— Вот видишь, Рита, Петруше придется отрабатывать сразу за два рода — Масловых и Решетниковых. Фамилия твоего прадеда была Решетников, верно? — он посмотрел на маму.
— Точно так, — по-боевому ответила Светлана Андреевна.
— Ну почему я не родилась мальчиком! — воскликнула Рита. — Кадет — так здорово звучит.
Но сейчас, вспоминая свой громкий вопль, Рита испугалась — нет, здорово то, что она не родилась мальчиком. Зачем? Если на свете есть Иван Гришкин?
На диктофон она до сих пор ничего не записывала, кроме голоса Ивана. Рита надела наушники и укрылась с головой.
Ну вот, теперь он с ней, под одним одеялом с ней, его голос. Она записала его на последней репетиции. Вникая в каждый звук, замечая перемены в интонации, Рита услышала то, о чем говорила мать Ивана.
Слезы хлынули сами собой. Рита не останавливала их. Его мать права, в этой маске он пел иначе. Но дело не в маске, а в ней, без всякого смущения призналась она себе.
Да, да, она уверена. В его песне появилось то, чего не было раньше. Мать Ивана угадала: то, что она называла словом «это», — любовь.
Голос Ивана умолк, Рите стало жарко как на нестерпимом обжигающем солнце. Когда-то родители взяли ее с собой на Черное море, а она обгорела в первый день. Тогда Рита была малышкой, примерно как Петруша, крем от солнца казался слишком липким. Мама намазала ее, а она тайно стерла.
Сейчас она тоже казалась себе липкой. Особенно мысли — не оторвешь.
А если Иван не сможет завтра петь? Ей что, одной ехать в Новосибирск, в спортивную школу? Да зачем она ей без Ивана? Зачем ей грант? Теперь она может признаться, что согласилась бороться за грант только из-за Ивана.
Рита откинула одеяло, поежилась. Не так жарко. «Жар-ко», — поделила она слово на слоги.
Жар! Да, у Ивана жар. Никто не станет ждать, когда он снова будет в голосе.
Рита упала на подушку, дрожа от холода. Она натянула одеяло до самого носа. Ей снова захотелось плакать, но уже по-другому. Так плачут от боли. Недавно она уже плакала так — споткнулась на лыжах и ушиблась. Иван помог ей встать и тихо сказал:
— Не плачь, сейчас я заберу твою боль. — Он взмахнул руками над ее головой, потом поманил кого-то, отступая на шаг, поморщился, а она удивилась. На самом деле боль прошла.
— Видишь, я могу стать тобой, — таинственным голосом сказал он.
А она может стать…им? Иваном Гришкиным, который поет так, как никто?
Ритина пижама прилипла к телу. Жар! У нее тоже жар, в точности, как у Ивана?
Она села, потрясенная новыми ощущениями. Если она может стать Иваном больным, то, значит, здоровым тоже?
Голова работала быстро как никогда. Та-ак, они с Иваном примерно одного роста. Нет, неправда, он немного выше ее, шире в плечах. Но если надеть малицу, станет незаметно. Шаманская маска скроет лицо.
Рита перекинула косу на грудь, на ночь она заплетала волосы, чтобы они не путались во сне. Волосы длинные, но их можно отрезать. А цвет… покрасить! В черный.
Покрасить в черный? Легкая печаль царапнула Риту. Ей придется ходить с чужими волосами… Да о чем она думает — волосы отмоются и отрастут!
Хорошо, с внешним видом ясно. Но петь! Как она будет петь?
«Легко!» — вспомнила она любимое папино слово. Она повесит диктофон с голосом Ивана на грудь. Тогда песня, как ей положено, зазвучит из самой глубины тела. Рита опустила голову на подушку. Скорее, скорее утро, торопила она, приди же!
Как только оно наступит, она начнет превращаться в Ивана Гришкина.
Глава 16. Голос уходит, если…
Рита смотрела в мутные темные глаза и понимала — градусник не лжет.
— У тебя воспаление легких, — объявила Рита тоном доктора.
Иван покачал головой.
— Нет, но я все равно не могу петь.
— Комиссия Фонда тебя услышит, — настаивала Рита.
— Мой голос ушел и не вернется. Помнишь, я говорил, что такое может быть? Он не живет в больном теле, потому что тело болеет от слабого духа.
Рита не собиралась тратить время и рассуждать о связи тела и духа. Она слышала, как родители говорили об этом. И одна мама — по телефону, со своими подругами.
— Сейчас все говорят о связи духа и тела, — Иван угадал, о чем подумала Рита. — Они услышали от нас, но не поняли, просто подхватили. Я знаю, мой дух чего-то испугался и потому ослабел.
— Испугался? — удивилась Рита.
— Помнишь, мама сказала, что в маске прадеда я буду петь по-другому?
— Помню, — Рита вздрогнула.
— Она предупредила меня… я должен узнать что-то или кого-то…
Рита молчала. Разве он все еще не догадался? Она поняла, как поняла его мама. Сказать? Не говорить?
Она быстро посмотрела на него. Нет, когда у него такое лицо, он не здесь.
На самом деле Иван думал о словах матери, о своей болезни всю ночь. Он метался от сильного жара, ему мерещились чьи-то лица, слышались голоса, но среди них всех явственней один. Это женский голос, понял он к утру, он звал его, он шел на этот голос. Ему хотелось повторить его в песне. Но в горячечном бреду не мог.
У Риты не было времени на длинные разговоры.
— Послушай, что я придумала…
Рита быстро рассказала, что собирается сделать.
— Нельзя! — Иван дернулся на постели, но Рита легонько толкнула его обратно. Голова Ивана упала на подушку. Глаза блестели, но не от жара. От возмущения. — Я не хочу обмана!
— Разве это обман? Люди из Фонда услышат твой голос. Я только донесу его до них, вот и все, — Рита пожала плечами. — Разве ты не знаешь, что на концертах певцы и певицы поют не сами, они только открывают рот? Я читала, что музыкальные фирмы ищут таланты по кассетам, которые им присылают.
— Но комиссия Фонда приехала сама, она ищет живых людей, а не голоса, — спорил Иван.
— Думаешь, я не смогу изобразить живого Ивана Гришкина? — засмеялась Рита. — Я… Я хорошо знаю твои жесты. Выйду на сцену и сделаю рукой вот так. — Рита медленно подняла правую руку, словно призывая зрителей к тишине. — А когда ты поешь о…
Иван поднял правую руку. Теперь он на самом деле призывал Риту умолкнуть.