Она протянула мне тонкую картонную папку, которую я тут же раскрыл на октябре 1906 года. Внутри было два разных почерка: один — мелкий и аккуратный, практически каллиграфический; другой — жирный, неряшливый, с размазанными буквами.
Мои инстинкты подсказывали мне, что секретарь вела первую часть записей, а сам профессор — вторую.
Большая часть дней профессора была заполнена встречами со студентами, судя по именам и ссылкам на занятия, которые отмечала секретарша.
Сам профессор использовал инициалы — и я сразу же увидел, что в понедельник двадцать второго числа стояла пометка «Х.Дж.». Хьюго Джексон?
Это могло быть той связью, которую я искал. Участвовал ли Аллан Хартт во встрече с Алистером и двумя убитыми судьями в прошлый понедельник? Но та встреча ведь была посвящена делу Дрейсона…
Хотя декан Гилл сказала мне, что профессор Хартт родился в Нью-Йорке в известной семье и вращался в тех же социальных кругах, что и Алистер, должна была быть какая-то другая причина, по которой профессор истории присоединился бы к дискуссии о Дрейсоне.
Я пролистал предыдущие месяцы и увидел похожие аббревиатуры: иногда «Х.Дж.», а иногда «АП» или — что еще более тревожно — «АС». Алистер Синклер?
Это было еще одним подтверждением того, что Изабелла обнаружила в календаре судьи Портера: свидетельство того, что эти люди регулярно встречались в течение нескольких месяцев.
А последнее доказательство пришло от Изабеллы, которая с обеспокоенным выражением лица подошла к комнатке секретаря.
— Я закончила обыскивать его кабинет и нашла вот это, Саймон. — Она протянула мне сложенное письмо. — Оно было спрятано между одной из его книг по истории и задней стенкой книжного шкафа.
Я знал, что внутри, ещё до того, как мои пальцы разорвали конверт: партитура. Всего два ряда, но, безусловно, в том же стиле.
Меня охватила неприятная мысль. Четверо мужчин встречались регулярно. Трое теперь были мертвы — те же трое, что получили музыкальные шифры за несколько дней до своей смерти. Если Алистер был четвертым, значит, он в опасности. И учитывая убийство профессора Хартта — даже больше, чем он мог себе представить.
— Ты должна это увидеть. — Я протянул Изабелле записную книжку, указав ей нужные даты.
Судя по странному выражению лица Изабеллы, я не сомневался, что ей пришла в голову та же мысль, что и мне. Она прикусила губу и потянула себя за локон волос, как часто делала, когда беспокоилась о чем-то.
— Что-то не так?
— Я выяснила, откуда они знали друг друга, — произнесла Изабелла. — Идём.
Она жестом пригласила меня вернуться в кабинет профессора, и декан Гилл последовала за нами.
Оказавшись там, она указала на дипломы в рамках на стене, скрытые за дверью. Мы не заметили их, когда вошли в первый раз в его кабинет. Один диплом был из Колумбийского университета, другой — из Гарварда.
— Смотри, — кивнула она на стену. — Не просто Гарвард. Гарвардский юридический факультет. 1877 год.
Я уставился на лист пергамента в рамке. Большая часть текста была на латыни.
— Я не уверена, — сказала Изабелла, — но думаю, что именно в этом году окончили школу судья Джексон, судья Портер и Алистер. Это значит, что все четверо были однокурсниками.
Я повернулся к декану Гилл.
— Это правда? Не знал, что профессор Хартт имеет юридическое образование.
Женщина кивнула, озадаченная нашим интересом.
— Почему он перешёл от изучения законов к истории? — поинтересовалась Изабелла.
— Он никогда не рассказывал, — пожала плечами декан. — Возможно, историю он любил сильнее. К тому же, он закончил докторскую по истории в рекордные сроки.
Мы с Изабеллой обменялись встревоженными взглядами. Аллан Хартт был однокурсником Алистера — и это означало, что не было никаких сомнений в том, что Алистер скрывал что-то важное.
И этому не было никакого разумного объяснения: либо он был вовлечен в то, чего не должен был делать, либо его собственная жизнь была в опасности.
Нам нужно было выяснить, что означают два оставшихся шифра — ведь их было два, включая тот, который Изабелла забрала из дома Портеров. И у нас пока не было возможности расшифровать их.
— У вас ведь должен быть музыкальный зал? — спросил я декана Гилл.
— Где есть пианино, — добавила Изабелла.
— Конечно. Я провожу вас через двор к «музыкальному» корпусу.
Ответ декана Гилл прозвучал сухо, но на ее лице отразилось облегчение от того, что мы покидаем кабинет профессора Хартта.
* * *
Какофония звуков заполнила третий этаж музыкального корпуса, где располагались репетиционные залы. Опытный пианист играл что-то, напоминавшее мне падающие капли дождя — Изабелла сказала мне, что это был Шопен.
За исключением высокого сопрано, распевающего гаммы, другая музыка для меня сливалась в неразличимые звуки.
Наконец мы нашли свободную комнату, расположенную рядом с библиотекой, и уселись за пианино. Я положил перед нами оба шифра, придуманный судьей Портером код, и чистый лист бумаги.
Хотя мы знали, что пианино не было необходимым для разгадки шифра, я думал, что было важно услышать проигранную вслух мелодию. Я хотел убедиться, что мы ничего не пропустили.
— Может, начать с первого ряда? — неуверенно проиграла первые ноты Изабелла.
— Нет, — покачал я головой, — нужно начать с «белой розы». — Я указал на третий ряд на странице, где изображение розы заменило символ скрипичного ключа.
— Фа-диез, до-диез… си, соль, — Изабелла начала играть, проговаривая ноты.
— Полная бессмыслица, — перебил её я. — Я что-то неправильно подставил?
— Ключ такой же, как и остальные, — озадаченно произнесла Изабелла.
Ангус Портер изложил нам ключ к шифру Порта, основанному на гамме ля-мажор. Это был простой шифр замещения, в котором тон и ритм определяли соответствие между буквами алфавита и определенными музыкальными нотами и значениями.
Шифр Порта легко разгадал код, заложенный в музыку, посланную судье Джексону. Но здесь он не обнаружил ничего, кроме искаженной серии букв.
Пальцы Изабеллы порхали по клавишам, пытаясь воспроизвести ноты на странице.
— Саймон, как ты думаешь, почему убийца использует музыкальный шифр? — нахмурилась она. — Я имею в виду… есть много способов скрыть сообщение. Почему именно музыка?
— Понятия не имею. Если только…
— Что?