19442.fb2
— Как «ну и что»?
В трубке замолчали. Бетонщик Быховский растерялся, недоумевая, почему его не понимают.
— Сейчас подъеду к вам. Разберемся.
«Со сваями вроде бы расхлебались,— подумал Каширихин. — Теперь бетонирование даст прикурить».
Вечером в павильоне Трубин и Бабий пили пиво. Небольшой столик у них заставлен бутылками. У буфетчицы пиво продано и, кто ни подходил к ней, возвращались ни с чем. Но вот появился сухощавый с черными бачками в чесучовом костюме. Для него в буфете хранились две бутылки.
— Это же аккордеонист,— сразу угадал в нем Трубин того, кто на туристической базе пел по-английски.
Аккордеонист, не обратив внимания на Трубина и Бабия, прошел в дальний угол за свободный столик.
— Слушай, Георгий Николаич, вот за твоей спиной, в углу.— сказал Трубин,— пьет пиво парень. Видел я его где-то. Может, ты его помнишь?
Бабий медленно, будто интересуясь витриной буфета, повернулся, скосив глаза.
— Да это же Мишка! Мишка Файзин!
— A-а, вот оно что! Это тот, который руки обморозил?
— Ну.
— Я его еще на турбазе приметил. Думаю, вроде знакомый.
— Позвать его? Вместе выпьем. Все же как-никак в одной -части служили.
— Я его плохо знаю. Да и не нравился он мне никогда.
— А что у вас с ним было?
— Да ничего.
— Он с бомбардировщика дальнего действия. Стрелок-радист. Как и мы с тобой.
— А чего ж он на песенки переключился?
— После госпиталя его перевели в клуб... при штабе корпуса.
— Как его угораздило руки обморозить?— спросил Трубин.
Бабий повернулся к парню, позвал:
— Файзин! Михаил!
Тот пристально посмотрел на Бабия и, улыбаясь, вскинул руку:
— Привет!
— Давай к нам!
Подхватив бутылки. Файзин подошел к ним и поздоровался. Бабий подвинул ему стул:
— Садись.
Выпили по стакану пива.
— Вы знакомы?— спросил Бабий Трубина.
— Да.
Файзин. не поднимая глаз, ответил:
— Аэродром не лес густой, где-нибудь да познакомишься.
Поговорили о том, кто где и когда встречал старых друзей-то-
варищей. Допили пиво.
— А в буфете ничего нет.— вздохнул Бабий.
— Пойдемте ко мне в номер.— предложил Файзин.— По дороге возьмем что-нибудь покрепче.
В номере после выпитой водки разговор оживился. Бабий вспоминал, как впервые пил японскую сакэ, как подкармливал одного пожилого солдата из батальона аэродромного обслуживания. «Совсем было «дошел» старик, а у него сын воевал на западе. Я ему л говорю: «Приходи к шести»... Каши ему в котелок насыплю и порядок. Файзин спросил, сколько они получали спирта на день. Бабий сказал, что сорок четыре грамма. «Нет, пятьдесят два»,— возразил ему Файзин. Они заспорили. Трубин молчал. Файзин чем-то ему не нравился. И тогда, в авиации, и сейчас...
А Файзин почему-то старался завязать беседу с Трубиным. Говорил о том и о сем. Когда опьянел, спросил:
— Ты чего на меня сердишься? Из-за той учительницы9 Брось, дело прошлое...
Трубин не помнил, что там было. Но помнил, что Файзин тогда вел себя не так, как надо. И он, Трубин, попросил его вспомнить, что было с этой учительницей.
— Да что там!— Файзин отмахнулся.
— Все-таки,— продолжал настаивать Трубин, сам не зная зачем.
— Ну, если тебе так уж надо,— согласился тот.— Была такая учительница. Молоденькая. Время летнее, отпускное. Ее директор просила, чтобы она «проследила, как подвигалась вывозка дров для школы». А дрова обещало командование нашей части. Доставкой топлива ведал я. А время было такое... Она совсем растерялась. Эта учительница. Где бы ей без меня? Вижу, что не противен я ей. Ну, помаленьку ухаживать за ней стал. Что мне теряться? Сегодня живешь, а завтра, может, и костей твоих не соберут. Ухаживать за бабой... Это надо уметь. Подход должен быть. Если хотите — изобретательность и настойчивость. Ну, я не лыком шит. Сторожиха школьная скоро уже посматривала на меня с неприязнью. «Ты с ней не очень-то,— говорила она.— А тот тут в частях есть такие... На западе женатые, а как на востоке — холостые».
Я обычно встречал ее утром, когда она выходила открывать ставни на окнах. Заговаривал о дровах, а затем постепенно сводил все к тому легкому, с разного рода намеками, разговору. Звал ее на танцы и время от времени повторял мысль о том, что ей «обязательно надо иметь ребенка». «Почему именно мне?»— спрашивала она. А я продолжал гнуть свою линию. Она же такая недотрога была! Да и не понимала ничего из моих разговоров-переговоров.
— Ну и улыбнулось тебе?— спросил Бабий.
— Погоди. До этого еще далеко. На танцы она со мной не ходила, как я ни уговаривал и ни упрашивал. Однажды, не дослушав меня, она повернулась и пошла. Надоело мне одно и то же .. Разозлился я и приказал:
«Варя! Назад!»
Она остановилась, пораженная столь необычными для нее словами приказа.