вдруг быстро и неумело поцеловала Жана в щеку. Влажные волосы ее пахли свежестью и мылом.
— Спасибо, — сдавленным голосом сказала она. У Жана вспыхнуло лицо. Он смутился, может быть, впервые в жизни. И внезапно ему захотелось обнять девушку и прижать к себе. И тоже… поцеловать. Но, возможно, этот ее поцелуй только знак благодарности за спасение от смерти. И только. Жан подавил в себе и это желание, хотя оно распирало его душу. Со стороны лагеря послышались шаги приближающихся людей. И вскоре в поле зрения появились три темных фигуры с винтовками на изготовку. Спейч, Логаан и Строкер подошли вплотную. На их лицах читалась тревога.
— Что случилось? — спросил Пиит. — Кто стрелял?
— Я, — ответил Сорви-голова и вкратце рассказал о происшествии, опустив подробности.
— Как бы эта стрельба не растревожила англичан на той стороне, — озабоченно сказал Спейч.
— Если они там есть, — добавил Строкер.
— Я думаю, не полезут они через речку, — рассудил Логаан. — Глубина здесь на середине изрядная, да и течение…
— Все же нужно последить за тем берегом, — озабоченно сказал Спейч. — Мы здесь останемся, а вы отведите Жорису и успокойте ее, — Логаан дотронулся до руки Жана. Тот понимающее кивнул и взял под локоть девушку… В лагере спали только французы, которых, видно, нельзя было разбудить даже выстрелом из пушки. Фанфан громко заливисто храпел, лежа на спине. Буры были на ногах и готовые к любому повороту событий. Жан их успокоил, но все равно, пока не вернулись трое дозорных, никто не лег спать. На той стороне реки не заметили никакого движения. Значит, посты англичан, скорее всего, отсюда далеко. Постепенно все вошло в нормальную ночную колею. На часы встал Хаессен, которого под утро должен был сменить Отогер. Жан и Жориса долго не могли уснуть. Они лежали рядом, в каком-нибудь метре друг от друга. Жан слышал тихое дыхание девушки, а перед глазами все стоял ее обнаженный силуэт, освещенный лунным светом. Что с ним происходило, Жан не понимал. Раньше он думал только о приключениях, борьбе и славе. Им владели возвышенные, благородные чувства солидарности со слабыми и угнетенными. Он готов был отдать свою жизнь во имя этой борьбы. Но с появлением Жорисы какое-то другое, непонятное, но манящее чувство все сильнее и сильнее стало "сосать" душу. И он не мог его пересилить или отогнать. И надо признаться, он этого и не хотел. Сейчас он хотел дотронуться до ее руки и снова почувствовать на щеке поцелуй. И Жану от этого желания было и страшно и сладостно. Рука его сама, помимо воли, выскользнула из-под одеяла и двинулась в сторону лежащей на спине девушки. И вдруг пальцы встретились с тонкими трепещущими пальцами. Ладонь соединилась с ладонью. Они молча лежали, держась за руки и не решаясь ни на что другое. Они смотрели в звездное небо. И снова над их головами сиял Южный Крест. И они уже вдвоем смотрели на него, не отрываясь. И вдруг, как и в прошедшую ночь, между золотым звездным ромбом вспыхнула кровавая красная звезда. Она висела несколько секунд, а потом погасла, словно ее кто-то сдул с ночного небосклона. Жану стало не по себе. И тут же он почувствовал голову Жорисы на своем плече. Дрожь пробежала по его телу, и он ощущал, что девушка тоже вся трепещет. Он повернул к ней лицо. Глаза Жорисы были закрыты. Дышала она часто и прерывисто. Губы заметно подрагивали. Что-то толкнуло Жана. Он прижался своими губами к девичьим. Поцелуй получился неудачным. Да разве был у него опыт? Жориса ответила также неумело, но голова Жана тут же закружилась. И он, чуть не задохнувшись, снова поцеловал трепещущие губы Жорисы. Так они целовались несколько минут, уже по-настоящему обнявшись, но еще прикрытые каждый своим одеялом.
— Я люблю тебя, — тихо, с трудом выговорила Жориса.
Жан поначалу не понял фразы. Он опять поцеловал девушку в губы.
— Дай мне сказать, — вдруг решительно прошептала она. — Я люблю тебя уже давно. Ты мне очень понравился тогда… у дедушки, когда я тебя увидела на лестнице. И решила записаться в твой отряд. Но ты меня не замечал. Принимал за мальчика. А ты для меня стал всем! Понимаешь? Я за тебя умру, если надо… — и вдруг замолчала. Жан приподнялся на локте и взглянул на Жорису. У нее из глаз текли слезы. — Я, наверное, дура, что тебе все рассказала, — всхлипывая, проговорила она. — Теперь ты меня станешь презирать. Женщина не должна открывать своих чувств первой. Жан не знал, что ответить. Он только молча, с нахлынувшей на него нежностью, принялся целовать соленое от слез девичье лицо.
К середине четвертого дня путешествия отряд расположился на привал возле самого истока Каледона, вдоль берега которого всадники скакали с раннего утра. Их путь лежал в узкой речной пойме, с обеих сторон окруженной горами. Слева, по ходу движения, они были невысоки и почти до самого верха обросшие растительностью. Зато справа поднимались высоченные уступы гор Малути с сияющим на солнце снежным пиком Шампейн-Касл. Эта гора виднелась отовсюду, хотя до нее от Каледона целых тридцать километров. Но почти три с половиной километра высоты. Такое зрелище впечатляет. Поль Редон с восторгом в глазах то и дело поглядывал на снежный пик. Это третья по величине гора в Южной Африке. Выше ее только пик Табана и гора Монт-о-Сурс, да и то всего на 23 метра.
Им еще предстояло увидеть и его. Обе горы расположены неподалеку и составляют главную часть хребта южной части Драконовых гор. Именно отсюда берет свое начало великая река Южной Африки Оранжевая. Поль, сидя на лошади, записывал в блокнот карандашом свои впечатления. Он вел дневник путешествия и твердо решил по возвращении во Францию написать об этом книгу. Леон Фортен просто любовался природой. Для него, ученого узкой специализации, больше подходила лаборатория с колбами и реактивами в них, чем горные отроги и бурные реки. Но за последние два года он успел побывать и в Северной Америке и вот здесь, на Юге Африки. И для него открылась красота Земли. Вот только бы не было на ней войн и людских страданий. Замыкали движение Фанфан и наша влюбленная пара. Жан и Жориса ехали рядом, хотя идущая вдоль берега реки тропа была достаточно узкой и лошади шли по ней буквально бок о бок. Впрочем, их седокам этого и было нужно. Они ехали, держась за руки и смотря друг другу в глаза. Чувств они своих не скрывали, что в общем-то видели все участники кавалькады. Буры добродушно посмеивались в бороды. Только один Пиит Логаан иногда внимательно и грустно поглядывал на молодых людей через плечо и о чем-то вздыхал. Да и Фанфан почему-то потерял свой обычный оптимизм и веселость и сидел в седле, понурив голову. Когда остановились на привал на небольшой поляне, Фанфан расположился рядом с Полем и Леоном, демонстративно отвернувшись от Жана и Жорисы. Но Жан Грандье не замечал поведения своего приятеля. Он был целиком и полностью занят Жорисой. Он ухаживал за ней, помогая сойти с лошади, хотя девушка имела неплохие навыки езды верхом за время боевых действий в эскадроне Молокососов под личиной Жориса. Но сейчас прошлое словно было забыто и прежняя, переодетая в мужчину "амазонка" вдруг превратилась в хрупкую и почти беспомощную девушку, доверяющую себя своему возлюбленному. Жорисе, видно, самой нравилась эта новая для нее роль и она играла ее, хотя и неумело, но искренне. Но Жан никакой роли не играл. Он весь был поглощен вспыхнувшим в нем первым чувством, которое кипело в сердце горячей лавой. Вулкан любви прорвался сквозь корку юношеских амбиций и комплексов. Несмотря на то, что Жан Грандье был развит не по годам не только физически, но и умственно, в психологическом плане он во многом оставался на своем возрастном уровне и потому часто намеренно глушил в себе нарастающий прилив гормонов, направляя их призывный клич на поле битвы к жажде подвигов и приключений. Но вот прежний Молокосос Жорис превратился в юную и достаточно симпатичную Жорису и судьба свела ее со своим бывшим командиром, в которого она была влюблена. И Жан ответил любовью на любовь. Он ее внутренне жаждал. И весь его героизм, вся его бравада померкли перед вечным человеческим чувством. На привале они вместе с Жорисой пошли умываться к реке. Пили ее чистую горную воду. После разгоряченного движения они наслаждались прохладным покоем и радостным чувством близости друг с другом. Их лошади тоже пили, стоя рядом, пофыркивая от наслаждения утоляемой жажды. Жан скинул мундир и сапоги, и они с Жорисой, взявшись за руки, стали бродить по воде рядом с берегом, ощущая ступнями мелкую речную гальку, изредка поглядывая друг на друга и при этом чему-то улыбаясь. Теперь Жориса в глазах Жана казалась просто невероятно красивой. Ее избитое Барнеттом лицо совершенно зажило и покрылось легким загаром. Короткие светлые волосы еще более удлинились и закудрявились, что умиляло Жана. Серо-зеленые глаза смотрели на него влюбленно и преданно. А под мужской, расстегнутой на верхние пуговицы рубашкой выделялась упругая и довольно полная грудь, от близости которой у Жана сдавливало дыхание и кружилась голова. Стоя по щиколотку в воде, они стали целоваться, все плотнее прижимаясь, и обоим от этих объятий и поцелуев было волнующе-сладостно. Между ними еще стояла последняя грань. И они хотели и боялись преодолеть ее. На том берегу узкой реки, возле самого подножья холмов, быстро переходящих в горы, простирался луг, покрытый цветами. Над цветами порхали бабочки. Жан вброд перешел речку и принялся рвать благоухающие цветы. Насобирав их целую охапку, он вернулся к Жорисе, и она благодарно погрузила свое лицо в огромный бархатистый букет. Так они и возвратились на стоянку, где буры на костре уже поджаривали какое-то животное, убитое в отсутствие наших влюбленных. Возле вертела хозяйничал Ольгер фан Шейтоф. Это он и убил зверя, который оказался большим африканским муравьедом. Буры называют его "аарт-варк>>, что значит "земляной поросенок". Хотя на свинью он мало похож. Если только немного рылом. Мясо у него очень вкусное, правда, чуть-чуть отдающее муравьиной кислотой. Шейтоф обнаружил его случайно возле термитника, где "поросенок" лакомился своим основным деликатесом — муравьями. Как он появился там днем — не совсем понятно. Ведь муравьеды выходят за добычей, в основном, ночью. Наверное, сильно проголодался. Это его и погубило. Увидев Жана и Жорису с букетом цветов, все сидящие возле костра, невольно заулыбались. Мрачным остался только Фанфан, да Фардейцен, покуривая свою трубку, скосил глаза на появившуюся пару и не улыбнулся. Отогера поблизости не было. Он опять стоял на часах. Влюбленных пригласили к трапезе, которая вот-вот будет готова. Они уселись рядом с Леоном и Полем. Леон дружески обнял Жана за плечи и прошептал на ухо: "Я одобряю твой выбор. Марта бы со мной согласилась". "Спасибо", — также шепнул ему на ухо Жан. Между тем "поросенок" уже покрылся розовой корочкой и испускал довольно аппетитный дух. После надоевшего всем за трое суток билтонга, вид жаркого вызывал повышенный энтузиазм. Шейтоф хотел было открыть часть "неприкосновенного запаса", хранящегося во фляге на запасной лошади Поуперса. Но коммандант строго пресек эту попытку.
— Вы что с ума сошли! Разморит всех. Как дальше поедем? Начинается самый трудный участок. Нужно к вечеру успеть к Вильге.