49641.fb2 Ричард Додридж Блэкмор - Лорна Дун - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 18

Ричард Додридж Блэкмор - Лорна Дун - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 18

Глава 18Теперь я знаю: Лорна любит меня!

Я истер ноги в кровь и все же прошел путь от Лондона до Данстера за каких-нибудь шесть дней. В полях уже начали убирать пшеницу. Хотя пяти фунтов вполне хватило на то, чтобы платить в дороге за кров и стол, и еще не­сколько шиллингов осталось для путников, что были беднее меня, я хорошо помню, сколько Джереми Стикльз платил за лошадей, когда мы ехали в Лондон, и потому ни на ка­кой способ передвижения, кроме пешего, не рассчитывал. Когда вечером на подходе к Данстеру я увидел его крыши и стены здешнего старинного замка, я с радостью почувствовал, что грязная наша столица не идет с сельским этим раем ни в какое сравнение. Кроме того, здесь жил дубиль­щик, родственник моей матушки, у которого мы с Джереми Стикльзом останавливались на ночлег по пути в Лондон, и двери его дома снова широко открылись для меня, и здесь, в кругу близких, лондонские мои приключения стали забываться, как дурной сон.

Наутро матушкин родственник дал мне самого выносливого коня из всех, что были у него в конюшне, а его до­чери, стоя в дверях, пожелали мне доброго пути, и когда я отъехал, они послали мне вслед воздушные поцелуи. Что и говорить, я был горд и счастлив оттого, что, столь много повидав в большом мире, я снова вернулся к тем, кому принадлежал по крови и по крепкой крестьянской сути, оттого, что я еще больше полюбил их простые лица и бесхитростные сердца.

Лишь одно место на земле было (и есть) краше Данстера — мой родной дом. У первого же барана, который бросился мне в глаза, когда я проезжал по вересковой пустоши, на боку красовалось мое клеймо — «Д. Р.», и душа моя возрадовалась так, что... (Не всякому поэту под силу пере­лить это чувство, а я-то ведь простой фермер, так что я луч­ше отставлю в сторону всякие красивости и расскажу, что было дальше). Я закричал: «Эй, Джем!» (так звали бара­на) — и, представьте себе, умная животинка тут же приз­нала меня, хотя конь подо мной был не с нашей фермы. Я пе­регнулся в седле, потрепал Джема за ухом и дал себе клятву, что никогда не изведу его на бифштекс, котлеты и тому подобные отбивные. А когда я отъехал, он с радост­ным блеянием помчался к остальным «Д. Р.», чтобы сообщить им о возвращении молодого хозяина.

Я отпустил повод, и конь, переводя дух после долгого перехода, пошел медленно, не торопясь. Мне не хотелось спешить. Я хотел сполна насладиться видом родимых мест, открывавшимся передо мной. Вот пруд, где мы купаем на­ших овечек. Вот куча торфяных брикетов, где я прячу еду, когда хочу пообедать прямо в поле. А вон там — куст, где Анни обнаружила большой пчелиный рой (мы их потом приручили). Далее — угол каменной изгороди, а за ней — широкое поле.

И вдруг я увидел Анни. Она стремительно подбежала ко мне и от радости чуть не стащила меня с коня. Господи, она даже поцеловала дуло моего карабина!

— Я знала, что ты приедешь! Ах, Джон, Джон! Я при­ходила сюда каждую субботу по вечерам, я ждала тебя. Сейчас я могу выплакаться вволю, и ты, пожалуйста, не ме­шай мне, Джон, потому что я так счастлива, так счастлива! А вот ты, Джон, не реви — иначе что подумает матушка?— И Анни единым духом вскарабкалась на коня позади меня.

О чем подумала матушка, не скажу, не знаю. Да и навряд ли она вообще о чем-то думала в течение более получаса, потому что все старалась покрепче обнять меня, и все плакала, и поминутно благодарила Господа за эту встречу.

Ну вот, кажется, и все, любезные читатели, рассказано о блистательном возвращении Джона Ридда. Матушка всплакнула снова, а за ней и Анни, и даже маленькая Элиза наморщила носик и захныкала, когда я упомянул о том, что остался без денег на обратную дорогу. Они были обескуражены тем, что ни один столичный клерк пальцем о палец не стукнул, чтобы поддержать меня в трудную минуту, но, утешая и себя, и меня, они наперебой стали убеждать меня, что отныне еще больше любят меня за то, что я и в чужих краях не покривил душой, а остался та­ким, каким они знали меня всегда.

Затем я развязал мешок и раздал всем подарки, какие привез из Лондона. Лучший подарок — книга — достался Анни. Был у меня подарок и получше этого, но он предна­значался Лорне и о нем я не сказал никому. Всю дорогу я вез его у себя на груди, надеясь, что Лорна полюбит меня, потому что подарок для нее побывал у моего сердца. В этот вечер мы, как всегда, собрались все вместе за обеденным столом, и во всем приходе не было в этот вечер счастливее семьи, чем наша.

Одному Богу было известно, как мне хотелось поскорее узнать о том, как поживает Лорна, и что с ней, и скучала ли она обо мне, но я не мог пренебречь своим долгом по отношению к матушке и сестрам, ускользнув из дома на следующий день, оказавшийся воскресным. После завтрака все мужчины, женщины и дети нашего прихода, разодевшись, как на ярмарку, пришли к нашему лому, чтобы узнать, в добром ли здравии мастер Джон, и правда ли, что король берет его себе телохранителем, и что теперь делать с кожаным поясом, который я завоевал на соревнованиях по борьбе за звание чемпиона западных графств. Странное дело, это последнее интересовало всех больше всего, и никто не спросил, кто теперь будет управ­лять фермой и платить им жалованье.

Поздоровавшись с каждым за руку (мне пришлось это делать дважды), я объявил:

— Чемпионского пояса не уступлю никому. Буду но­сить его во славу Орского прихода до тех пор, пока хватит силы и здоровья подтверждать свой высокий титул. В тело­хранители меня никто не приглашал, а если бы даже при­гласил, я бы ни за что не согласился.

Кто-то из толпы заявил:

— Король совершил большую глупость, если в наши смутные времена, когда от проклятых папистов честным людям проходу нет, не разглядел в мастере Джоне надеж­ную охрану для своей особы!

На это я чуть было не ответил, что король вовсе не боится папистов, а, наоборот, якшается с ними почем зря, но вовремя вспомнил предупреждение судьи Джеффриза н прикусил язык.

Во время воскресной службы прихожане только и де­лали, что глазели на меня. Дочери фермера Сноу хотя и не последовали общему примеру, но я заметил, что они искоса поглядывали на меня, когда я не глядел в их сто­рону. Эксмурцы же так увлеклись моей персоной, что даже забыли вовремя опуститься на колени, и пастору пришлось не раз и не два напомнить людям о том, куда и зачем они пришли. Когда я покашливал, переворачивал Библию, кланялся и даже когда я говорил «аминь», соседи важно переглядывались между собой, что должно было означать — «Посмотрите, всему этому он научился в Лондоне и не иначе, как у самого короля!»

(Забегая вперед, скажу, что перегляды эти быстро со­шли на нет, и народ даже начал сердиться на меня, когда понял, что, навидавшись городских чудес, я не стал ни наряднее, ни бойчее, ни речистее, словом, не стал тем, что называют «столичной штучкой».)

На следующий день, в понедельник утром, занявшись, как всегда, работой по хозяйству, я начал думать, как бы мне уйти в Долину Дунов незамеченным. В первый день недели это было почти невозможно, потому что и в этот день — я знал это — все, в том числе и матушка, будут пристально наблюдать за мной, задавая один и тот же воп­рос: чему я научился, каких манер нахватался в Лондоне? Но меня не было дома так долго, и Лорна и без того, на­верное, считает меня бесстыжим обманщиком, так неуже­ли же я пропущу еще один день?

Не однажды думал я о том, чтобы рассказать матушке о Лорне, о том, как я люблю Лорну. Не однажды я возвращался к этой мысли, но всякий раз откладывал свое намерение на неопределенное будущее: меня сдерживала другая мысль — о том, что отец погиб ужасной смертью от руки Дунов. Матушка лишь опечалится, узнав, кого я прочу ей в невестки, и никакими силами не смогу я пере­убедить ее. И тогда я решил — поскольку открыться мне так или иначе все равно предстояло — поговорить с матуш­кой после того, как я уверюсь в том, что Лорна любит меня. Конечно, первое время матушка будет страшно сокрушаться, но какое же это будет облегчение для меня — ничего не скрывать, не таиться, не прятаться по углам! И все же... До Лорны мне было далеко, как до луны, и то, что я так любил ее, не давало мне уверенности в ее от­ветном чувстве.

Я решил попытать счастья. Выйдя на жатву с нашими работниками, я начал работать так, что скоро оставил их далеко позади себя. Оказавшись едва доступным для сторонних глаз, я огляделся по сторонам и... дай Бог ноги!

Сначала, сам не знаю почему, я понесся на заветную скалу, и первое, что я увидел, — белый камень, покрытый черной шалью. С Лорной что-то случилось! Но когда — вчера? позавчера? месяц назад? Может быть, я безнадеж­но опоздал со своей помощью? Какое несчастье! Рискуя свернуть себе шею и не обращая внимания на ушибы и царапины, я ринулся вниз и мчался до тех пор, пока не добежал до гранитного желоба.

А дальше... Я взобрался на вершину с таким лихора­дочным нетерпением, словно от того, как скоро я одолею эту скользкую крутизну, зависело все мое счастье. Доли­на— как всегда — дышала бесконечным покоем. Птицы во множестве носились и щебетали вокруг меня, и листва сверкала в косых лучах августовского солнца, но я, стоя за скалой, ничего не видел и не слышал, потому что все мысли мои и внимание были поглощены совсем другим.

Наконец в тени деревьев показалась легкая изящная фигурка. Не думая об опасности, я бросился навстречу Лорне.

Не знаю, о чем она подумала в тот момент. Может, увидев меня, она по-женски догадалась о предстоящем объяснении, и это испугало ее, может, были на то другие причины, но ни в единой черточке ее лица не прочел я радостного удивления. Заметив это, я резко остановился, а затем медленно приблизился к ней и сказал:

— Мистрисс Лорна, я увидел шаль на белом камне и понял, что нужен вам.

— Были нужны. Но с той поры минуло более двух ме­сяцев.

Сказав это, она взглянула в сторону с таким видом, словно между нами все кончено. Дыхание замерло у меня в груди, и я почувствовал себя жестоко ограбленным: пока меня не было, кто-то завоевал ее сердце,— так, во всяком случае, я истолковал и ее тон, и ее слова. Не сказав ни слова, я хотел было повернуться, чтобы уйти, но неждан­ное горе приковало меня к месту, и я не смог сделать ни шагу. Лорна тоже собралась уходить.

И в этот момент случилось то, чего я никогда себе не позволял, но потрясение было столь велико, что я уже был не в силах совладать с собой: я всхлипнул! Лорна, услы­шав необычный в моих устах звук, живо обернулась, под­бежала ко мне, и в ее прекрасных глазах отразились жа­лость, доброта и великое удивление, словно бы она впер­вые открыла для себя, что я испытываю к ней не просто симпатию, а нечто во много раз большее. Она протянула мне руки, я осторожно взял их и прижал к своей груди.

— Мастер Ридд, я вовсе не хотела сделать вам боль­но, — нежно прошептала она.— Однако уйдемте отсюда: мы стоим на свету, а Дуны в последнее время следят за мной особенно пристально. Пойдемте в тень, Джон.

Господи, она сказала «Джон»! От радости я готов был, кажется, прыгнуть прямо в пучину.

Казалось, она не шла, а плыла по траве, а я следовал за ней, боясь только одного — потерять ее. Она шла впе­реди, а я, вглядываясь в ее прелесть и грацию, не мог насытить своих счастливых глаз.

Она привела меня в знакомую беседку, и на этот раз я не заметил окружавшего меня уюта: я видел перед со­бой только эту девушку, легкую, как пушинка, которая, стоя передо мной, все не решалась взглянуть на меня. Вдруг мельком, словно бы невзначай, она взглянула на меня, но тут же, покраснев, она опустила пушистые ресницы. Она стояла почти рядом, но я и пальцем не смел коснуться ее. Я знал, что за этими ресницами скрывается не только ее смущение, но и вся моя последующая жизнь до последнего смертного часа.

Наконец, она медленно подняла глаза, и я прочел в них и робость, и сомнение.

— Вы любите меня? — спросил я, поражаясь собствен­ной смелости.

— Вы мне нравитесь. Очень,— ответила она и снова опустила глаза.

— Нравлюсь? Но я спросил, любите ли вы меня, Лорна,— больше жизни, больше всего-всего на свете.

— Нет, так я вас не люблю. Да и откуда бы ему по­явиться — такому чувству?

— Я не знаю, откуда. Но мне хотелось, я надеялся...

— Джон, милый, вы самый храбрый, самый добрый, самый отзывчивый из всех, кого я знаю, и вы мне очень, очень нравитесь, мастер Ридд, и, поверьте, я думаю о вас почти каждый день.

— Нет, Лорна, мне этого мало, потому что я думаю о вас каждое мгновение своей жизни. Ради вас я готов ос­тавить дом, близких, ради вас я бы расстался с собствен­ной жизнью. Любите ли и вы меня так?

— Так — нет. Конечно, нет. Вы мне очень нравитесь, когда в ваших речах нет нелепостей и сумасбродства. Мне нравится, когда вы приходите ко мне, такой огромный, что, кажется, могли бы заполнить собою всю нашу долину. Мне нравится думать о том, что даже Карвер Дун, по­пади он к вам в руки, оказался бы жалкой тряпичной куклой. Вот таким вы мне нравитесь, а что до большего... К чему говорить о большем, когда я оставила сигнал бо­лее двух месяцев назад, а вы объявились только сейчас? Если вы так любите меня, то почему позволяете другим поступать со мной, как им заблагорассудится?

- Как им заблагорассудится! Господи, Лорна, уж не заставляют ли вас выйти замуж за Карвера Дуна?

— Нет, мастер Ридд, успокойтесь. На вас лица нет, даже смотреть страшно.

— Но вы еще не вышли замуж за Карвера? Да гово­рите же скорей, не терзайте мне душу!

— Нет, конечно, нет, мастер Ридд. Разве была бы я тогда здесь, разве позволила бы вам говорить со мной подобным образом, и держать меня за руку, и смешить, и пугать, и, словом...

— Но ведь Дуны хотят, чтобы вы вышли замуж за Карвера? Скажите всю правду, как есть.

— Да, хотят, но они и вполовину не такие нетерпели­вые, как вы, Джон. Мне ведь, как вы знаете, всего семна­дцать лет, Дуны желают, чтобы я дала слово и официаль­но была помолвлена с Карвером в присутствии моего дедушки сэра Энсора. Похоже, их что-то обеспокоило. У нас тут есть один юноша по имени Чарльворт Дун — все зовут его Чарли — своенравный, легкомысленный и дерзкий молодой человек. Так вот, мой дядюшка, сэр Каунселлор, вообразил, что всякий раз, проходя мимо дедушкиного дома, Чарльворт слишком засматривается на меня.

Услышав такое, я тут же воспылал ненавистью к Чар­ли — еще большей, чем к Карверу Дуну.

— Я ему засмотрюсь, — прорычал я, сжав кулаки, — я ему покажу, где раки зимуют!

— Мастер Ридд, — всплеснула руками Лорна, — да ведь вы хуже Карвера Дуна! А я-то считала вас мягким, добродушным человеком. Дуны хотят, чтобы я пообещала и даже поклялась, что выйду замуж за самого старшего из двоюродных братьев, то есть за Карвера Дуна, который вдвое старше меня — ему тридцать пять лет. Вот почему, мастер Ридд, я подала вам знак, накинув черную шаль на белый камень. Дуны не однажды указывали мне на то, как это важно для мира в нашем роду и для моего собственного блага. Но я и слышать ничего не хотела — и не хочу,— хотя дядюшка Каунселлор пустил в ход все свое красноречие, дедушка снова и снова просит хорошенько все обдумать, а Карвер кривит такие улыбки, что у меня мурашки по коже ползут. И Карвер, и его хитроумный батюшка хотят силой сломить мое упрямство, но сэр Энсор решительно против этого. Поэтому они вынуждены отложить свои планы на будущее, но я знаю, они ни перед чем не остановятся, когда почувствуют, что дедушка слаб и немощен и не сможет им помешать. У меня и так немного было свободы, а теперь и половины от нее не оста­лось. За мной подглядывают, меня стерегут на каждом шагу, и если бы не сметливость и отвага моей дорогой Гвенни Карфекс, я бы сейчас не смогла встретиться с вами. Сейчас она — мой главный защитник, и с нею од­ной - раз уж остальные меня оставили — я надеюсь одо­леть всех своих врагов.

Слезы упрека и скорби наполнили ее нежные черные глаза. Тогда, вместо оправдания, я коротко рассказал ей о том, как меня вызывали в Лондон. Услышав новости и увидев, что я ей привез из столицы,- а привез я жемчуж­ное колечко, украшенное сапфиром, — она заплакала еще горше, а затем приблизилась ко мне и села рядом. Я при­поднял ее левую ручку, и не успела она понять, что я де­лаю, как я надел ей колечко на палец.

— Какой вы, однако, хитрый, мастер Ридд! — зардев­шись, сказала Лорна. — А я-то думала, что вы слишком простодушны, чтобы додуматься до такого. Какая сноров­ка! Недаром в тот день, когда мы встретились впервые, вы занимались рыбной ловлей.

— Но поймал ли я вас, моя маленькая рыбка? А мо­жет, это всего лишь пустая надежда, которой я буду те­шить себя до конца дней своих?

— Ни то и ни другое, Джон. Вы мне очень нравитесь, и все же вы меня еще не поймали. Если же вы будете сдержанней и терпеливей, привязанность моя возрастет. Что же до пустых надежд, то это удел других, а не ваш, хотя и вам я не сказала своего последнего слова.

Слезы все еще блистали в ее глазах, но на этот раз она плакала еще и потому, что ей страстно хотелось лю­бить меня так, как любил ее я. И она, полусмеясь, полу­плача, коснулась губами моего чела, на котором лежала печать тревоги, сомнения и неистребимого желания. За­тем она сняла колечко с белоснежного пальчика и протя­нула его мне, и, заметив, как вытянулось мое огорченное лицо, трижды поцеловала меня и, вложив колечко мне в руку, тихо и серьезно сказала:

— Джон, я не смею сейчас принимать это, потому что боюсь обмануть вас. Я постараюсь полюбить вас так, как вы того заслуживаете и ждете от меня. Сохраните это колечко до лучших времен. Что-то подсказывает мне, что они наступят — и очень скоро.

Тысячу раз поцеловал я руку, которую она вытянула перед собой, чтобы сдержать мой порыв, тысячу раз по­клялся, что не мыслю жизни без нее. И в глазах ее, опу­шенных черными ресницами, было столько света, что я отвел взгляд, покоряясь всевластию ее победоносной кра­соты.

— Дорогая, дорогая, жизнь моя, любовь моя,— шеп­тал я, погружаясь в облако ее волос,— долго ли мне ждать, долго ли надеяться, долго ли сомневаться в том, что ты сможешь полюбить простого, невежественного фермера?

— Не смей так говорить о себе! Ты вовсе не невежда, ты знаешь куда больше меня. Ты учился в лучшей школе Западной Англии, ты учил греческий и латынь. Никто из Дунов, кроме дедушки Энсора и дяди Каунселлора, не сможет похвастаться таким образованием. А если я и сме­юсь над твоим девонширским диалектом, то смеюсь я только в шутку, Джон. У меня и в мыслях не было оби­деть тебя.

— Что бы ты ни говорила, ты ничем не обидишь меня, пока не скажешь: «Уходи, Джон Ридд, я полюбила дру­гого».

— Никогда-никогда не скажу я этого, и, значит, никогда не обижу тебя. А теперь извини, Джон, тебе пора возвращаться к матушке. Я никогда и ничем не огорчу ее, потому что крепко полюбила ее по одним твоим рас­сказам.

— Если ты взаправду полюбила мою матушку,— лу­каво заметил я,— то лучший способ доказать ей это — по­любить меня.

Лорна озорно засмеялась и ничего не сказала. Да и зачем? И без всяких слов я уже знал, что Лорна Дун лю­бит меня.