— Доктор Ратледж, можно на пару слов?
Я поднимаю голову. Доктор Вудс, старый психиатр Наоми, стоит в дверном проеме.
Тиму Вудсу 58 лет, и его черные волосы уже слегка припорошены сединой. Вокруг глаз сформировались морщинки, и неудивительно, что вокруг губ происходит тоже самое. Он никогда не улыбается. Прямолинеен. Сейчас, находясь на закате своей карьеры, он выжидает время, когда сможет наконец-то уйти на пенсию. Возможно, когда-то он и беспокоился о том, что здесь происходит, но не сейчас.
Это всего лишь мимолетная мысль, но я задаюсь вопросом, не высосет ли эта работа из меня все соки, как это произошло с Тимом Вудсом? Перестану ли я беспокоиться?
Закрыв медицинскую книжку, лежащую передо мной, я махаю ему, приглашая зайти. — Конечно.
Он смотрит на мою книжку. — Ты занята?
— Нет, совсем нет.
Тим садится. Я практически не общалась с доктором Вудсом, поэтому видеть его в своем офисе было, мягко говоря, удивительно.
— Чем я могу помочь? — спрашиваю я, улыбаясь.
Его пальцы барабанят по подлокотнику. Его глаза мрачные. Моя улыбка начинает угасать, а живот начинает крутить. Что-то не так.
— Я хотел поговорить с тобой о Наоми Кэррадайн.
Мой взгляд перемещается на файл, лежащий на углу моего стола. В правом верхнем углу черным маркером написано ее имя: «КЭРРАДАЙН, НАОМИ».
— Что с ней? — спрашиваю я, мой взгляд по-прежнему устремлен на её файл.
— Я подумал, что тебе следует знать о том, что ее мать решила забрать ее из «Фэирфакс».
Моя голова медленно поднимается. Я с недоверием смотрю на Тима. Все ли я расслышала правильно?
Тим наблюдает за мной, проводя пальцами по своим губам.
— Что? — слабым голосом спрашиваю я.
— С сегодняшнего дня Наоми не является пациенткой «Фэирфакс».
Четыре года колледжа.
Четыре года медицинской школы.
Четыре года курсов по повышению квалификации.
Куча времени, потраченная на обучение. Я пробиралась сквозь все эти года, ведомая лишь мыслью о том, почему я так сильно хотела быть психиатром: чтобы помогать людям.
Прежде чем я устроилась в «Фэирфакс», я работала на маленькую частнопрактикующую клинику в течение двух лет. За это время я видела матерей, находящихся на пределе. Нескольких подростков, застрявших в гормональной колее, из которой они не могли выбраться самостоятельно. Но там не было ничего более серьезного. Как только мне предложила поработать в «Фэирфакс», я поняла, что это был шанс, которым нужно обязательно воспользоваться, чтобы показать всем, на что я действительно способна.
Я не знала, какого это быть психиатром, пока не пришла сюда. Пока я не взяла себе в качестве пациента Наоми Кэррадайн. Каждый раз, когда я смотрела на Наоми, я видела девушку, которая, когда смотрела в зеркало, не видела ничего, кроме темноты. И я не могла это проигнорировать.
— Почему? — Все, что я сейчас смогла придумать, был этот элементарный вопрос. Я видела, какого прогресса достигла Наоми, и мне становится плохо от мысли, что все, проделанное нами, было впустую.
Тим пожимает плечами. — Ее родители полагают, что одних лекарств ей будет достаточно.
— Ты же с этим не согласен, не так ли?
— Ей становится лучше, — слабо утверждает он.
— Да, ей становится лучше, но не на столько, чтобы она могла покинуть лечебницу! — взрываюсь я. Так неожиданно. Это так не похоже на меня. Но мое терпение лопнуло. — Мои сеансы помогали ей двигаться в правильном направлении. Она была так близка к прорыву. Еще несколько подобных встречать, и ее бы выпустили уже в течение ближайших шести месяцев.
— Ее мать не хочет продолжать ваши встречи. Время вышло.
Доктор Вудс внимательно наблюдает за мной. Я смотрю на свой стол.
— Я только начала с ней работать, — говорю я тихо. — Мы ведь только смогли добраться до корня проблемы!
— Мы не против Наоми. Мы….
Моя голова поднимается вверх. Я вздрагиваю от его слов. — Кто «мы»?
Тим поясняет. — Я и ее родители.
Я была так сфокусирована на том, что Наоми покидает лечебницу, что даже не подумала о том, как Тим об этом узнал.
— Когда ты разговаривал с ними?
— Вчера.
— О чем? — я начала вести ответный огонь.
— Я не твой пациент. Нет никакой необходимости разговаривать со мной так же, как с ними.
— Но ведь она больше не твой пациент.
— И я это понимаю. Но мне кажется, что ее родители имели право знать, что происходит, — отвечает он с резкостью в голосе.
— Согласна. Но если они хотели бы узнать о ее прогрессе, то могли позвонить и поговорить со мной. Я бы с радостью их обо всем проинформировала. — Я посмотрела ему в глаза. — Ты же не ее врач. Ее состояние тебя не касается.
Тим посылает мне тяжелый взгляд. — По правде говоря, я разговаривал с ними, потому что считаю, что ты слишком близка с Наоми.
— Извини, что ты считаешь? — спрашиваю я очень медленно.
— Что у вас с ней есть точки пересечения. Ты слишком заинтересованное лицо. Ты…..
— Я знаю, что ты имеешь в виду…, — говорю я нетерпеливо, — …но не надо ставить мне диагноз.
— Кто-то же должен это сделать. Все очень просто. Ты никогда не должна привязываться к своим пациентам. Ты должна в любой ситуации оставаться врачом, но проигнорировала подобную установку. Ты сопереживаешь этой девушке, заботишься о ней, когда все, что от тебя требуется, это поставить точный диагноз, вылечить и позволить ей дальше идти своим путем.
Когда я ухожу в конце дня с работы, то стараюсь оставить свою работу в офисе. Но голос Наоми всегда эхом отзывается у меня в голове по пути домой. Ее лицо вспыхивает в моем сознании, когда я ужинаю или готовлюсь отойти ко сну. Когда я лежу в кровати, то вижу изображение файла с ее именем, написанным в правом верхнем углу аккуратными, черными буквами, на своем потолке.
Эти буквы начинают перемещаться, и я лежу там, надеясь, что они перестанут двигаться и, в конце концов, покажут мне ответ на все проблемы Наоми.
Очевидно, что подобное происходит только со мной. У Тима Вудса подобных проблем нет. Он сидит здесь, с такой легкостью раздавая хлесткие оскорбления, словно это конфеты.
— Я пытаюсь быть для нее хорошим врачом, — говорю я.
— А что насчет того, как прошли ее прошлые выходные? Тогда ты тоже старалась быть для нее хорошим врачом?
Я выпрямилась в своем кресле. — А что случилось-то?
— Почему ее родителей не уведомили об этом?
— Так вот почему они ее забирают. Все из-за того, что я позволила ей взять небольшой перерыв?
— Наоми нельзя покидать лечебное учреждение. Она не может самостоятельно уходить из «Фэирфакс» и возвращаться. Не ей принимать это решение, а её родителями. Вы же позволили ей покинуть лечебницу, а Лаклану Холстеду забрать ее к себе.
— Она не заключенная, а пациентка.
Губы доктора Вудса сжались в тонкую линию. Его неодобрение было на лицо. Полагаю, я нарушила какой-то моральный кодекс врачей, скрывая поездку пациентки на выходные от ее родителей. Они поместили ее сюда под нашу ответственность, и, подразумевается, что они должны быть уведомлены в случае, если их ребенок покидает «Фэирфакс». Но я так и не смогла испытать чувство вины от того, что сделала. Я знала, это было правильно. Наоми вернулась после выходных с ярким блеском в глазах. Она зарядилась. Это был тот самый импульс, в котором она так нуждалась.
— Как ее родители вообще узнали? — спрашиваю я подозрительно. — Подожди-ка, — я поднимаю руку, — дай угадаю. Это ты им рассказал?
Тим ничего не отвечает. На самом деле, чем дольше мы разговариваем, тем более не комфортно ему становится: то он ерзает на своем месте, то поправляет свои очки каждые несколько секунд, то прочищает горло, будто пытаясь что-то достать оттуда. Я сужаю глаза.
— Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — спрашиваю я тихо.
— Ничего, — произносит он, ее голос жесткий и холодный.
«Лжец», — думаю я.
— Да брось, — уговариваю я. — Скажи мне, наконец, правду. Расскажи, почему ты обвиняешь меня в том, что я слишком сильно привязалась к своему пациенту, когда сам звонишь ее родителям и уведомляешь обо всем, что я делаю, опять же, со своим пациентом.
— Ты забываешь, что до твоего появления она была моим пациентом.
Я бросаю ему тяжелый взгляд. — Ты знаешь ее семью за пределами «Фэирфакс»?
Его ответ был слишком быстрым. — Нет!
— Врешь, — на этот раз я озвучиваю свои мысли.
Мы смотрим друг на друга. Я не намерена отступать. Он пришел в мой кабинет. Он сказал мне, что ее забирают. Он должен мне все объяснить.
Тим громко вздыхает и трет переносицу. — Родители Наоми… мои близкие друзья. Отец Наоми был обеспокоен поведением дочери. Я посоветовал ему обратиться за принудительной госпитализацией, чтобы ее можно было поместить сюда. План заключался в том, чтобы оставить ее тут на несколько месяцев. Это должно было помочь узнать, что с ней происходит и дать все-таки Наоми шанс поправиться.
Я откидываюсь на спинку своего кресла, чувствуя, словно меня только что пнули в живот.
— Так вот какое, — я изображаю пальцами кавычки в воздухе, — «одолжение» ты им сделал.
— Можешь называть это так, — осторожно говорит он.
— Полагаю, ее родители просто хотели выкроить себе побольше времени, чтобы определиться, что же с ней сделать. Я права?
— Я этого не говорил.
— Но тебе и не нужно было это говорить. Я же не идиотка, Тим. Ее родители никогда не навещали ее. Ни разу. По сути, я даже ни разу не разговаривала с ними.
— Придержи-ка свое осуждение, — резко отвечает Тим.
— И ты еще умудряешь меня винить за то, что я их осуждению? Это же их дочь. — Я не могу скрыть презрение из своего голоса. — Так это ты подсуетился, чтобы ее поместили сюда. Тоже самое ты сделал, чтобы ее выписали?
— Конечно, нет!
— Конечно, нет, — медленно повторяю я. — Особенно учитывая тот факт, что мама Наоми сама поместила ее в «Фэирфакс», давая свое согласие на то, чтобы мы заботились о ее дочери! А затем она таинственным образом появляется и выписывает свою дочь, потому что считает, что ее дочери уже лучше.
— Не рассказывай мне, как работает это место, — говорит он резко. — Я работаю тут намного дольше тебя.
Мои растопыренные ладони ложатся на стол, когда я наклоняюсь ближе к нему и очень медленно произношу:
— Тогда веди себя соответствующе.
Его глаза превращаются в щелочки.
Я хватаю свой халат со спинки кресла и сумочку с пола. Гнев заставляет мою кровь закипать, но, если быть до конца честной, то во мне присутствует и небольшой кусочек страха. Я подхожу к двери.
Тим ерзает на своем стуле. — Куда ты собралась?
Я ногой удерживаю дверь открытой. — Сказать директору этого заведения, чтобы он положил этому конец.
Тим снимает очки, внимательно осматривая линзы и протирая их краем своего белого халата. — Наоми вместе с мамой уехала около часа назад.
Я изумленно смотрю на него. Его равнодушие ко всей этой ситуации говорит красноречивее всяких слов. Я понимаю, что лучше буду слишком сильно заботиться о своих пациентах, чем вообще перестану что-либо испытывать по отношению к ним. Я не хочу превратиться в Тима Вудса.
Я с отвращением смотрю на него. — Она не готова еще вернуться в реальный мир. Если бы ты действительно был врачом, ты бы отодвинул в сторону свои отношения с ее родителями и поступил так, как было бы правильнее для нее.
Я вышла из кабинета, не беспокоясь о том, что он скажет мне в ответ.
— Она всего лишь пациент. Пациент, Женевьева! — кричит Тим. — Перестать относиться к ней, как к члену своей семьи.
Медсестра и несколько пациентов останавливаются в коридоре и в шоке смотрят на Тима. Я игнорирую их. Направляясь по коридору в сторону выхода, я роюсь в своей сумочке в поисках ключей.
— Я здесь, чтобы увидеться с Наоми, — произносит глубокий, мужской голос.
Я резко останавливаюсь и вижу Лаклана Холстеда.
Я забываю про ключи и иду к нему. Я прерываю его разговор с медсестрой. — Ты разговаривал с Наоми? — нетерпеливо спрашиваю я.
У меня нет времени на проявление вежливости. Время работает против меня.
Его брови хмурятся. Он выпрямляется. В этих карих глаз сразу же читается внимательность, словно имя Наоми служит для него переключателем. Любое весомое воспоминание Наоми о своей жизни связано с этим мужчиной.
— Нет еще, а что? Что происходит? Где она?
Я уже собиралась ответить ему, как заметила, что медсестра за стойкой смотрит прямо на нас. Я отвела его в сторону. — Ее мать выписала ее сегодня.
Кровь отливает от его лица. Он сжимает челюсть, закрывает глаза и отворачивается. Возникает ужасная пауза, когда мне кажется, что он вот-вот взорвется прямо у меня на глазах.
— Лаклан, ты меня слышишь?
Он кивает и снова поворачивается ко мне.
— Вы …
Я прерываю его. — Я ее не выписывала. Я бы никогда бы не позволила этому случиться. Я сама только что узнала, что ее мать забрала ее больше часа назад.
Он потирает лицо рукой. — Твою мать, — шепчет он гневно. — И кто же тогда это сделал?
У Лаклана в глазах застыл этот взгляд. Озадаченный и опустошенный. Подобный взгляд появляется у тех, кого ведет злость. Они не успокоятся, пока не выместят свою агрессию.
— Сейчас это не имеет значения, — произношу я ровно. — Мне просто нужно найти Наоми. И сделать это надо, как можно скорее.
Лаклан пристально смотрит на меня некоторое время, а затем указывает на парковку. — Следуйте за мной.
Я улыбаюсь ему с благодарностью. Мое сердце успокаивается, и на секунду мне начинает казаться, что все будет в порядке. Мы с Лакланом практически уже вышли из лечебницы. Нам осталось сделать всего лишь несколько шагов. Но затем я слышу голос доктора Вудса. И Лаклан тоже слышит его. Он перестает идти вперед и разворачивается. Я поворачиваюсь вместе с ним. Доктор Вудс идет в приемную, смеясь с медсестрой, которая идет вместе с ним. Он смотрит на входную дверь, его взгляд смещается в сторону, а затем возвращается обратно. Его глаза расширяются, но не при виде меня, а из-за Лаклана. Я понимаю, что эти двое знакомы друг с другом за пределами «Фэирфакс».
Лаклан срывается с места. Он не останавливается, пока не достигает доктора Вудса, практически нависая над ним.
— Вы знаете, что сделали? — рычит Лаклан.
Доктор Вудс бледнеет на глазах. Медсестра за стойкой замирает. Несколько пациентов останавливаются и начинают наблюдать за происходящим.
Я бегу к Лаклану и хватаю его за руку, пытаясь оттащить его. Не ради доктора Вудса, а ради Наоми, потому что чем быстрее мы отсюда выберемся, тем лучше.
— Вы закрыл глаза на все. Гребаный похуист! — голос Лаклана становится хриплым.
Я отталкиваю его на несколько шагов в сторону. Еще несколько подобных толчков, и он окажется за дверью. Но затем доктор Вудс говорит.
— Лаклан, я поступил так, как было правильно. Ее родители были обеспокоены….
— Ты гребаный мудак! — продолжает Лаклан. — Ты меня слышишь?
— Погоди минуту, я ….
Я разворачиваюсь и смотрю на доктора Вудса. — Просто заткнитесь уже, — шиплю я.
Я отвернулась всего лишь на несколько секунд, но когда повернулась обратно, Лаклан уже выезжал с парковки.
Я ругаюсь себе под нос и бегу в приемное отделение. Медсестра сидит там, потрясенная происходящим.
— Дай мне адрес Наоми Кэррадайн! — говорю я ей.
Ее глаза расширяются. — Доктор Ратледж, не думаю, что это хорошая идея.
— Просто дайте мне его! — рявкаю я.
Она быстро просматривает файл Наоми и диктует мне адрес. Я записываю его. Все это время мои руки дрожат.
Доктор Вудс встает у меня на пути, поднимая руки. — Женевьева, успокойся. Вы с Лакланом расстроены, и …
— Ты знаком с Лакланом за пределами «Фэирфакс»?
Он некоторое время смотрит на меня, ничего не произнося, а затем кивает. — Я знаю его родителей.
Я бормочу проклятие себе под нос и обхожу его.
— Подумай о том, что творишь! — кричит позади меня доктор Вудс.
Я оборачиваюсь и начинаю идти спиной по направлению к выходу, указывая пальцем прямо на него. — Я поступаю так потому, что ты позволили этому произойти. Что бы ни случилось, это будет твоя вина!
Я разворачиваюсь и бегу к своей машине. Я чувствую, что все взгляды устремлены мне в спину. А это значит, что моя работа висит на волоске. Я могу просто послать своей работе прощальный поцелуй. Даже несмотря на эту удручающую мысль, появившуюся в моей голове, я захлопываю дверцу машины и следую за Лакланом. Наконец, я понимаю, что приблизилась слишком близко к Наоми и к ее истории. Я втолкнула себя в ее мир, где правда была скрыта ложью. Вариант отступить и ничего не делать испарился.
Моя ошибка, но и мой выбор.