25047.fb2
— Кто такой? — спросил Сатунин.
— А ты к-кто? — Михей никак не мог сладить с рукавом и, оставив наконец это занятие, презрительно посмотрел на штабс-капитана.
Барышев поспешил атаману на помощь:
— Это ж, Дмитрий Владимирович, тот самый мой конкурент, — пояснил он с усмешкой, — который хотел мне хвост прижать… Да руки оказались коротки. Одну вон и вовсе укоротили…
— П-придет время, я т-тебя и одной рукой п-придавлю, вошь ты л-людская! — пообещал Михей. Щеки его дергались в бессильной ярости. Барышев посмеивался:
— Близок локоток, да не укусишь… Нет! Ушло ваше время.
— Врешь, н-наше время т-только начинается, т-только…
— Ну, хватит! — оборвал его Сатунин. — Насчет времени ты не спеши — оно пока в наших руках. Найденов! — позвал унтер-офицера, тот мигом подлетел, вытянулся. — Пятьдесят плетей. Всыпь ему по всем правилам, — приказал атаман. — А мало будет — добавим еще.
Кулагина потащили к стоявшей неподалеку от сборни широкой скамье, подле которой суетилось несколько солдат. Когда содрали с Михея рубаху — увидели, что спина у него вся в шрамах, как и лицо, живого места нет.
— Да он ужо битый… куда ж его еще? — проговорил кто-то из солдат. Найденов цыкнул на него и велел подать плети. Михей лег на скамью лицом вниз, насмешливо сказав:
— П-подремлю пока… разбудите п-потом.
— Мы тебя разбудим, мы тебя так разбудим, вовек не проснешься! — пригрозил Найденов. Он злился отчего-то, нервничал и никак не мог подобрать подходящую плетку. — Чего ты мне даешь, чего даешь? — сердито выговаривал солдату. — Этой плеткой мух отпугивать. Нету лучше?
Солдат оправдывался:
— Дак в Шебалино все как есть поисхлестали…
— А ты для чего приставлен? Смотри у меня! — Найденов покачал увесистым кулаком перед носом солдата. — Еще раз повторится — выпорю самого.
Наконец плетка была подобрана. И Найденов, примерившись, взмахнул ею пока вхолостую — витой конец, с поблескивающим жалом вплетенной проволоки, со свистом рассек воздух… Найденов подошел к лавке, на которой, распластавшись почти во всю длину, лежал Михей Кулагин. Опять закричала, заголосила Стеша, вырываясь из чьих-то рук, заплакали дети: «Тя-ятька!»
— Да заткните им глотки! — выругался Найденов, свирепея, и в первый удар вложил всю свою силу. Михей дернулся, но веревки держали его крепко. Толпа охнула, качнулась, словно и по ней пришелся этот удар. Стеша охрипла от крика. А Найденов все больше входил в раж и только крякал, словно дрова рубил, отсчитывая удары:
— Семь… восемь… девять!.. Не уснул еще, краснопузый? Десять!..
Жарко было. Душно. Солнце стояло над головой — некуда деться от него. Даже деревья в этот полуденный час не давали тени. Спина у Найденова взмокла, пот выступил на лице, застилал глаза, но вытереть его не было времени…
— Семнадцать… восемнадцать…
Хоть бы ветерок подул, остудил лицо. Татьяне Николаевне захотелось поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть и не слышать ничего этого… Но куда она могла уйти? Голова кружилась, во рту было сухо и горько.
— Двадцать четыре… двадцать пять!
Татьяна Николаевна, задохнувшись от бессилия, не выдержала и рванулась из толпы:
— Прекратите! Прошу вас… Это же бесчеловечно. Кто-то резко и грубо схватил ее за руки:
— Назад! Куда прешь?
И в тот же миг она услышала другой голос, очень знакомый:
— Таня?! Откуда ты, как ты здесь оказалась? Да отпустите вы ее, чего держите… Таня!..
Она как сквозь туман видела шедшего к ней человека, лицо его как бы отдельно плыло, медленно приближаясь, и вдруг она узнала его:
— Вадим? Круженин… Боже мой, ты-то как здесь оказался?
Вадим растерянно и радостно улыбался:
— А я, когда увидел тебя, глазам не поверил… Никогда не думал встретить тебя здесь.
— И я никогда не думала… встретить тебя здесь, — горестно проговорила она и внимательно посмотрела на него. — Вадим, что происходит? Объясни мне. Как ты с ними оказался?
— Потом… потом, Таня, я все тебе объясню. Нам непременно надо поговорить. Это хорошо, что мы встретились… Очень хорошо! А теперь тебе лучше уйти. Уходи, Таня. Тебе не нужно этого видеть… не нужно. Пойдем, я провожу тебя.
Она кивнула. «Тридцать семь… тридцать восемь!» — уже не выкрикивал, а выхрипывал опьяневший от ярости Найденов, и плетка со свистом рассекала воздух…
— Но как ты можешь на это смотреть? — спросила она.
— Потом я тебе все объясню… потом. Слышишь, Таня?
— А ты слышишь? Боже мой, ты с ними! — как будто только сейчас поняла она все окончательно, впрочем, только сейчас и поняла, ужаснулась и не поверила. — Вадим, как ты мог? Ты с ними… с ними? Это мерзко. Это… это не похоже на тебя!
— Нет! Нет, Таня, поверь… Она поморщилась:
— Если ты ничего не сделаешь, я это сделаю сама… — Не надо, Таня, я тебя прошу, — побледнел Вадим. — Это безумство. Не надо.
— А это не безумство? Это, по-твоему… Трус! — Она оттолкнула его и кинулась вслепую, не зная, что сделает в следующий миг, зная лишь одно: что-то надо делать. — Прекратите! Что же вы молчите, люди?
Ее опять схватили. И она, кажется, на какое-то время лишилась чувств. Когда же пришла в себя, увидела совсем близко чье-то лицо, большую тыквообразную голову, с оттопыренными ушами, отчего казалось, что фуражка держится не на голове, а на ушах… Она узнала это лицо и содрогнулась, но не от страха — от омерзения и ненависти к нему. Сатунин смотрел на нее холодно и прямо, как спрут из воды.
— Кто такая?
Татьяна Николаевна молчала.
— Учительша, — подсказал Барышев. — Приезжая. Одного поля ягода…
— Понятно. Откуда приехала? — спросил Сатунин.
— Отвечать я вам не буду. Пока вы не прекратите экзекуцию. Кто вам дал право истязать людей?
Сатунин сощурился:
— Права, милая барышня, не дают, права завоевывают. — Он покосился в сторону усердно работавшего унтер-офицера, плетка в руках которого змеисто извивалась, поблескивая проволочным жалом: «Сорок восемь… сорок девять… Пятьдесят!» — выдохнул Найденов, устало уронив руки, лицо его было красное и потное. — Вот видите, экзекуция прекращена, — сказал Сатунин с усмешкой. — Так откуда вы приехали?
— Она из Томска, — попытался выручить ее Вадим, отчаяние и растерянность были написаны на его лице. Сатунин повернулся к нему: