47333.fb2
«Ну-у, такого не бывает!» — скажут взрослые, прочитав эту книжку. Мы согласимся: не бывает. Отложите книжку — пойдем во двор играть. Вот он дом — настоящий. А в подвале, мы знаем, шпионы и дикие звери прячутся. Мы за ними охотимся. Ну и что, что никто их не видел!..
Палка валяется? Это вчера граф Рошфор шпагу выбил из рук д’Артаньяна. Скажете, это не д’Артаньян, это просто лохматый Андрюшка из сто шестьдесят первой квартиры? Ладно, пусть будет Андрюшка. Но мыто прекрасно знаем, что д’Артаньян.
Наигрались, вернемся домой, снова книжку раскроем. Ну конечно, такого не бывает! Но мы-то прекрасно знаем…
Еще день — и закончится август. Может, кому больше нравится май или, скажем, декабрь, а вот Шурка Черёмухин, если б ему повезло отыскать волшебную палочку, сделал бы так, что в году один за другим не спеша шли одиннадцать августов! И за ними — январь. Чтобы вечером тридцать первого августа искупаться в прохладном пруду, а утром на том же месте промчаться по гладкому льду наперегонки с морозным ветром.
Вы только не подумайте, что он лентяй и хитренький какой: захотел одни каникулы оставить! Если надо — Шурка готов ходить в школу хоть круглый год. Ему же лучше: каждый день будет видеть Витьку и Толю — школьных друзей. И кого-то еще…
Нет, пятиклассник Черёмухин от работы отлынивать не привык (а уроки — ведь та же работа). Наоборот, побольше августов в году ему понадобилось, чтобы поскорей стать взрослым и пойти работать. В августе он именинник, вот он все и рассчитал: еще шесть дней рождения, и…
Вообще-то и сейчас Шурка от безделья не страдает. Несмотря на каникулы. Все лето собирал он в лесу ягоды, грибы… Август нравился ему еще и тем, что в эти дни тяжелым темно-красным соком наливалась переспелая малина. Именно такую любит Шур-кии папа. Для него постарался Шурка: набрал полную корзину. И теперь, отдыхая, сидит на макушке маленькой лысой горушки, которая, будто теленок к корове, приткнулась к высокой, широкой горе. А рядом — еще гора, и еще, и еще… Все вместе они составляют Главный Уральский хребет. У его подножия расположился рабочий поселок, в котором Шурка живет. Поселковые улицы разбежались с горки на горку, катаются по ним зелено-белые автобусы — как уточки качаются на волнах. Пятиэтажные дома отсюда чурочками кажутся, будто только что со звоном отлетевшими от топора. Далеко забрался Шурка. Но ведь ягодное дело такое: поленишься подальше отойти — удовольствия меньше получишь. Не та малина.
Ягодных мест знал Шурка немало. И новые легко находил. В лесу он чувствовал себя как дома. Однажды заявил одноклассникам, что смог бы спокойно прожить в тайге хоть целое лето, взяв с собой только спички, соль да рюкзак черного хлеба. За это ребята хотели прозвать его Лесником. Но он твердо сказал, что работу себе найдет в другом месте, и не стал откликаться на новое прозвище, оно и не прижилось.
Нет, конечно, лесником быть тоже неплохо. Но Шурка выбрал для себя такое дело, какого на земле не сыщешь. Потому что находилось оно глубоко под землей, в шахте — там, где работал Шуркин папа.
Шурка тоже решил стать водителем шахтного электровоза.
Он часто просил папу взять его с собой, но тот лишь разводил руками.
— Подрасти, — говорил папа. — Мальчишкам вход под землю воспрещен.
Впрочем, девчонкам тоже. И не просто тоже, а тем более. Но это Шурку не утешало. Он огорченно вздыхал и каждый день примерял папины рукавицы: не дорос ли он уже до настоящей мужской работы? Однако рука все тонула в просторной загрубелой пещерке… И лишь вспоминая папины рассказы, рисовал Шурка на тетрадных листках аккуратно прорубленные в каменной толще глубинные тоннели-горизонты, тяжелую цепь вагонеток и яркое солнце прожектора над его, лично Шуркиным, самым ударным, передовым, героическим электровозом…
Папа все время рассказывал Шурке о своих друзьях, с которыми вместе работал. Вечером, только хлопнет дверь — Шурка уже в коридоре и по улыбке, с которой папа пришел, читает-догадывается:
— Ага, мы опять впереди?
Или по нахмуренным бровям:
— Что, мало руды добыли?..
Рудой называется такой красный камень. Очень твердый, потому что на четверть состоит из металла — алюминия. Если к этому камню подвести электрический ток да еще сильно-сильно нагреть — металл потечет из него, словно растаявшее мороженое. А когда застынет белый как молоко металл — из него можно сделать что хочешь. Можно ложки, чтобы мороженое из стаканчиков доставать. А можно — самолет. Или ракету. Потому что алюминий — очень легкий, за что его и зовут крылатым. Значит, и камень, из которого получается алюминий, — тоже крылатый. Без него современный самолет не построишь. И ракету не сделаешь. Вот почему Шуркин папа с гордостью говорит:
— Наш боксит в космос летает!
Боксит. Это твердое слово-хрусточку умели вкусно выговаривать в поселке все от мала до велика. Прислушайтесь: «Бок-сит. Боксит». Будто бы хрустит конфета с вафелькой внутри, когда ее откусываешь.
Если бы и этот красный камень можно было так же легко отломить от горы, как откусить конфету…
Чтобы достать руду из-под земли, надо выкопать, а правильнее сказать — построить большущую шахту. Шахта строится так. Сначала роют, а вернее — бьют, или проходят, самый главный ствол. Это очень глубокий колодец. Глубина его такова, что если на самое дно встанет слон, а на спину ему еще один, затем второй, третий, пятый, двадцатый и так до конца, до верха, пока хобот последнего не покажется на солнце, — для этого понадобится штук пятьсот слонов, не меньше. Жаль, на Урале слоны не водятся. Наверно, потому здесь в шахтах глубину ствола измеряют в метрах. Пятьсот слонов — больше тысячи метров, более километра. (А все-таки здорово было бы, представляете, пишут в газете: «Первая бригада шахтных строителей прошла ствол на четыре слона. Вторая отстает всего на полхобота…»)
Прокопают колодец-ствол, боковые стенки бетоном укрепят, чтобы не осыпались, а на разных глубинах поведут от него вправо-влево горизонтальные улицы-тоннели. Они так и называются — горизонты. От ствола разбегаются в разные стороны тоннели поменьше. Это уже квершлаги, штреки, забои… Современная шахта — это вам не простая дырка в земле. Если шахту из-под земли достать и наверху поставить — получился бы огромный зáмок. Длиннющий — вокруг на автобусе и за час не объедешь. Высоченный — выше самой высокой уральской горы. И были бы в этом замке десятки этажей, сотни коридоров, комнат, залов. Были бы там лестницы и лифты. Только окон там нет — некуда под землей выглядывать. Поэтому в шахте и днем и ночью горят электрические лампы, разгоняют подземную темноту.
В этом зáмке с полов, с потолков, со стен отламывают руду — боксит. Чем больше наломают, тем выше, шире и длиннее становятся комнаты. А коридоры прокладывают там, где боксита нет — в пустой породе. По ним до руды добираются, по ним и саму руду отвозят. Везут в вагонетках, от комнат-забоев до колодца-ствола, наверх поднимают и отправляют на завод, где выплавляют металл — алюминий.
Шурка вот вырастет, тоже пойдет на шахту работать, крылатый камень вывозить. Лет через десять боксита много понадобится, очень много. Самолеты будут огромные. И ракеты станут больше — в десять, в двадцать раз. Нет, без Шурки тогда явно не обойтись. Если не возьмут его подземным машинистом — лучше бы хоть завтра, прямо сейчас! — трудновато будет до Марса долететь…
Солнышко припекало. Пригрелся Шурка, разнежился. И подумал: а не поспать ли здесь, на мягкой травке, часок-другой? Ведь устал порядочно. Если честно признаться, очень устал. Но потом стиснул зубы — крепко, задышал — решительно. И представил себе, что не малину несет он домой к тому часу, когда папа из шахты поднимется, а бежит издалека вон к тому перелеску и тащит тяжелые жестяные коробки, а в них патроны — желтые, блестящие, с меткими пулями, и без этих патронов не продержаться нашим до рассвета, потому что опять полезли на них в бешеной атаке фашисты… Ну ничего, подождите, проклятые, вот сейчас, уже близко, уже рядом, торопится Шурка с драгоценным грузом, и пусть его ранят грохочущей очередью из автомата, и он последние метры будет ползти, обливаясь горячей кровью, все равно он успеет, и наши рванутся в яростный бой и перебьют всех врагов до единого, а над Шуркой склонится в слезах Наташа из их класса и станет упрашивать, чтоб разрешил ей перевязать его геройские раны, но Шурка только вздохнет печально и гордо и посоветует не терять с ним времени понапрасну, потому что давно ждет ее у киношки рыжий Витька — Шуркин первейший друг и сосед по парте…
Ладно-ладно, вздыхает Шурка, ходите в свое кино, на взрослые фильмы, куда пятиклассника Черёмухина не пропускают, а у Витьки родная тетя — билетер… Ладно-ладно, зато Шурка не теряет времени на пустяки, а внимательно каждый вечер читает-запоминает умную книгу с мудреным названием «Руководство к эксплуатации», на обложке которой нарисован шахтный электровоз. И когда дочитает эту книгу до конца, придет Шурка к начальнику шахты, покажет свои огромные знания, и ахнет от восторга начальник и тут же назначит Шурку подземным машинистом. И отправится Шурка в шахту и за год перевезет столько руды, что хватит ее на самую большую межпланетную ракету. И тогда Шурку обязательно включат в ее экипаж, ведь без него эту ракету просто не построили бы, и он полетит на Марс, а когда вернется оттуда, его пригласят в родную школу выступить перед бывшими одноклассниками, и па первой парте будут сидеть притихшие Витька с Наташей и завороженно смотреть на Шурку, на его Звезду Героя, а он улыбнется им по-дружески и в шутку спросит: «Ну, как кино? Интересное было?», и все засмеются, потому что какое уж там кино по сравнению с Марсом!..
А в это время…
В это время на поляну, к которой приближался Шурка, с вершины самой высокой в округе горы упал темно-зеленый луч, и трава перед ним расступилась, а из земли поднялся, словно кит из океанской глубины, громаднейший камень-валун с округлыми боками. На камне, как на троне, сидел высокий старик, и цвет его одеяния сливался с иззелена-серым цветом горбатой булыжины.
Замечтавшись, Шурка и не заметил бы, проскочил мимо странного старика. Да тот окликнул:
— Внучок!
Шурка оглянулся.
Замер.
Застыл как камень, как тот валун, с которого встал невиданный старичище.
А что бы, интересно, вы, к примеру, сделали, если бы вас окликнул древний богатырь, как будто вышедший из книжки русских сказок? И была бы у этого трехметрового богатыря седая борода до пояса, под ней кольчуга из позеленевшей медной проволоки, а на голове его пылал бы золотом остроконечный шлем!
— Ты, я вижу, — прогрохотал богатырь, подходя и закрывая собою полнеба, — хозяином в нашем урочище ходишь. Вот хорошо. Должно, дождались мы со Стрекотухой настоящего хозяина. К нам многие тут с пестерями — мешками заплечными — шастают. А не пойму никак: чего им надобно? Добро бы пестеря свои кедровой шишкой да каменьями цветными набивали, так ведь нет! Несут с собой полными метками и усыпают поляны всяким прибытком: лоскутьями расписными, тонкими, хрусткими, ковшичками мелкими из гнуткого железа, склянками прозрачными… А сколь хлеба недоеденного на земле оставляют! На что моя сорока велика — медведя жирного, осеннего скогтит и унесет, — а и ей с тех кусков пропиталу надолго достанет. Ладно ли так?.. А ты, внучок, — смягчился голос старика, — в тайге хламу не набрасываешь, кусты от ягоды налитой освобождаешь, а лишней веточки не сломишь, птичьих гнезд да муравьиных куч не зоришь. Добрым хозяином здешним местам приходишься. Я за тобой которое лето гляжу, И порешил, что можно тебе открыться. Один раз в пять дюжин годов допускается мне на людях показаться. Нынче опять пришел черед. Не боишься меня? Ну, давай знакомиться.
Богатырь наклонился поближе.
— В давешние-то дни содруги-богатыри дали мне имя — дядя Денежкин, нынче же люди Денежкиным Камнем прозвали. А сорока моя, стрекотуха, — Стрекотуха и есть. Эй, старая! — крикнул он как будто сердито. — Пошто от гостя прячешься!
— Да кто прячется-то, кто здесь прячется! — затрещало скороговоркой из-за камней, и на валун взгромоздилась птица не птица, вертолет не вертолет, но по обличью — сорока. — Здрррасьте пожалуйста! Уж и причесаться нельзя!
— Э-эх! — попенял ей, выговорил богатырь. — Разве так дорогих гостей привечают!
— Все они тут дорогие! — отбилась сорока и, наклонив набок голову, остро глянула на Шурку агатовым глазом. — Будет ли с этого толк?
— Будет, будет! — заверил ее дядя Денежкин. — Не зазря я его третье лето высматриваю. Давай, Стрекотуха, откроемся молодцу.
— И то, — согласилась сорока. — Мне он тоже, прямо-то говоря, с первого раза поглянулся.
— Ну, всё! — богатырь хлопнул каменной рукавицей по валуну, и по боку того, шипя, зазмеилась трещина. — Решено! Идем с нами, внучок!
Широкой, вместительной, как экскаваторный ковш, ладонью подцепил он Шурку, поднял его вместе с корзиной и поставил на тот валун, из-за которого появилась сорока. Шурка увидел поляну, а за поляной — утес, невысокий, по самую верхушку закутанный в зеленое моховое покрывало. У подножия каменного столба уже суетилась Стрекотуха. Она прострочила внизу острым клювом толстый слой мха и, взлетев на макушку утеса, вцепилась в кусты когтями.
— Готово! — крикнула она. — Поднимать?
— Вира помалу! — вспомнил Шурка знакомые слова, но сорока его не поняла, и тогда он замахал руками, закричал азартно: — Поехали!
Расправила Стрекотуха крылья — ударили по земле тугие ветры, и зеленое покрывало поползло вверх по утесу. Открылся блестящий бок громадного стакана. Был тот стакан много выше человеческого роста. «Сделан тот стакан, — вдруг проявилось в памяти у Шурки, — из самолучшего золотистого топаза и до того тонко да чисто выточен, что дальше некуда…»
— Есть! Вспомнил! — закричал обрадованно Шурка. — Я про вас читал! Дядя Денежкин! — бросился Шурка к богатырю. — Про вас же в книге написано! В «Малахитовой шкатулке»!