27146.fb2 Прекрасность жизни - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 96

Прекрасность жизни - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 96

- Чего торопиться, когда ты уже принес,- заметил Мясоедов, и мы с Химковым были вынуждены признать его правоту. Химкова временно (1969 год) исключили из Художественного училища за то, что он, подобно азиатскому дервишу и европейскому монаху, торговал реликвиями, связанными с Вождем, на этой же самой набережной. Кричал, разложив их на чистой тряпочке: "Покупайте Святые реликвии Святого Николая! Покупайте Святые реликвии Святого Николая!.." Бил в бубен.

- Наливай,- сказал я,- и мы будем слушать.

- Я и наливаю,- не удержался Химков, чтобы не огрызнуться. Вольный дух его принес ему в жизни много бед, но все закончилось хорошо. Недавно я узнал, что парень нашел свое место в жизни: поставил "Лебединое озеро" в одном из больших театров СССР. Из института его тоже исключили (1973 год).

- Вот и наливай,- настаивал я.- Мы слушать будем.

- А я что делаю? - Химков вытер стакан о джинсы "Леви-Штраус", сделанные в США, проткнул пальцем пробку и встряхнул кудрями.

- Друзья! - провозгласил Мясоедов.- Этот тост я предлагаю поднять за недостижимость блискующего идеала и споспешествующую ему сладкую горечь разлуки. Я сейчас же расскажу вам эту героическую историю.

- Погоди, дядя. Дай и нам сначала выпить тоже,- сказал я, а Химков хотел было придраться, чего я раскомандовался, но ему тоже очень сильно хотелось выпить, и он промолчал.

Мы выпили, и тогда Петр Григорьевич, как выяснилось при составлении протокола звали Мясоедова, начал:

- Друзья! Я прочитал об этом в газете "К-ский комсомолец" под рубрикой не помню, как называется, что у нас участились случаи появления на улицах волков, которых раньше всех отстреливали, а потом благодетели стали их жалеть, писать в так называемую Красную книгу, отчего, собственно, хищников развелось кругом видимо-невидимо, а эти суки ученые лишь подливали масла в огонь, сообщая, что волк, дескать, санитар леса, хотя из волка такой же санитар, как из меня. Ну и волки стали шуровать везде налево и направо, резать скот, хватать курочек, баранов, коз. Что им, когда все их жалеют!..

И вот однажды отдельная храбрая женщина, "работник молочнотоварной фермы", шла ночью домой в поселок Кубеково через лес, после вечерней дойки, когда в пушистую оренбургскую шаль на шее ея вцепился волк, догнав мягкими бесшумными прыжками. Храбрая женщина не упала в обморок, как это бы, наверное, сделала на ее месте любая пелядь, а она стала бороться с волком. Засунула ему в харю по локоть обкусанную руку и тем самым схватила его за внутренний горловой язычок. Волк тогда стал смирный, это тебе не то, что про санитаров писать, знаем мы этих подлюк-санитаров, совсем стал смирный, и он стал задыхаться. А она протащила его, такого тихого, все 600 метров до дому и все время страшно кричала: "Помогите, люди!" Однако был сильный мороз, все сидели по домам пьяные и смотрели по телевизору "Голубой огонек". Храбрая женщина доволокла волка до дому и там стала бить его по голове палкой деревянной фанерной лопаты для уборки снега и тем самым забила животное насмерть.

После этого она рухнула в сугроб рядом с ним, и выбежавшие вскоре люди увидели на снегу два лежащих существа: бездыханный труп волка и тело храброй женщины-доярки, которая вскоре очнулась и сшила из волка пимы...

- Пимы? - удивился Химков, доставая вторую бутылку.

- Пимы,- подтвердил Мясоедов, принимая стакан.- Я как прочитал про пимы, обувку эдакую теплую, так во мне все сразу еще раз перевернулось, и я решил непременно на ней жениться.

- Погоди, погоди, дядя,- снова остановил я его.- Ты, во-первых, не гони, мы тоже выпьем, а во-вторых, с чего ты взял, что она незамужняя? Как бы это могло случиться, что она жила в Кубекове, работала на молочнотоварной ферме, сшила пимы и была незамужняя? Быть этого не может!.. Ты бы к ней приехал, и она б тебя тоже удушила. Или бы ее муж набил тебе морду, или еще что-нибудь.

- Вот именно! - вздохнул Петр Григорьевич.- А я ведь так хотел приехать к ней! Я хотел весной ходить вокруг ее дома, починив ей плетень, вдыхая пряный запах молока, целуя ее изработавшиеся морщинистые руки. Однако в редакции "К-ского комсомольца" мне сказали, когда я пришел, что написавший такую галиматью сотрудник, его фамилия Попов, уже строго наказан, так как он все наврал. А когда я насторожился и спросил, не потому ли он уволен, что очень много мужчин приходили справляться о предмете моей любви, о моем недостижимом блискующем идеале, нет ли тут сексу, то они ответили, что никто, кроме меня, не приходил, нет идиотов, а Попова все равно выгнали правильно, потому что тут не Америка, пускай в Америку ехает сотрудничать в желтых листочках, а тут - СССР, и он обязан, если работает, писать правду, а не раскидывать чернуху, которая мало ли какая может залезть в башку каждому дундуку...

- Да вот же он и сидит перед тобой, этот самый Попов! - пьяновато рассмеялся Виктор и предательски указал на меня указательным пальцем, чего я, по совести сказать, совершенно не могу терпеть. И не вытерпел бы, коли Химков не был тут же немедленно посрамлен Петром Григорьевичем.

- Этого не может быть,- строго сказал Мясоедов.

- Почему? - вытаращился Химков. (Эх, молодой человек, подумай, с кем споришь, это тебе не против институтского начальства бунтовать за неформальную свободу творчества...)

- Потому, что я с плохими людьми не пью,- поглядел на него Петр Григорьевич.

- Да чем же он плох, если написал такую замечательную заметку? - не унимался Химков, хотя было видно, что парень на ходу взрослеет, получая этот хороший жизненный урок.

- А я ее и не писал,- сказал я.- Вам в газете все наврали. Моя фамилия действительно Попов, но я эту заметку не писал. Ее писал Алик Кутик, так у него был запой, а сейчас он лечится на станции Тинская Красноярского края у Эдика Прусонова. А с ними я сотрудничал, конечно. Я фельетоны писал, юморески. Платили они гроши, но я с ними сотрудничал. А с кем мне еще, спрашивается, сотрудничать?..

Розовое солнце опускалось на тонкий латунный шпиль Речного вокзала. Потрясенные горькой исповедью Петра Григорьевича, скорым взрослением Химкова, моим точным сообщением, расставившим все точки над i, мы надолго замолчали. Незаметно появился милиционер, обликом своим напоминающий поэта Д. А. Пригова, если его содержание вместить в соответствующую форму.

- Распиваем, товарищи? - ласково спросил он.

- Нет, мы не пьем,- сказали мы.

Солнце село на шпиль, и шпиль проткнул его. Блистало - нестерпимо.

- Разве газет не читаете? - продолжал допытываться милиционер.

- В газетах все врут,- сказал Петр Григорьевич.

- Что касается меня, я читаю отрывной календарь. Каждый день по листику,- сказал я.

- А я - Марселя Пруста на английском языке,- сказал Химков.

Милиционер вылил разлитую водку обратно в поллитру, заткнул горлышко бумажной пробочкой, поставил бутылку во внутренний карман служебного кителя, вздохнул и повел нас в участок.

Писательская организация столицы сегодня едина, сплочена и активна как никогда. Активна по-доброму, по-партийному, как творчески, так и политически. И это знамение нашего времени, сильного единством, сплоченностью и активностью всего советского народа.

Ф. КУЗНЕЦОВ. Счастливого Нового года

ПРИСУДИТЬ ТОВАРИЩУ БРЕЖНЕВУ ЛЕОНИДУ ИЛЬИЧУ ЛЕНИНСКУЮ ПРЕМИЮ ЗА КНИГИ "МАЛАЯ ЗЕМЛЯ", "ВОЗРОЖДЕНИЕ" И "ЦЕЛИНА", ЗА НЕУСТАННУЮ БОРЬБУ ЗА МИР

Водевильная история эта с самого начала была замешана на лжи. Подходили к крупному или не очень крупному писателю и, отведя в сторонку, спрашивали: "Нет ли у вас чего-нибудь такого... что когда-нибудь куда-нибудь не пошло?.." - "А зачем?" - "Да мы тут литературный сборник замышляем, ВААП думаем предложить..."

Одни, чувствуя, что дело нечистое, отказывались, другие, более легковерные, соглашались. Но и тем, кто соглашался,- всей правды не говорили, упорно именуя свою затею "чисто литературной".

Заботой о литературе объяснили эту затею ее организаторы (В. Аксенов, А. Битов, Ф. Искандер, В. Ерофеев, Е. Попов и др.) и секретариату правления Московской писательской организации, и всем остальным. "Основная задача нашей работы,- впоследствии писали они,- состоит в расширении творческих возможностей советской литературы, способствуя тем самым обогащению нашей культуры и укреплению ее авторитета как внутри страны, так и за рубежом!"

Ах, лукавцы! Этакие беззаботные и безобидные литературные шалуны!.. Что бы этими самыми словами им и открыть свой альманах "Метрополь"! И вопрос был бы ко всеобщему удовлетворению тут же решен: люди позаботились о советской литературе, пришли в родную писательскую организацию с интересным начинанием, попросили творчески обсудить его, чтобы отобрать все действительно ценное, что по недоразумению не попало на журнальные или книжные страницы, подготовить предисловие, начинающееся процитированными только что словами - и в путь!.. В любое отечественное издательство.

Именно такой, нормальный, естественный ход делу и предложили составителям "Метрополя" в секретариате правления Московской писательской организации.

Ан нет! Как раз естественное-то, нормальное развитие событий и не устраивало составителей альманаха.

Почему?

Ответ на этот вопрос дает сам так называемый альманах, в действительности это сборник тенденциозно подобранных материалов. И прежде всего - предисловие к нему.

Здесь нет и отзвука заботы о советской литературе, зато много неправды о ней.

Предисловие это, как подчеркнуто в нем, адресовано людям, "не вполне знакомым с некоторыми особенностями нашей литературной жизни". А особенности эти охарактеризованы так: "хроническая хвороба, которую можно определить, как "боязнь литературы", "муторная инерция, которая вызывает состояние застойного тихого перепуга" и как следствие - чуть ли не подпольное существование некоего "бездонного пласта литературы", "целого заповедного пласта отечественной словесности, обреченного на многолетние скитания и бездомность", который, как оказывается, и представляет указанный альманах.

Помимо предисловия заранее предпослан еще и безоговорочный ультиматум возможным издателям: "Альманах "Метрополь" представляет всех авторов в равной степени. Все авторы представляют альманах в равной степени. Типографским способом издавать альманах только в данном составе. Никаких добавлений и купюр не разрешается".

Ничего себе условьице для успешного решения задачи "расширения творческих возможностей советской литературы"! Условие на грани шантажа и фантастики; ни одно издательство в мире не в состоянии принять его, если думают об интересах дела, а не о грязной игре, не имеющей ничего общего с литературой.

Не такая ли игра как раз и затеяна вокруг этого альманаха? Об этом говорит хотя бы тот факт, что составители принесли свой фолиант в писательскую организацию по просьбе секретариата уже тогда, когда текст альманаха, как выяснилось позднее, вовсю готовился к набору в некоторых буржуазных издательствах за рубежом. Не успели составители дать клятвенное заверение в чистоте своих намерений, заверить своих товарищей по организации, что альманах не отправлен за рубеж, что буржуазные корреспонденты ничего не знают о нем, как буквально на следующий же день на Западе началась пропагандистская шумиха вокруг "Метрополя". Это ли не конфуз!..

Оконфузились не только организаторы альманаха, но и те, кто пытается на столь ненадежной основе продолжать непристойную политическую игру.

Литература, как известно, дело серьезное, и любые амбиции здесь поверяются суровой реальностью, литературным текстом, его содержанием и художественностью.

Сколько ни говори о "субъективности вкуса" - Баркова в нашей литературе не выдашь за Пушкина, а Арцыбашева - за Льва Толстого.

Широковещательные заявления, вроде тех, на которых замешан "Метрополь", будто составителями его открыт некий "пласт литературы", допрежь обреченный "на многолетние скитания и бездомность",- такие заявления надо доказывать делом. А, как известно, "делом" в литературе является "слово".