35502.fb2
Муссолини и фашисты быстро оценили открывшиеся перед ними возможности. Фашисты больше всего любили с гордостью повторять, что пришли к власти после упорной борьбы с коммунизмом, искажая истину, заключавшуюся в том, что фашизм черпал силу из слабости социализма. Признавая, что на выборах 1919 года фашисты потерпели поражение из-за того, что не смогли лишить социалистов традиционной поддержки рабочего класса, Муссолини с характерным для него оппортунизмом отбросил ленинские идеи и взял на вооружение язык и лозунги, ставшие основой фашистских действий.
Когда участились и нарастили мощь забастовки и выступления против дороговизны, а по всей Италии поезда, казармы, банки, общественные здания стали подвергаться нападениям толпы, когда на местах провозглашались Советы и многие регионы целиком переходили в руки коммунистов, когда ни социалисты, во главе с неумелым руководством, ни христианские демократы не смогли выработать общей политики, альтернативной фашизму, - сторонники Муссолини стали выдавать себя за единственных спасителей страны, единственную силу, способную остановить и задушить большевизм. Фашистские отряды, вооруженные ножами, дубинками и даже револьверами и ружьями, оставшимися со времен войны, нападали на коммунистов и сочувствующих им с такой жестокостью и постоянством, что вскоре возникла обстановка, напоминающая гражданскую войну.
К концу 1920 года фашизму удалось заручиться широкой политической поддержкой, вербуя сторонников из самых разных источников. На выборах в мае 1921 года, выступая в антисоциалистическом союзе вместе с Джолитти, чего либералы так и не смогли простить престарелому премьеру, фашисты провели в палату депутатов тридцать пять человек, среди которых оказался и Муссолини. Теперь он полностью использовал представившиеся ему возможности. В непредсказуемой и хаотической итальянской жизни он начал группировать вокруг себя преданных революционеров, готовых захватить власть от имени рабочих, независимо от того, поддерживали их те или нет. И именно он возглавит их. Муссолини видел, что перед войной влияние социалистов упало и покинул партию, будучи не в состоянии привести её к власти. Но он мог привести к ней фашизм, а власть, как всегда, возбуждала его. "Я обуян этой дикой страстью, - без стеснения признавался он многие годы спустя. - Она поглощает все мое существо. Я хочу наложить отпечаток на эпоху своей волей, как лев своими когтями! Вот такой отпечаток!" При этих словах он грубо разодрал обшивку стула во всю длину. "Я сделаю все, чтобы выполнить свои замыслы, - заявлял он. - Цель всегда оправдывает средства".
Не прошло и двух лет после выборов в мае 1921 года, когда Муссолини оказался в роли дискредитированного, лишившегося поддержки революционера, как в свои тридцать семь, он стал общенациональной фигурой, лидером политической партии, численность и влияние которой возрастали из месяца в месяц.
В августе 1922 года после многих месяцев колебаний и сомнений Муссолини счел, что настало его время. На тот месяц к возмущению отчаявшейся общественности должна была состояться всеобщая забастовка. Муссолини заявил, что если забастовку не предотвратит правительство, то это сделают фашисты. Ему вновь представилась возможность прибегнуть к насилию во имя закона и порядка. В Анконе, Легорне и Генуи фашисты атаковали принадлежавшие социалистической партии здания и сожгли их дотла. В Милане они вывели из строя типографское оборудование "Аванти!"
20 ЛЮБОВНИЦ: ВСЕ ЖЕНЩИНЫ БЕЗ РАЗБОРА,
НО НЕ ХУДЫЕ
28 октября 1922 года состоялся поход фашистов на Рим. Фашистские сторонники Муссолини не дошли до города 40 миль. Они могли быть легко рассеяны столичными войсками, если бы король согласился их использовать. Однако, добившись власти, угрожая применением силы, Муссолини стал осуществлять её с осторожностью. На следующий день после встречи с королем Виктором Эммануилом Муссолини отдал приказ привезти в город на специальных поездах 25 000 фашистов, по-прежнему стоявших лагерем близ Рима, чтобы они прошли маршем мимо дворца Квиринала и затем мирно разошлись по домам.
Он прибыл в Рим с целью установить режим личной власти с помощью своей партии. Будучи главой правительства дуче оставил за собой посты министров иностранных и внутренних дел и потребовал от палаты депутатов предоставить ему полноту власти сроком на один год, чтобы провести в жизнь свои "глубокие реформы". Муссолини получил эти полномочия большинством в 275 против 90 голосов.
Он приступил к работе с энергией и решимостью, которые не могли не восхищать даже самых суровых его критиков. Он поднимался с постели рано утром, выполняя комплекс усиленных упражнений, пока его волосатая, напоминавшая по форме ствол орудия грудь не покрывалась потом, затем завтракал фруктами и молоком и быстро отправлялся к себе в офис, где начинал работать в восемь часов, успев до этого прочитать итальянские и иностранные газеты, которые всегда валялись в беспорядке в его комнатах. Ел Муссолини мало, так как у него уже образовалась язва, которая все больше беспокоила его. До самого конца жизни он часто ничего не ел вообще во время второго завтрака и в обед, разве что спагетти с хлебом из отрубей, свежие овощи и фрукты, предпочитая шпинат и темный виноград. Любил молоко и соки, но из-за язвы пил мало вина и после войны бросил курить. Когда-то Бенуто был большим гурманом, но теперь ел быстро и без всякого интереса, гордясь своим спартанским меню и строгим воздержанием на правительственных банкетах, осуждая чревоугодников и любителей выпить. По словам Муссолини, он не позволял себе никаких удовольствий, ничего кроме работы. Занимался фехтованием и боксом, плавал и играл в теннис. Но те, кто его обучал или играл с ним, считали, что Бенито делал это не потому, что получал удовольствие, а просто страстно желал сохранить физическую форму и иметь крепкое, сильное тело.
Муссолини пугали физические недостатки, больным он не симпатизировал болезни раздражали его. Однажды он встретился с князем Торлония, который пожаловался на фурункулы. "Один мой друг, страдавший тем же, - резко отпарировал Муссолини, - скоропостижно скончался".
Однако дуче толстел. Его пальцы стали пухлыми и дряблыми, кожа на массивной челюсти начинала провисать, если он забывал хорошенько её помассировать. Муссолини выглядел старше своих тридцати девяти лет, так как под его черными сверкающими глазами образовались мешки, со лба он облысел, а волосы на затылке начали седеть.
Но Муссолини по-прежнему оставался неутомим. Беспокойный, нетерпеливый, наэлектризованный и нервный он, казалось, не знал усталости и никогда не расслаблялся. Будучи исключительно сексуальным, Бенито силой овладевал разными женщинами, приходившими в номер, который он снимал в гостинице, а позднее у себя на квартире, расположенной на верхнем этаже "палаццо" на Улице Разелла. Дуче набрасывался на женщин с неистовой страстью, которая всегда возбуждала, а часто и пугала его партнерш. Проявляя по отношению к ним такое же нетерпение, как и к своим менее удачливым министрам, он упивался женщинами, как может упиваться только своими рабынями одержавший победу военачальник и, видимо, наслаждался самим процессом половой близости. Вкус его отличался исключительным разнообразием. В молодые годы Бенито предпочитал интеллектуальных женщин, проявляя особый интерес к учительницам. Но теперь ему нравились все они без разбору, лишь бы не были слишком худыми. Единственное его условие заключалось в том, чтобы любовницы источали сильный запах, либо духов, если их тела вообще не пахли, либо, предпочтительно, пота. Он не возражал, если они не мылись и лишь обрызгивали свое тело одеколоном. Будучи полностью раскрепощенным и абсолютно эгоистичным, Муссолини не думал об удобствах и удововлетворении своих партнерш, часто, предпочитая кровати пол, не снимая при этом с себя ни брюк, ни ботинок. Абсолютно неконтролируемый процесс обычно продолжался не более двух минут. Женщины - незамужние журналистки и жены фашистов, графини и служанки, актрисы и иностранки, которыми Муссолини в те времена и позднее силой овладевал подобным образом, рассказывали впоследствии о своих приключениях без сожаления, а зачастую и с гордостью. Одна из них, которую поначалу особенно раздражала его привычка тискать ради эксперимента её груди прежде чем забраться на нее, снова и снова приходила к нему, так как не могла "отказать такому большому человеку". Тех, кто менее всего интересовалсявшихся важностью его персоны, больше восхищало беззаветное сладострастие его любовных утех, особенно, когда грубость и дикие проклятья, срывавшиеся у него с уст в момент достижения кульминации, уступали место нежным излияниям, хотя кратковременным и банальным, когда он чувствовал себя удовлетворенным. Ибо Муссолини, как считали многие из этих женщин, обладал способностью быть не только жестоким, но и нежным, ласковым и даже сентиментальным. Одна из его любовниц рассказывала о привычке дуче брать скрипку и играть для неё после полового акта. Все женщины соглашались с тем, что несмотря на примитивный эгоизм, лишь изредка прерываемый вспышками нежности, в грубости Муссолини, в его отказе следовать общепринятым нормам поведения, таилось нечто привлекательное.
Он привнес подобную неординарность и в сферу общественной жизни. Когда Муссолини приезжал в Милан, то не имел привычки ежедневно бриться; так же он поступал в первый месяц своего пребывания в Риме. Дело дошло до того, что дуче пришел небритым в резиденцию короля на прием в честь королевской четы Испании. Одежда, которую он надевал по таким случаям, часто приводила присутствовавших в недоумение взор. Его рубашки не всегда отличались чистотой, ботинки редко блестели и их трудно было рассмотреть, так как Муссолини имел обыкновение носить гамаши вплоть до самых щиколоток, что давным-давно вышло из моды. Но он не интересовался модой, да и не имел о ней никакого представления, не понимал, почему нельзя носить гамаши с вечерним костюмом, если они хорошо согревают ноги. Точно так же он не понимал, что носить черный галстук с фраком - дурной тон. Дуче не хотел утруждать себя завязыванием шнурков и пользовался эластичными липучками с искусственным бантиком. Легкий костюм Бенито всегда носил на работе. Брюки в полоску и укороченный черный пиджак нравились дуче, но такой костюм не шел ему. Кроме того ему приходилось постоянно двигать шеей в тугом воротнике и то и дело подтягивать внутрь пиджака рукава накрахмаленной рубашки. Когда Рашель приехала в Рим, он оделся несколько лучше обычного.
Сначала она оставалась в Милане с Эддой и двумя мальчиками - Витторио, родившимся в 1916 году вскоре после того, как они поженились, и Бруно, который был на два года моложе. Рашель не хотела приезжать в Рим. Она понимала, что своим видом и говором крестьянки из Романьи, станет чувствовать себя неловко и придется не ко двору. Рашель не хотела участвовать вместе с Бенито в общественной жизни, желая оставаться лишь женой и матерью его детей, и знала, что он ждет от неё именно этого. Когда до войны друзья приходили к нему в гости на Виа Маренда, они часто видели Рашель, занимавшейся во дворе стиркой домашнего белья.
"Он дома?" - спросил её однажды один из гостей.
"Хозяина нет дома", - ответила она так, как это было принято у жен в Романьи.
"Где же он"?
"Не знаю. Он никогда не говорит мне, куда уходит".
Так оно и было. И это вовсе не означало проявление неуважения. Таковы мужчины.
Брак Муссолини оказался счастливым. Она понимала, что её муж "донжуан" и впоследствии признавалась, что знала о его двадцати любовницах. "Ну и что из этого, - вопрошала она. - Он ведь любит свою семью". Рашель не винила его. Работящая, трудолюбивая хозяйка, она казалась суховатой, порой невыдержанной, часто мрачной. Отличалась простотой, но обладала крестьянской смекалкой. Не очень понимала своего мужа и ещё меньше разбиралась в его деятельности и всегда раздражала его, когда пыталась лезть со своими советами и предостережениями - впрочем она этим и не злоупотребляла. Позднее, перебравшись в Рим, Рашель стала постоянно получать анонимные письма и выслушивать телефонные звонки и послания от "друзей", но когда говорила об этом мужу, его реакция всегда была резкой: "Ты в этом не разбираешься". Он был прав, и Рашель не возражала. "Он всегда был лучшим из отцов и хорошим мужем", - говорила она, когда его не стало. И это также соответствовало истине.
"Ну и характер!" - воскликнула Рашель, обрадованная, гордая и пораженная тем, что Бенито стал главой правительства.
Люди, которым пришлось с ним работать, выражали свое мнение о Муссолини примерно в таком же плане. Для одних он был гением, для других "темной личностью", но всем казался человеком примечательным. Разумеется, блестящий пропагандист Муссолини, не колеблясь, использовал свой гений для рекламы. И не для того, чтобы пропагандировать свою личность, а чтобы создать себе имидж - основанный наполовину на фактах, наполовину на вымысле - имидж человека, ниспосланного судьбою, по народному смекалистого и хорошо образованного. Следует отметить, что часто его стремление продемонстрировать свой ум, оказывалось столь явным, что поражало своей абсурдностью. Немецкий писатель Эмиль Людвиг, которому он дал в 1932 году серию интервью, рисуя в своих "Беседах Муссолини с Эмилем Людвигом" образ опытного и глубоко начитанного человека, создал в то же время впечатление о Муссолини как о деятеле, который не упускал возможности покрасоваться. Будучи эгоистом, он не смог бы, разумеется, вынести насмешек над собой. Можно только предположить, как часто в своей деятельности Бенуто руководствовался стремлением отомстить тем, кого считал виновным в подобном оскорблении. Однако, как человек неискушенный, он постоянно давал повод людям смеяться над собой. "Муссолини ни разу не пытался исправить мой плохой итальянский язык, - рассказывал Людвиг, - но когда однажды я произнес неправильно французское имя в нем на удивление проснулся бывший учитель, и, понизив голос, он произнес его, как полагается. Когда, в свою очередь, он хотел поговорить о "переоценке ценностей" и несмотря на хорошее знание нашего языка допустил ошибку, то поспешил исправиться. "Простите меня за научные отступления", - часто говорил он, когда беседовал с членами правительства или "партийными бонзами".
Ульрих фон Хассель, ставший впоследствии немецким послом в Риме, и итальянский дипломат Филиппе Анфузо отмечали стремление дуче казаться более образованным, чем он был на самом деле. Анфузо ссылается на беседу, которую он однажды имел с Муссолини и членами его семьи, в ходе которой дуче комментировал блестящее знание Ницше греческого языка. "Но, папа, ведь ты же не понимаешь по-гречески!" - прервал его писклявым голосом один из детей, и, когда отец сделал вид, что не расслышал его слов, повторил их снова. Бенуто пришлось выйти со своим гостем из комнаты. Хассель с презрением вспоминает случай появления фотографии Муссолини, выигрывающего шахматную партию. "Он ведь вообще не умел играть в шахматы!" Хассель подозревал, что знаменитая память Муссолини не более, чем трюк, когда для воздействия на слушателей он специально заучивал разные цифры и статистические данные непосредственно перед тем, как привести их, якобы черпая из сокровищницы накопленных знаний. Людвиг тем не менее попался на эту удочку как и многие министры Муссолини, с которыми он вел себя так, чтобы вызвать у них страх и восхищение.
Он бывал то на редкость грубым, то милостиво обворожительным, порывистым и осторожным, своенравным и великодушным; подчиненные никогда не знали, как он прореагирует на них и когда - как это часто бывало - заменит их другими без всяких предупреждений и вразумительных объяснений, которые зачастую заключались в том, что дуче считал, их влияние угрозой своему положению на вершине власти, где он, откровенно говоря, собирался пребывать как можно дольше.
Дуче завел привычку по утрам звонить тому или иному министру и без всякого приветствия обрушивать на него лавину безотлагательных для исполнения указаний, а через несколько часов звонить вновь и беседовать как будто со своим лучшим другом. Непредсказуемый, легко возбудимый, пышущий энергией и сияющий от гордого осознания своей власти он в одинаковой степени был способен наводить истинный страх своим гневом и насаждать преданность по отношению к себе, милостиво благословляя актом своего прощения.
Уже через несколько месяцев после прихода Муссолини к власти его успех казался обеспеченным. Брожение в Италии сменилось настроением осторожного, но обнадеживающего оптимизма. Рабочие вернулись к станкам, выросло производство, улицы опустели от демонстрантов, студенты вновь взялись за книги. К моменту прихода к власти у него не было политической программы, и он довольствовался тем, что пытался сбалансировать бюджет, обеспечить справедливый подход к проблемам рабочих и проводить внешнеполитическую линию страны с твердостью и достоинством. "Мы преуспеем, - говорил он, потому что будем работать". С искусством опытного пропагандиста Муссолини сумел внушить людям, как упорно трудится он сам, и не только за рабочим столом, но и на полях и заводах, вдохновляя рабочих. Ежедневно пресса пестрела его фотографиями, на которых изображалось, как он укладывал кирпичи, с неистовой сосредоточенностью бил молотом по наковальне, убирал урожай, причем его широкая грудь представлялась в нужном для него виде, обнаженной, сияющей на солнце.
Итальянцы клюнули. Они гордились своим самым молодым премьером. С радостью восприняли восстановление 8-часового рабочего дня, резкое сокращение правительственных расходов (которые настолько возросли при предыдущих администрациях, что на 1922-23 годы был предусмотрен дефицит в размере 6500 миллионов лир), увольнение в отставку или перевод на другие работы тысячи чиновников. В течение двух лет убыток от почтовых служб, равный 500 миллионам лир, удалось ликвидировать и, согласно подсчетам фашистов, которые никто не опровергал, образовался доход в 43 миллиона лир, а дефицит от деятельности железных дорог в 1 миллиард 400 миллионов лир превратился в доход в 176 миллионов.. И самое главное: итальянцы с гордостью убедились, что поезда ходят теперь по расписанию.
Муссолини имел народную поддержку и умело создавал впечатление, что спас итальянцев от хаоса и большевизма. На самом же деле его успеху в основном способствовало разочарование рабочих в своих социалистических лидерах, их реакция против социал-реформизма и неспособность итальянских коммунистов выработать единую линию. Муссолини сознавал это и с гневом обрушивался на тех, кто пропагандировал истину, заявляя, что фашизм - это контрреволюция против несостоявшейся революции. "Большевизм в Италии мертв", - объявил он без особого преувеличения задолго до похода на Рим. Один из наиболее тщательно культивируемых фашистами мифов заключался в том, что они вроде бы пришли к власти, чтобы спасти страну от большевизма. Второй миф, вытекающий из первого и ставший в конечном счете основной догмой фашизма, состоял в том, что их лидер является суперменом, не только всемогущим, всемудрейшим "дуче фашизма", никогда не ошибающимся, но подобно самому Богу также справедливым, милосердным и великодушным. Ибо фашизм теперь представлял собою в той же степени моральную силу, как и политическую, хотя поначалу его пророки объявили, что это - движение, а не доктрина. "Наша программа, - говорил Муссолини, - наши дела. У нас нет готовой доктрины". Будучи авторитарным, сильным, строгим и националистически настроенным, истинный фашист должен, разъяснял дуче, "считать себя приверженцем веры в корпоративную дисциплину... законным наследником Цезаря".
Один из интеллектуалов раннего периода профессор Альфредо Рокко, разъясняя сложные для понимания и часто заимствованные теоретические построения дуче, отмечал, что фашизм фактически "отметает демократические теории государства и заявляет, что не общество существует для личности, а личность для общества. Фашизм снимает противоречие между личностью и обществом как в других более примитивных доктринах, подчиняя личность обществу, позволяя ей свободно развивать свою индивидуальность к выгоде других людей".
Людям втолковывали, что несмотря на очевидную гениальность, дуче остается простым и добрым человеком. Когда он, выступая перед голодающими крестьянами Юга, видел их морщинистую и иссушенную кожу, на его глазах наворачивались искусственные слезы. "Я позабочусь о вас, - говорил он. - Я тоже знаю, что такое голод". Они верили ему и полагались на него. Одной посетительнице гробниц этрусков в Орвьето как-то сказали, что надписи на них ещё не расшифрованы, так как написаны на неизвестном языке. Тогда она с уверенностью заявила: "Это потому, что Муссолини здесь не побывал. Когда он придет, то прочтет эти надписи". Такого рода твердая вера отнюдь не была исключением.
ЛЮБОВНИЦЫ БЕЗ ДОРОГИХ ПОДАРКОВ.
МУССОЛИНИ КАК ЧЕЛОВЕК
Вскоре после прибытия в Рим Муссолини принял решение не принимать зарплату, причитающуюся ему как премьеру и депутату, и стал жить на деньги, получаемые за статьи, которые продолжал писать в основном для американцев и "Пополо д'Италия". И, со свойственным ему популизмом, представлял себя бескорыстным до конца. Его с огромным трудом удалось убедить получать зарплату президента Итальянской социальной республики. "Что я буду делать с этими деньгами?" - спросил он, когда секретарь принес ему приказ, подготовленный одним из министров, согласно которому ему причиталась зарплата в 125 000 лир в месяц.
Муссолини глубоко презирал тех, кто только и думал о собственном обогащении. Это, по его мнению, мания, "своего рода болезнь", и он утешал себя мыслью о том, что богатые редко бывают счастливыми. При дуче с удовлетворением ссылался на пример Рокфеллера, который "последние шестнадцать лет своей жизни жил на молоке и апельсинах". Но хотя лично у Муссолини действительно не накопил богатств, жил он далеко не аскетом. Правда, его любовницы редко получали в подарок большее, чем пару чулок или флакон духов, дети учились в государственных школах, жена вела простой образ жизни, а сам он носил один и тот же костюм и дома, и на работе. Но дуче никогда не отказывался потворствовать своим прихотям, руководствуясь экономией. Ранее он брал уроки летного дела в Милане и теперь, получив квалификацию пилота, заимел собственный самолет. Любил летать на нем, когда был в настроении. Любил Муссолини и машины - заказал себе дорогостоящий спортивный автомобиль красного цвета. Получал удовольствие от езды верхом, и вскоре в его конюшнях оказалось множество лошадей. Ему нравилось принимать армейские и военно-морские парады, а позднее и авиационные, и дуче часто обвиняли в организации этих расточительных демонстраций лишь для удовлетворения своих прихотей. Муссолини содержал у себя настоящий зоопарк - не только лошадей и собак, но и газелей, обезьяну, орла, оленя, тигренка, несколько кошек, которые считались его любимыми животными, даже пуму. Он держал её на привязи в своей комнате, пока однажды ночью зверь не сорвался с цепи и к ужасу обслуги стал бродить по дому. Нравились дуче и кинофильмы, особенно кинохроника, в которой с удовольствием видел себя, наблюдая какое впечатление производит он на толпу, а также комедии с участием Лорела и Харди. В конце концов дуче построил для себя кинотеатр. Помимо приморской виллы у него были ещё два больших дома - Вилла Торлония в Риме и Рокка-делле-Каминате, который преподнесли ему в подарок от провинции Форли.
Вилла Торлония, большой, строгий, но изящный дом, выполненный в классическом стиле, располагался за высокими стенами восхитительного парка на Виа Номентана недалеко от Пьяццади-Порта Пиа. Он принадлежал князю Джованни Торлония из Римского банкирского дома, предоставившему его в распоряжение дуче на бессрочный период. Муссолини, которого восхищала величественность дома и крепкие коричневые стены, придающие римским зданиям ни с чем не сравнимое очарование, с благодарностью принял дар. Он любил жить в этом доме. Но, как только предоставлялась возможность, с удовольствием уезжал в Рокка-делле-Каминате, феодальный замок с бойницами, раскинувшийся на самой вершине горы, откуда открывалась панорама его родных мест до самых Аппенин на юге и до Адриатического побережья на востоке. Ему подарили замок, находившийся в полном запустении, и в течение ряда лет дуче истратил на его реставрацию немало денег. Замок наполнился дарами, присланными со всех уголков мира, и, не считая безвкусно обставленного кабинета вождя, на стенах которого висели многочисленные фотографии, где его изобразили во всех видах - спортсмена, пилота, отца и правителя, Рокка-делле-Каминате больше походил на музей, чем на дом. И действительно, на закате жизни он высказал немецкому врачу профессору Захариа, пожелание, чтобы такой и стала судьба этого дома. Он сказал ему, что выполненная на шелку картина, которую подарил ему император Японии, оказалась самой утонченной из изделий подобного рода. Его потрясло, когда один американский миллионер предложил за неё несколько миллионов долларов. "Но данная вещь не принадлежит мне, - резким тоном напомнил он американцу, - это не мое личное достояние, оно принадлежит Италии".
Отождествление себя со своей страной, стало впоследствии настолько навязчивым, что любые нападки на Италию дуче с негодованием отвергал, как личное оскорбление. В то же время это отчасти объясняет тайну рождения преданности и веры народа своему вождю. Для молодых, патриотически настроенных итальянцев начала 20-х годов высокомерный эгоизм дуче представлялся необходимым элементом нового "рисорджименто". В эти первые годы пребывания у власти Муссолини, видимо, оказался безупречным образцом не только для этих юношей, но и для большинства итальянского народа в целом. Ошибок он сделал немного. Проявлял достаточную осторожность, чтобы продвигаться настолько медленно и действовать столь незаметно, что проходило практически незамеченным возникновение нового, далекого от либерализма государства. У Муссолини не было твердой линии, он брал на вооружение идеи и методы, которые подворачивались под руку, решая проблемы по мере их возникновения, то придавая своему режиму, как он говорил, "прогрессивно фашистский" облик, как это было в случае с принятием Закона о национальном образовании 1923 года, то создавая ему ауру респектабельности, демонстрируя уважительное отношение и к чувствам избирателей-католиков, и к самой церкви. Все большее подавление свободы, которую он не постеснялся публично назвать "довольно испорченной богиней", через которую фашизм однажды переступил, а "при необходимости спокойно развернется и переступит вновь", многими было воспринято как необходимость. Уж коли Италия хочет быть сильной, преодолев разногласия, разъедавшие её вот уже многие годы, его следует принять как данность. Низведение парламента до положения безвластной ассамблеи не волновало миллионы итальянцев, согласных с определением этого демократического органа как "собрания древних окаменелостей", которое дал ему Муссолини в молодые годы. Постепенное ограничение свободы печати, создание регулярной "фашистской милиции" численностью примерно в 200 000 человек, внедрение фашистских этических норм во все мыслимые аспекты итальянской жизни, даже суровые наказания по отношению к откровенным критикам режима воспринимались огромным большинством людей в качестве необходимой предпосылки для создания той Италии, которую им обещали. "Ни разу за все время моих бесчисленных общений и контактов с народом, - заявил Муссолини в 1924 году, - никто не просил меня освободить его от тирании, которую не ощущает, потому что её нет. Люди просят меня дать им железные дороги, дома со всеми удобствами, мосты, воду, свет, дороги". Создавалось впечатление, что преимущества фашизма перевешивали его недостатки и просчеты.
Самого Муссолини в общем не винили за дикие и подлые избиения его противников. Как правило, он не давал на этот счет конкретных распоряжений и, разумеется, старался не фигурировать в качестве их инициатора. Лишь изредка становилось известным его участие в подобных делах. Так одна французская газета обнаружила и опубликовала факсимиле письма Муссолини префекту Турина, в котором содержался приказ "сделать невыносимой" жизнь видного антифашиста Пьеро Гобетти, которого сильно избили, сломали ребра и проткнули легкое. Точно так же, в июне 1923 года, по словам Чезаре Росси, занимавшего в то время пост главы фашистской службы печати, штаб-квартиры фашистской партии во Флоренции, Пизе, Милане, Монце и в ряде небольших городов получили от Муссолини указания разгромить помещения местных католических общин. Одновременно префекты всех городов, где произошли антикатолические выступления, получили от Муссолини телеграмму, в которой говорилось: "Ввиду нежелательного резонанса в Ватикане от происшедших недавно антикатолических инцидентов представляется желательным, чтобы местные лидеры провинциальной Фашистской федерации официально выступили с заверениями глубокого уважения к католицизму".
ПОКУШЕНИЯ НА ДУЧЕ С УЧАСТИЕМ ЖЕНЩИН
После 3 января 1925 года в течение последующих пяти лет Муссолини сумел достичь "полной фашизации" Италии. Большую часть остававшихся свободными газет либо закрыли, либо перевели под фашистский контроль. Оппозиционные партии распустили и со свободными выборами покончили. Палата депутатов стала лишь средством придания фашистским декретам видимости национального одобрения; сенат заполнился "сенаторами", готовыми в случае необходимости носить черные рубашки и скандировать фашистские лозунги. Муссолини создал Великий фашистский совет, став его председателем, получив право определять его повестку дня и решать вопрос о составе. Было объявлено, что забастовки и локауты несовместимы с новой тщательно разработанной корпоративной системой, которой, по словам Муссолини, "предначертано стать цивилизацией двадцатого века". Все трудовые конфликты должны теперь рассматриваться в специальных трибуналах при апелляционных судах, которые призваны представлять интересы как работодателей, так и рабочих.
Как и во всех тоталитарных режимах, особое внимание уделялось молодежи; с четырехлетнего возраста дети загонялись в фашистские молодежные организации, поставлявшие им детские пулеметы и черные рубашки. Эти меры преследовали цель навязать характерные особенности фашистской системы государству, всем его институтам и гражданам и обеспечить - по примеру русских большевиков - контроль государства за всеми средствами информации страны. Они практически не вызвали противодействия со стороны основной массы итальянского народа. Итальянцы не пытались оспаривать постоянно повторяемое правительством утверждение о терпимости и даже доброжелательности по отношению к ответственной оппозиции в то время как злонамеренная, антинациональная, скандальная, лицемерная и раскольническая оппозиция не должна рассчитывать на снисходительность. Хотя законы и были тоталитарными, их восприняли - как ранее и более умеренные фашистские законы - в качестве справедливой платы за новую Италию. А Италия уже удивляла мир.
После многих лет периодически повторявшихся кризисов итальянская экономика наконец окрепла, и страна начинала жить в условиях, близких к общеевропейским. Это причислялось к заслугам фашизма и его курсу на самообеспечение страны посредством планирования в экономике. Хотя на деле Муссолини совсем не разбирался в проблемах экономики и торговли, он быстро согласился признать свою роль в деле экономического подъема, который начался ещё до его прихода к власти, подобно тому, как позднее он приписал себе в заслугу подъем экономики страны после кризиса, вызванного, отчасти, его собственной политикой.
Антифашисты в стране были, но людей, настроенных лично против Муссолини, оставалось немного. Едва ли кто подвергал сомнению его действия. Дуче для итальянского народа стал не просто диктатором, а идолом. Его фотографии вырезали из газет и развешивали на стены в тысячах квартир, повсюду висели восхвалявшие его лозунги. Стаканы, из которых он пил, кирки, которыми он пользовался во время длительных поездок, приравнивались к священным реликвиям. В 1929 году Муссолини решил проблему, разделявшую с 1870 года общественность Италии на два лагеря. Подписав с Ватиканом пакт, известный как Латеранское соглашение, в своей популярности дуче достиг новых высот. Все прошлые антиклерикальные и кощунственные нападки на "мелкого ничтожного Христа" простили критиковавшие его ранее католики. Они признали Латеранское соглашение, как начало новых приемлемых отношений между церковью и государством. С двусмысленным отношением дуче к католичеству и христианству, позволявшему ему, с одной стороны, говорить о своей "глубокой религиозности", о себе как о "католике и христианине", а, с другой, - во всеуслышание заявлять о своем атеизме, было покончено закреплением за вождем образа практикующего католика.
Муссолини был всегда исключительно суеверным и не стыдился этого. На людях он появлялся с засунутой в кармане рукой, чтобы дотронуться до яичек и тем самым оградить себя от сглаза, если среди присутствующих находились те, кто, по его мнению, способен на это. По словам Маргариты Сарфатти, у него были странные верования "относительно луны, влияния её холодного света на людей, их поступки и опасности, которой подвергается спящий человек, когда на него падают лунные лучи". Веру в пагубное воздействие лунного света он по-видимому унаследовал от отца, который приписывал лунным лучам случившийся с ним в 1902 году приступ цинги, когда он находился в тюрьме. Муссолини гордился своим умением толковать сны и знамения и гадать на картах. Он всегда с интересом относился к предсказанию собственной судьбы и гаданию по ладони руки. Одна хиромантка, предсказавшая убийство Маттеотти, произвела на него столь сильное впечатление, что он посылал начальника полиции к ней за консультацией, когда сталкивался с неразрешимой проблемой. Однажды вечером, прочитав в "Таймсе" о сокровищах, обнаруженных в гробнице Тутанхамона и проклятиях, которые египтяне навлекали на тех, кто потревожит их останки, Муссолини бросился к телефону и распорядился немедленно убрать подаренную ему мумию, выставленную в салоне в Палаццо Киджи. В ящиках его стола лежали всякие амулеты и предметы религиозного культа, которые он получил от своих почитателей. Их он не осмеливался выбросить. До конца жизни дуче носил на шее реликвию, завещанную ему матерью, и древнюю медаль, полученную от матери короля королевы Маргариты, которая будучи одной из самых ярых его почитательниц, просила не снимать медаль в память о ней. Он считал, что эти амулеты защищают его от смерти и от рук врагов.
Первое из четырех покушений на его жизнь было совершено 4 ноября 1925 года, когда бывший депутат, социалист Тито Занибони - по утверждению Муссолини, "наркоман на службе Чехословакии" - был арестован близ Палаццо Киджи в номере отеля, откуда он намеревался стрелять в дуче, когда тот прибудет принимать военный парад. Спустя пять месяцев ирландка Виолетта Гибсон, стреляла в Муссолини во время визита в Триполи. Но лишь после четвертого покушения в Болонье 31 октября 1926 года, когда толпой был растерзан мальчик, которого Муссолини не считал виновным, дуче предпринял ответные действия. Его предшествующая терпимость ценилась высоко; его действия против масонов и социалистов считались вполне справедливыми; храбрость и хладнокровие, проявленные им при каждом покушении, явились предметом восхищения. "Представьте себе! - заявил он, не смутившись, после того, как посланная мисс Гибсон пуля царапнула ему переносицу. Представьте себе! Женщина!" "Если я иду вперед, - выкрикивал он группе официальных лиц, - идите за мной! Если я отступлю, убейте меня! Если я умру, отомстите за меня!" Сразу же после одного из покушений он принял британского посла, который понял, что произошло в действительности, лишь после того, как услышал приветственные крики на улице перед окном.
"Бог оберегает дуче, - заявил секретарь партии, обращаясь к находившейся в состоянии дикого восторга толпе. - Он величайший сын Италии, законный наследник Цезаря".
"Дуче! Дуче! Дуче! - скандировали в ответ собравшиеся. - Мы с тобой до конца".
С течением времени по мере того, как множились триумфы, игнорировались или отрицались неудачи, создавались и поддерживались легенды, а истина искажалась или подавлялась, образ дуче как доброго супермена стал все сильнее завладевать умами людей. Его непоследовательность, неумение глубоко вникать в дела, тщеславие, проявляемое на людях, опасная вера в возможность решительно овладеть ситуацией и разрешить конфликт, постоянные перетасовки министров, партийных секретарей и любых официальных лиц; мелочность, руководствуясь которой он заставил итальянских журналистов освистать Хайле Селассие, перед его выступлением в Лиге Наций от имени Абиссинии; концентрация власти в одних руках - все это забывалось или игнорировалось, утаивалось или скрывалось.
Муссолини ни на минуту не сомневался в своей правоте. Как-то Эмиль Людвиг спросил его о впечатлениях от пребывания в тюрьме. "Я сидел в тюрьмах в разных странах", - сказал Муссолини, наклонившись к свету, излучаемому высоким торшером, и положив руки на стол, как он всегда делает, когда хочет разъяснить что-то или рассказать какую-либо историю. В такие моменты, продолжает Людвиг, он особенно искренен. Он выпячивает подбородок, немного надувая губы, тщетно стараясь скрыть хорошее настроение, хмуря брови. - "Я сиживал за тюремной решеткой во многих странах, всего одиннадцать раз... Это всегда давало мне возможность отдохнуть, чего я был бы иначе лишен. Поэтому-то я и не таю злобу по отношению к моим тюремщикам. Как-то во время отбывания очередного срока я прочитал "Дон Кихота" и нашел его чрезвычайно занимательным".