18637.fb2
- Когда первый раз увидела - не была уверена. А сейчас... Что-то произошло с вами. Знаете, - она опять взяла его за руку и смущенно улыбнулась, - вы с Лизой чем-то похожи. Как отец и дочь. Правда. Вероятно, поэтому вы так легко сошлись.
- Похожи внешне?
- Нет, здесь вам с Виктором Ивановичем Бобровым конкурировать не стоит, - засмеялась Наталья Михайловна. - А может, чтобы человек стал тем, кем он должен быть, с ним должна произойти беда? Шучу.
В прежние времена Киреев на эти слова ответил бы: "А в каждой шутке есть доля правды", но сейчас ему не хотелось быть банальным. Он молчал. Молчала и Наталья Михайловна. В метро им опять нужно было ехать в разные стороны. Киреев бережно, почти нежно пожал протянутую ему руку.
- Спасибо за то, что познакомили меня с Лизой. Спасибо за поддержку. Давайте обязательно сходим к бобренку на день рождения. Если я буду жив, конечно.
- Куда вы денетесь? А с операцией решили что-нибудь? Лечитесь?
- Сегодня об этом не будем, хорошо? Не обижайтесь, но если бы вы знали, как приятно об этом не думать.
- Я знаю.
- Еще раз спасибо - и уезжайте. Ваши мужики вас ждут, а уже поздно. Внезапно она качнула головой. Глаза были опущены.
- Я что-то не то сказал? - встревожился Киреев. - У вас неприятности?
- У меня - ничего.
- В каком смысле?
- В самом прямом. Приду домой, а в доме тишина. Одни фотографии со стен на меня смотрят.
- Фотографии? Чьи?
- Мужа и сына. Год назад мы машину купили... Несколько лет копили. Счастливы были - не передать. К морю поехать хотели...
- Наталья Михайловна, я ведь не хотел...
- Ничего. Сейчас боль глуше стала. Тоска острее, а вот боль - глуше.
- Они... погибли?
- Коля с Илюшей? Ехали мы на дачу, под Звенигородом. Коля что-то хотел мне сказать, я не расслышала. Он обернулся и... Машину вынесло на встречную полосу... До сих пор не могу себе простить, что села на заднее сиденье, а Илюшку вперед посадила.
- Ему сколько было?
- Тринадцать... Неожиданно для себя Киреев поклонился Наталье Михайловне в пояс, а затем, ничего не говоря, не прощаясь, поспешил прочь.
Глава девятая
Иванов Григорий Романович, он же Гришаня, он же Барсук, сидел на кухне у своей старинной приятельницы Юльки и изливал ей душу. Вообще-то в настоящий момент Гришаня, как он сам выражался, "крутил любовь" с другой девушкой, но вчера, после похорон Владимира Николаевича, ноги сами привели его сюда. Разумеется, был риск кого-нибудь здесь встретить, как никак они не виделись почти полгода. Но, с другой стороны, Гришаня, будучи убежденным холостяком, имел удивительное свойство: он умудрялся тихо, без ссор, истерик покидать своих возлюбленных, а потом, так же тихо вновь появлялся на горизонте. Из всех его приятельниц Юлька была самой умной, или, как он сам говорил, "с понятием баба". Правда, это Гришаня понял, только оставив ее.
- Переночевать пустишь? - без лишних предисловий, стоя у порога, спросил Григорий.
- И всего-то? Если только переночевать - иди в гостиницу. Вот девка, даже бровью не повела, будто вчера последний раз виделись.
- Ты же знаешь, я ни от чего не откажусь. - Гришаню было тяжело смутить. Он отодвинул Юльку в сторону и прошел в комнату. - Ты одна?
- А ты не слыхал, я два дня как замуж вышла. Сейчас муж с работы придет.
- Болтаешь. Кому ты кроме меня нужна?
- Так уж и никому? Юлька сделала вид, что обиделась, но Гришаня понял, что, во-первых, мужским духом в квартире Юлии Антоновны Селивановой не пахло, а во-вторых, что он прощен. У нее была черта, которая очень нравилась обычно сдержанному и неразговорчивому Иванову: Юлька, несмотря на то, что любила поприкалывать, умела хранить тайны - и свои, и чужие. В отличие от абсолютного большинства других женщин. В его теперешнем состоянии это было важно. Будучи "бабой с понятием", молодая женщина сначала накормила гостя, затем постелила ему постель, не забыв сама лечь туда. Утром вновь накормила и лишь затем, вымыв посуду и сев напротив него, сказала:
- Ну, рассказывай. Вижу, что-то ломает тебя. Правильно, что ко мне пришел. Это вы, мужики, думаете, что баба только для постели нужна или детей рожать. Рассказывай. И он стал рассказывать. О том, как убили Воронова и погиб хороший парень, его сменщик Пашка Воробьев, у которого двое детишек осталось. И еще о том, что он, Гришаня, вроде бы радоваться должен: в тот роковой вечер ему с хозяином рядом находиться было должно, но проклятый радикулит скрутил и - "я дома три дня провалялся, а тут включаю телевизор, а там такое". Болит все равно душа, болит. Будто и Ворона предал, и Пашку подставил.
- Это ты брось, Барсук, - перебила его Юлька. - Ты первым делом должен был в церковь сходить, Богу свечку поставить. Считай, что ты второй раз родился... А спина-то как, болит?
- Вроде бы лучше. А что?
- Да так, просто о здоровье справилась... А ведь никакого радикулита у тебя и в помине не было. Юлька отхлебнула из бутылки пива и, усмехаясь, посмотрела прямо в глаза Гришане.
- Почему это не было? Я и справку могу показать. - Иванов разволновался. - Ты на что намекаешь?
- Да ни на что. Мы с тобой, Барсучок, в постели не в шахматы играли. Уж как ты кувыркался акробат, ни дать ни взять. А я же не зря почти семь лет массажисткой проработала, кое в чем соображаю. После приступа радикулита так не кувыркаются, дружок. Гришаня рассвирепел.
- Ты, в натуре, хочешь сказать, что я сейчас тебе лапшу на уши вешаю?
- Именно это и хочу сказать. - Юлька вновь пригубила пива и стала смотреть на него еще наглее. А справку свою ты у Дмитрича за бутылку достал. Угадала? Ты здоров как бык, Гришечка. Неожиданно он схватился за голову обеими руками. Былого гнева не осталось и в помине.
- Что же мне делать, что же мне делать?
- Прежде всего не скулить. Ты здоровый мужик, а ноешь, как, прости меня...
- Если ты засомневалась в моей болезни, то уж милиция и подавно.
- Слушай, Барсук, мне до работы час остался, а еще собраться надо. Ты либо всю правду расскажи, либо умолкай. Ни шантажировать тебя, ни в милицию бежать я не собираюсь. Только, повторяю, врать не надо. Думаешь, я поверила, что ты по Ворону так убиваешься?
- Он хороший мужик был. Справедливый. И мне по жизни пару раз серьезно помог.
- Царство ему Небесное за это. Только у них, Гриша, у банкиров и прочих всяких олигархов, судьба такая. Много денег - много риска. И он знал, чем рискует. Потому и на охрану свою не скупился. А вот, видишь, и охрана не помогла. Я же не думаю, - она сделала паузу, - что это ты его тогда...
- Что ты, что ты, гадом буду - не я, но...
- Все, хочешь - молчи, а мне пора собираться.
- Сиди. Я расскажу. Думаешь, правду легко говорить? А тут такой случай - даже другу не расскажешь. И в себе все хранить - тоже мочи нет. Короче... Одним словом, виноват я в смерти Владимира Николаевича.
Юлька уже не усмехалась, да и к пиву притрагивалась все реже. А Гришаня, наоборот, выпил полный стакан, вытер рукавом рот и стал рассказывать:
- Я не любопытный, но поскольку всегда рядом с Вороном находился, кое-что знал. Месяца два-три назад у него неприятности начались. Какие-то люди прижимать его стали. Он вначале этому значения не придал, но потом, видать, дело серьезный оборот приняло. Я как понимаю? Чем больше у тебя денег, тем больше врагов. Воронов своих старых врагов поборол - и успокоился. А в бизнесе это ошибка. И еще какая - я так думаю... Волк старый стал, а молодые волчата подросли и давай из его рта мясо рвать. Владимир Николаевич вначале думал по старым своим правилам с ними бороться. А у них, у волчат этих, правил вообще нет. Беспредельщики, одним словом. Но вначале вроде бы все у них усмирилось. Ворон наш даже немного повеселел, а то нервничал сильно. Даже покрикивать стал
- на меня, на шофера... Раньше за ним такого не водилось. Ну вот. Меня-то это если и касалось, то постольку-поскольку. У нас на фирме есть начальник охраны, а я рядовой исполнитель. Учили закрывать охраняемого своим телом, это - пожалуйста. Работа, привычное дело.