35255.fb2
ГЕОРГИЙ ОСИПОВ
ХРУСТАЛЬНЫЙ КАБИНЕТ
Хрустальный кабинет" - заключительная часть трилогии воспоминаний Георгия Осипова, Графа Хортицы. В нее также входят "Майская Ночь Лемуров" и "Метаморфозы Мадам Жакоп".
Я отвел Нападающего в уборную. Включил там свет, расстегнул ему брюки, спустил их, затем усадил его на унитаз. Потом вышел из уборной и запер дверь снаружи. Я не мог заставить себя уложить его рядом в таком виде.
Когда меня спрашивают, почему Нападающий такой олдовый, я отвечаю, что он - генеральский сын, и его в пятилетнем возрасте соблазнила домработница. На самом деле он утратил невинность, увидев впервые собственное отражение в зеркале во весь рост. Это случилось с ним рано, поскольку в его доме не водилось больших зеркал. И поэтому он выглядит на полтинник. Хотя старше меня всего на полгода. При этом даже самые давние его поклонники убеждены почему-то, что Нападающему до сих пор "тридцатника нет". Безблагодатный, поросший до ушей густым волосом, он очаровывает всех. Глядя на него, порой я мысленно заливаюсь хохотом, будучи не в силах, однако, просто улыбнуться.
Я повстречал его два часа назад перед домом, где, насколько мне известно, и по сей день проживает Клыкадзе. В сумерках влажные, выпуклые глаза Нападающего были пьяны. Зассаться у Клыкадзе он не мог - тот не бухает с 1984 года, и живет с тех пор в совершенно ином мире, как Гамлет. Я поднял глаза на окно его спальни. Там горел свет. Когда-то за этой пурпурной шторой сновали почти каждый вечер силуэты трубовых личностей - квартиру Клыкадзе посещали сын крымского прокурора, Жора из облздравотдела с полным портфелем рецептов, Марина Блумштейн, мифическое существо с влагалищем в глотке: Но сейчас окно было пустым, как пластиковое окошко в портмонэ Азизяна, откуда тот вынул мне в подарок цветную фоточку голой блондинки с поднятым вверх серебристым каблуком. "Бери, папа, а дома мы найдем, что туда вставить", сказал при этом Азизян.
Это происходило в понедельник вечером, у меня дома - Нападающий истребил у нас на глазах полбутылки водки с рыбой без хлеба. Мы понимали, что это начало запоя. Быстренько захмелев, он стал развязней, закурил без спросу, поджав развратно ногу в грязном чулке. В его речи замелькали привычные "блядь-нахуй, нахуй-блядь". В тот день шел дождь.
Сегодня, случайно столкнувшись под домом Клыкадзе, мы просто обменялись приветствиями, и ни о чем не договаривались. "Смотри, чтобы тебя не захавали в вытвэрэзник", - напутствовал я Нападающего. "Куда?" - переспросил он, подергивая кончиком носа, как Гитлер при скорости восемь кадров в секунду. "В вытрезвитель, - объяснил я, - по-украински". Несоразмерно большая голова, словно шар, наполненный дымом поганым и вонючим, волочила его волосатое тельце вверх по переулку. Синие брюки-клеш и отросшие до плеч льняные волосы придавали ему колорит ожившего утопленника чуть ли не 70-го года. Я надеялся, что он поломился к одному из своих запойных любовников. Какая-либо абнормальная трансформация этих несчастных всегда давала ему средство тиранить - у одного распухли ноги, у другого растет горб, третий не умеет танцевать, так чтобы Нападающему было смешно. Я надеялся, что он найдет у них и кальмары, и водку, и не заявится ко мне. Но через два часа он пришел. Бухущий.
"Ты меня уложишь спать", - спросил он в коридоре, скидывая пропахшие одеколоном, вазелином и потом башмаки. "Уложу", - соврал я, стараясь смотреть не на него, а на отражение в зеркале из-за перегара. "А то я без тебя не засну".
Он заснул почти мгновенно, сидя, и тотчас начал сползать на пол. В той же позе, на том же диване, что и Клыкадзе десять лет назад. "Сейчас обоссытся, - подумал я, и отметил, как дернулись мышцы вокруг рта; с недавних пор появился у меня этот противный тик. Поэтому я решил не испытывать судьбу и сразу отвел пьяного в туалет. Он молчал - запись кончилась и слышалось только шипение пленки, скрип лентотяги. Я подивился, были ли Клыкадзе с Нападающим любовниками?! Из уборной донесся приглушенный дверью стон.
Я чувствовал себя Дорианом Греем наедине с трупом художника Бэзиля. Надо сказать, что мы с Азизяном еще в 78-м году приговорили Нападающего к смертной казни. Но приговор так и не был приведен в исполнение. Мертвящее дыхание Нападающего все равно заразило бы грибком доски эшафота, подвергло коррозии лезвие топора, и со зловонием погасило огонь. В добавок ко всему этого "Бэзиля" непременно стали бы искать. В первую очередь главные жертвы его шарма - родители. Они принесут инспектору портфолио "нашего мальчика", и тот, не успев взглянуть на лицо пропавшего, разглядев одни гениталии, влюбится в него без памяти. Найдут нас. Даже если не найдут в дельте Днепра части тела того, кто сию минуту сидит на моем унитазе. Да и Азизяну с тех пор, как он получил из Финляндии библию, доверять уже нельзя. Я потянулся было к выключателю, но потом решил, что свет гасить не стоит.
Пачка оказалась пустой. Я подошел к окну - собачья свадьба, что я наблюдал днем, бесследно исчезла. Никогда не видел, как собаки засаживают один другому при лунном свете, или под электричеством фонарей. В одном немецком видео "сексслэйв" - тетка в черных шелках, рубцах и шрамах висит на цепях, и где-то за дверью лает собака. На фоне настоящих ожогов, оргазмов и крови лай звучал менее натурально, как будто на улице смотрели телевизор. Собаки: "Я вывернул бога (god) наизнанку, и он (dog) залаял". Личность, свесившая тыкву у меня в уборной, имела свойство падать в обморок при виде простого шприца.
Улица уходила к дому Клыкадзе. По ней десять лет назад я проводил его в мокрых портках, до самой двери его флэтарика. Он меня тогда сильно разозлил, тем более он ведь обоссался в присутствии ядовитого синяка Стоунза. До сих пор слышу, как побежало. По просьбе Стоунза, как назло, играла пластинка Роллингов - корявая, неуютная дрянь. Я сопровождал Клыкадзе без пальто, хотя в ту зиму у меня появился финский (как азизянова библия) плащ на подкладке. Так, выскочил в одном свитере. Два бухарика, Стоунз и Клыкадзе, ненавидя друг друга, тем не менее, любили одну группу - Роллинг Стоунз.
Итак, я отвел Клыкадзе домой и захлопнул за ним вобщем-то уже дурдомовскую дверь. Больше никто и никогда его бухим не видел. Он достиг самого дна хрустального сосуда-калейдоскопа, где плавал в алкоголе, но сумел выбраться по его переливчатым на плоскую поверхность этого света, держа за ручку нового ребенка. Как-то неинтересно возвратился к жизни. Воскрес.
День старой Конституции не наводил на меня ужас уже потому, что я успел отойти от октябрьских пьянок. Бэнд наш развалился, репетировать стало не надо. Большую часть времени я играл на гитаре дома, пел, что хотел, слушал, кого хотел - в основном "Modern Sounds in Country & Western Music", Рэя Чарльза и Отиса Реддинга: Месяца полтора посещал курсы французского у Рабиновича, сидел в кафе "на одинадцатом", пил на осеннем ветру ледяной ликер, отравляя изнутри внешне идеальный юный организм, равнодушный к интоксикациям извне. Почти всегда один, я шел меж покрытых налетом биодобавок столиков, задрапированный в кожу, ангору и Вельвет. Губы курящих дам испускали молоки табачного серпантина, призраки белковых доз выходили в облике дыма. Феи никотиновых фонтанов носили искусственный мех, хлопковую вату, синий коттон, темные пломбы, лак на больших пальцах мерзнущих на платформах ног цвета пломб, и ели "вату" - пропущенный через вентилятор цыганами собачий жир. С сахаром.
В День Конституции я собрался и пошел в гости к Клыкадзе. Воображение рисовало психоделические изгибы фигур барышень, показанные снизу вверх, как на обложках старых дисков, в свете стробоскопического прожектора: "Клыкадзе a go - go", "Клыкадзе freak out-party". Живые девушки ужасали не меньше, чем большие собаки. Первая, навязанная мне, любовь, походила на поездку в переполненном автобусе по маршруту Павлосос - Цыцюрка. Туда, где живет теперь Стоунз.
Из окон и дверей доносились голоса мужчин, заглушаемые женским хохотом. Что это такое - женский смех? Пение овцы, собачий шепот, слезы червяка. Почему не заменили этот звуковой эффект на что-нибудь другое, к примеру, на скрип дверей. Так, примерно, рассуждал бы какой-нибудь писатель, но мне было все равно. Литературные произведения создаются, чтобы - не думать об эрекции (стихи), чтобы вызвать полный стэнд (новеллы), чтобы забыть, что он у вас когда-то был (романы), как "оружие возмездия" у немцев.
Я позвонил в хату Клыкадзе. Дверь отворила Таня-Дэйв Хилл. Она всегда обнажала при улыбке свои резцы, за что Клыкадзе прозвал ее Дэйв Хилл (у гитариста "Слейд" были похожие зубы). И на кличку девушка с гордостью отзывалась, настолько высок был авторитет этой ломовой группы. У познакомившего нас Левы Шульца, который в ночь нашего знакомства долго и мучительно рыгал в унитаз Клыкадзе - почернелый, весь в трещинах, словно церковный купол изнутри - резцы не меньше, но на петрушку из "Слейд" он ни капли не похож.
Несмотря на неизменный отпечаток улыбки на пухленьком лице, Таня никогда не смеялась, и я собственно так ни разу и не услышал каков он "танин смех". О котором грустит Рубашкин на "Original Kasatchok Party".
Хохотали в комнате - Ольга Кобылянская и еще одна Люда; о ней Клыкадзе как-то заметил, что у нее "Жопа под мышками". Ольга Кобылянская с выжженными в вафельный цвет волосами тоже смахивала на участника какой-нибудь глэмовой группы с коротким названием. Шрам от ожога выше запястья можно было принять за выколотого дракона - в гостиной холостого Клыкадзе царил привычный полумрак.
Сам хозяин восседал на автомобильном сидении прямо на полу, над его головой за стояк отопления была засунута табличка со столба - череп, кости адамова голова. Ею пользовались, как совком, во время редких в этом доме генеральных уборок.
"Опа! Мэнсон прилез", - одобрительно произнес Клыкадзе. Коры у него не снимали, и я сразу прошел в комнату, чтобы поздороваться со всеми, кто там был. Кобылянская сама поцеловала меня - она не принимала меня всерьез. Люда протянула для рукопожатия руку, и я шлепнул ее по ладони, как меня учил Танага. На тот момент я был еще слишком трезв, чтобы желать прикосновения женщины.
"Дерни за пальчик", - попросил Клыкадзе ласково, по-детски лукавым тоном. Я подчинился, и он, вставая, громко навонял. Гости знали эти привычки Клыкадзе. Я вынул две бутылки "Таврiського", достал из-за ремня боббину и пошел в прихожую, чтобы повесить свое безобразное пальто. Там, у гигантского партийного зеркала, я обнял мягкого Дэйва Хилла, и, не целуя, прижал к груди. Хилл не сопротивлялась, она также относилась ко мне, как к подростку.
Когда я воротился в комнату, где хозяин закатывал монстэр-болл, пленка, но не моя, уже переползала с катушки на катушку, гонимая толстым роликом магнитофон, со снятой верхней панелью и фасом филина на откинутой орешниковой крышке, был двенадцатой моделью "Днепра". Я знал, что на нем установлен выточенный специально ролик для девятнадцатой скорости. Что-то сексуальное, обостряющее экстаз, было в этой модификации, сродни легендарным шарикам, вживляемым под кожу полового органа чуть-ли не всеми местными факирами - наладчикам, сапожникам, Ляме-массажисту, даже одному зав.постановочной частью: "Блесна-залупа", - припомнил я название нового рисунка неугомонного в то время Азизяна и сразу повеселел. Согласно толкованию Азизяна, на такую именно блесну директор школы и ловит в Гандоновке учителя физики - Окуня! Под рисунком лиловели четыре строки:
- Шумел камыш, Семенов гнулся,
А окунь, блядь, в параше дулся.
Ритм этих слов, поэтическая речь Азизяна - это дивный фанк Вальпургиевой ночи, когда пневматический Козерог овладевает нимфой на Хортице per vas nefendum, и ее влажные бедра, обращенные к мерцающему небу, покрываются лунным загаром: Твинкль - так зовут нимфу, погрузившую губы в зеленый бархат мха у подножия дуба, чьи листья не щадят никого:
Пошла запись. Сначала мужские голоса, внахлест один на другого, объявили: "Ladies & Gentlemen (Лэйз`эн дженэмн), зи Роулин` Стоунз" много раз подряд. Потом, мне не нравятся рогатые обороты типа "врезали", "грянули", когда речь идет о протеже западных политиков с рожами, поросшими седой дрисней. Короче, потом под вступление "Джампин Джэк Флэш" Клыкадзе мне поднес ко рту стакан холодного вина.
"Бухни, тебе будет хорошо, Мэнсон", - сказал он ласково сквозь очки. И я стал выпивать, наклоняя стакан до тех пор, покамест темное стекло его дна не сокрыло для меня жопу "жопы подмышками", дающей прикурить Дэйву Хиллу.
"Знаешь, Хилл, почему джинсы называют "джинами"", - спрашивал, поблескивая мне окулярами, как Граучо Маркс, Клыкадзе у Дэйва Хилла. Дэйв Хилл, молча улыбаясь, помотала головой.
"Потому что они крепкие и "джинов" хорошо держат", - пояснил Клыкадзе. Мы рассмеялись на пару, потому что любили плоские шутки.
Клыкадзе налил мне еще стакан. Стоунзы заканчивали "Литтл Квини" хвалу тринадцатилетним хорькам. Как обнажается все-таки ничтожество при выступлении живьем: Мы собирались бухнуть, но в дверь обратно позвонили. "Это Страх наверно прилез", - предположил Клыкадзе и Дэйв Хилл пошла открывать.
- Какая у нее жопка, - Клыкадзе обнял меня за талию.
- Да, - шепнул я, провожая взглядом синюю с кокеткой задницу Дэйва Хилла.
На ней были простые брюки из синей ткани. Все мы были слишком бедны, чтобы позволить себе джинсы. Простейший пример экономического неравенства в советском обществе.
Страх! Это уже не кличка, а фамилия у человека такая - труба. Вместо Страха, однако, вернулась Ольга Кобылянская с бутылкой мятного ликера. Она успела свалить сразу после моего прихода, когда я мыл руки.
- А ну шо ты там прынес, Гарык, чи как там тебя, Мэнсон, - спросила она, имея ввиду, что записано на моей ленте.
- "Мад", "Раббитс", Линси Де Поль, Шу-Вадди-Вадди, - перечислил я с расстановкой, точно зная, что все это ей не надо. - Я манал слушать эти нудные группы с вещами на целую сторону типа хиппов, Чикаго, Эмерсона, добавил я потише, обращаясь в основном к хозяину дома.
- Это, наверно, класс! - обрадовалась Кобылянская и стала сматывать Роллингов Клыкадзе.
Почувствовав комфорт, я выпил свой второй стакан таврийского портвейна. Ожидая кайф, закурил "Опал".
- Гарик, а почему тебе не нравятся серьезные группы? - это был голос "жопы под мышками".
Она мне ужасно нравилась, эта полугорбунья. Возможно, на самом деле анаморфная. Freak.
"Потому что они всем нравятся, слишком многим: студентам, комсомольцам, которых надо вешать, взрослым пидорасам, жидкам из муздрочилища", - хотел добавить я, но вспомнив, как демонстративно ушел от Клыкадзе после обрушенного тем на Леву Шульца каскада расистских оскорблений (Лева сел жопой на бутылку с пивом и раздавил ее), промолчал.
- А, вот так, - потупилась с усмешкой "жопа". - Жаль, а то у меня есть с собой классная книга про них.
- "Музыка Бунта", - еще мрачнее отчеканил я, глядя на светильник без лампочки, похожий на планету Сатурн.
- Откуда ты все знаешь?
Она явно внимательно смотрела телепостановку по пьесе Д.Б.Пристли "Опасный поворот". Довольно смелую и кишащую намеками историю о прогнивших англосаксах. Александр Дик - так звали актера, которому было разрешено играть гомосексуалов, если они были людьми Запада. Я увидел его впервые в "Портрете Дориана Грея". Cute. Удачная помесь Дуайта Фрая и Петера Лоррэ. А в "Опасном повороте" он играл питурика, женатого на испорченной Бетси - ее играла другой мой идол, Валаева. Похожая на Мэриэнн Фэйтфул и Бюль Ожье. Ее порочно-кукольную манеру копировала Нэнси-"война миров", от которой я в свою очередь и слышал про "Музыку Бунта". А Нэнси "Музыку Бунта" показывал один маленький востроглазый блондин по кличке Нью-Йорк, похожий на засушенного Роберта Планта, которого вовремя не засушили. Я даже точно знал, что это за издание. Это было уже второе дополненное издание советского гея-международника Феофанова - первое появилось еще в 69-ом году и называлось "Тигр в гитаре"! С черно-белыми фотками. Желтая обложка. Единственная книга, спизженная мною. Вернее, я взял ее в библиотеке и не вернул, заплатив потом три рубля. Из этого вовсе не следует, что я совсем, как поет Алеша Димитревич, "не занимался тайными вещами".
Она извлекла книгу из дамской сумочки в форме обезглавленной пирамиды. Еще раз я увидел ее зад в пошитой из бордовых и фиолетовых клиньев юбке, звенья короткого позвоночника проступили через полотно белой блузки. Обложка нового издания тоже была желтого цвета. Возможно, это был тот самый экземпляр, что Нэнси видела у "Нью-Йорка". Улыбнувшись друг другу мы направились в спальню Клыкадзе рассматривать "Музыку Бунта".
"Мэнсон, - Клыкадзе остановил меня, вытянув ногу, - вещи ты принес весь пиздец (этимология этого выражения прослеживается крайне трудно. Те, кто им пользовались, сами не в состоянии объяснить его смысл. Возможно изначально оно звучало как "аллес пиздец"), воздушная психоделия, это клево!" Я понял, о чем говорит Клыкадзе. Ему понравился высокий и чистый фальцет в "Sugar Baby Love".