56224.fb2
— Деньги есть? В Тюмени водяру можно взять.
Его раскачивало из стороны в сторону, как матроса во время сильного шторма.
— Нет у меня денег, да и пить я не хочу, — ответил я ему и перевернулся на другой бок.
Он еще долго стоял около меня, с трудом переваривая эту информацию.
— Ну ты чё, братан, водку не хочешь? Да, может, я её в последний раз пью? Что нас ждет впереди? Бухать надо, пока есть возможность. Эх ты…
Пошатываясь, он направился к моему соседу.
— Братишка, бухнýть хочешь? Деньги нужны…
В дорогу я почти не взял денег, опасался, что их отберут старослужащие. Многочисленные разговоры о «дедовщине» сделали свое дело. Я решил просто не брать с собой денег. Зачем они, если всё равно отберут? Позднее выяснилось, что это неправда — ни у кого денег по прибытии в часть не отбирали. Одежда у большинства призывников также была старая, недорогая. Мы понимали, что скоро она нам уже не пригодится.
На следующий день мы пересекли Урал. Седые уральские горы, тоннели — красота! Прильнув к окну, я смотрел на совершенно новые для меня места. Вот ты какой, Урал-батюшка… Какая же у нас страна огромная! А нам еще ехать и ехать.
Проезжали город Казань. Темно, освещенные улицы, машины. Люди живут своей жизнью, им невдомек, что мы едем служить на целых два года. Остановка в Казани была недолгой. Поезд тронулся без предупреждений, толпа бросилась в тамбур и в спешке я даже потерял свой тапок.
Через три дня после отъезда из Барнаула мы были в Москве. В столице, как и многие мои товарищи, я оказался впервые. Наша команда выглядела достаточно странно: многие были одеты в старую одежду, некоторые были в фуфайках, на спинах которых красовались надписи «Сибирь», «Барнаул — столица мира» и т. д.
В то декабрьское утро 1987 года на эту процессию в метро с изумлением смотрели многие москвичи. Хотя, наверное, их этим не удивишь, и какое им дело до парней из далекого Алтайского края? Некоторые, возможно, прочитав эти надписи, представили себе Крайний Север, 40 градусов мороза, — как они там живут?! И уже другие мысли у москвича, спешащего по своим делам. Москву ничем не удивишь, видела и не то.
Столица поразила меня своим особенным воздухом, бесснежными улицами и многочисленными воронами, важно расхаживающими около Киевского вокзала.
Целый день мы практически безвылазно просидели в здании железнодорожного вокзала. Написал родителям письмо. Мол, все хорошо, привет из столицы нашей родины! Вечером того же дня мы отбыли из Москвы на Украину. В купе звучала музыка популярной в то время группы «Джой», за окном проносились новые пейзажи, и даже не верилось, что скоро в корне изменится вся жизнь.
К месту моей службы — городу Могилёв-Подольский Винницкой области мы прибыли поздним вечером 5 декабря 1987 года. Было тепло, когда у нас дома уже «заворачивали» тридцатиградусные морозы.
Новобранцев посадили в грузовые автомобили и повезли по ночному городу. Мы часто мыслим стереотипами — нашей ассоциацией с местными жителями были бендеровцы.
Украина делится на западную и восточную. В Восточной Украине проживали и проживают в основном русские люди, считающие Россию своей родиной. В годы войны восточные украинцы воевали всеми силами с немцами, внося свой вклад в общую победу над врагом. И вера на востоке Украины — наша, православная, в отличие от Западной, где христианство имеет униатский характер (сближение с католицизмом).
Западная Украина всегда тяготела к западным европейским странам. Эта территория в разное время принадлежала то Польше, то Австро-Венгрии. В годы Второй мировой войны украинские националисты воевали против Советской Армии, люто ненавидя всё русское, советское. После освобождения Украины от немецко-фашистских войск в Западной Украине еще долго шла партизанская война против советской армии. Украинских националистов возглавлял Степан Бендера, и часто всех жителей Западной Украины называли бендеровцами.
Как, впрочем, и украинцы, услышав, что ты из Сибири, расспрашивали о бескрайней тайге, снегах, медведях, бродящих по улицам сибирских городов и поселков.
В темноте проезжали какие-то мосты, мимо пролетали темные силуэты зданий, делая всё это чем-то фантастическим, нереальным.
Разместили всех в войсковом клубе, бывшей церкви. Всю ночь я практически не спал. Кто-то бренчал на гитаре, и неизвестный сержант, проходя мимо новоявленных музыкантов, таинственно бросил — играйте, пока есть возможность. На вопрос «а что, после нельзя будет даже на гитаре играть?» — лишь улыбался.
Войсковая часть, где нам предстояло служить, значилась как в/ч 94 036, этот адрес следовало указывать в письмах.
Городок, где мне предстояло прожить ближайшие полгода, был небольшой, находился на юго-западе Украине, на самой границе с Молдавией. Он тянулся вдоль реки Днестр и по небольшим возвышенностям.
Утром нас построили и отправили на основную базу, находившуюся в пяти километрах от клуба. Прибыв туда, опять построили на плацу, произвольно разделив на шесть частей. Те, кто шел впереди, попали в первую роту, последние — в шестую. Я находился в середине строя и распределен был в третью роту. Рота наша состояла из четырех взводов. В каждом взводе было около 30 солдат. Каждый взвод состоял из отделений. Мне посчастливилось служить в 34-м взводе (цифра 3 означала принадлежность к 3-й роте, а последняя цифра — к 4-му взводу). В этой учебной части я прослужил полгода, после ее окончания летом 1988 года был откомандирован в другое место службы.
В нашем 34-м взводе, или, как его назвал Александр Стайнов из города Запорожья, «бронебойно-зажигательном», служили представители разных национальностей: русские, эстонцы, украинцы, грузины, азербайджанцы, татары, корейцы, казахи, узбеки.
Сейчас, в начале XXI века, все бывшие мои сослуживцы — граждане суверенных государств. Кто мог об этом подумать тогда? Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба. Как всё в нашей стране нестабильно…
В первый день после прибытия, помывшись в бане (практически при минусовой температуре), мы получили форму. Наконец мы стали полноценными солдатами. Переодевшись, смотрели друг на друга, не узнавая себя. Старшина пару раз показал, как наматываются портянки (ношение носков строго запрещалось). Портянка — это кусок плотной белой ткани, которой обматывалась нога. Но далеко не всем удалось сразу освоить эту науку. Поэтому в первый месяц стертые ноги солдат в нашей части были частым явлением. Прихрамывающие, ковыляющие в новой мешковатой форме, как правило, не по размеру, с перетянутыми донельзя ремнями и огромными зимними шапками, мы напоминали калек, по недоразумению попавших сюда. Наша бывшая гражданская одежда возможно была уничтожена.
После первого дня в армии, полного суматохи и неразберихи, последовал отбой. Я плохо спал, боясь почему-то не уложиться утром в пресловутые 45 секунд. Этот норматив для перехода от состояния сна в боевой режим я знал по фильмам и рассказам уже отслуживших товарищей. После команды «подъем» я одним из первых встал в строй, не выспавшийся, но довольный собой — не опоздал. Однако моя резвость почему-то не произвела особого впечатления на сержантов.
Наша часть была учебной. В течение шести месяцев новое пополнение получало воинские специальности, необходимые для Военно-воздушных сил СССР. Затем всех дослуживших и сдавших экзамены распределяли по различным частям Советской Армии — от Германии до Камчатки. Дисциплина в учебке была очень строгой. Когда в часть заходил командир, дежурный по части давал команду «Смирно!» и все буквально застывали на месте. Передвижение по плацу — асфальтированному участку земли с трибуной, сакральному месту части — только строевым шагом или бегом. Все военнослужащие приветствовали друг друга, прикладывая правую руку к головному убору, в соответствии с уставом.
Воинский устав — это расписанные до мелочей правила поведения военнослужащих. Буквальное и постоянное выполнение устава — очень тягостно и достаточно сложно. Например, военнослужащему запрещено лежать на кровати до команды «отбой», за незастегнутый крючок, пуговицу, курение в неположенном месте, опоздание в строй и т. д. следовало наказание. Наказывали в основном внеочередными нарядами или хозяйственными работами, а также занятиями строевой подготовкой. На территории части висел огромный плакат «Живи по уставу — завоюешь честь и славу».
С первых дней я как будто попал под огромный армейский каток, и чтобы он тебя не растоптал, необходимо было крутиться, приспосабливаться, стараться делать всё быстро. Поражали бессмысленные команды и неразумное распределение времени. Так, запомнилось переселение нашей роты со старой базы, где находился клуб и несколько казарм с печным отоплением, в новую казарму. Этот переезд проходил бестолково. Утром мы построились, получили оружие и противогазы. Собрав личные вещи, с матрацами, одеялами и подушками в руках, мы бежали по темным улочкам городка, путаясь в шинелях и запинаясь о крышки колодцев. Некоторые падали. На землю шлепались солдаты, рассыпались в темноте нехитрые их пожитки, зло кричали сержанты, а глаза слепил дальний свет проезжавших автомобилей (здесь, наверное, принято ездить с дальним светом). Прибежав, мы около получаса стояли, ждали чей-то приказ. К чему такая суета?
Постоянные проверки и построения. Воскресенье и другие выходные в этом отношении были хуже будней. Построения практически через каждый час. Тщательно пересчитают всех, — а вдруг кто-то решил изменить Родине и податься в бега? Держали на коротком поводке, далеко от казармы не отойдешь.
Спустя несколько дней я заступил в наряд по роте. И ощутил некоторое блаженство. Несмотря на большую работу, я здесь отдыхал. Никто особо не напрягал, делал спокойно свое дело и радовался.
Бешеный ритм раскручивался с подъема. Утро начиналось с команды «Подъем!» Полусонным воинам нужно было одеться за 45 секунд и встать в строй. Если кто-то запаздывал, то следовала тренировка (3–4 раза). Затем наш взвод (наша рота находилась на 3-м этаже) строился на улице. Давалось несколько свободных минут. За это время можно было сбегать в туалет на улице (солдаты называли его «Север») или перемотать портянки. Вот такая дилемма — каждый день. Портянки не перемотаешь — собьешь ноги, в туалет не сходишь — утренняя зарядка покажется просто адом.
Затем несколько минут зарядки. Мы бегали в темноте, под музыку. После пробежки чувствовалась бодрость. Затем умывание, заправка постели, подготовка к утреннему осмотру. Солдат должен быть чистым, опрятным, со свежим подворотничком, в начищенных сапогах, побритым — готовым к выполнению поставленной задачи.
…Морозное утро. Территорию части освещает луна, громко звучат популярные тогда шлягеры, только советской эстрады. «Ходит мальчик на руках…» — доносятся до нас слова песни. «Мальчик ходит на руках, а мы уже какой круг нарезаем», — невесело подумал я и вдохнул полной грудью свежий, слегка морозный воздух Прикарпатья…
В столовую мы заходили по одному, держа в левой руке головной убор. Все делалось по приказу, чётко, быстро. Рядом со столовой была солдатская чайная, где продавались разные сладости, кофе. Первый раз я туда попал лишь спустя два месяца службы. Не было времени. Нас никуда не отпускали, личного или «лишнего» времени, как острил сержант Сладкий, у нас практически не было.
После завтрака вся часть строилась на плацу — на развод. Доводилась информация, и мы уходили на учебу или на хозработу. Затем был обед, опять построение, физическая работа или строевая, затем построение, ужин, построение, просмотр программы «Время», вечерняя прогулка, вечерняя поверка и отбой. Всё, еще один день прошел.
В начале службы произошел один случай, который показал, что не так уж всё благополучно в нашей великой многонациональной стране, тлеют межнациональные конфликты.
В один из декабрьских дней наш замполит проводил очередную политинформацию. Он что-то бубнил про интернациональную дружбу, которая сковала на века многочисленные народы СССР. Многие солдаты находились в полусонном состоянии, некоторые, судя по выражениям лиц, с трудом понимали, о чем говорит замполит, и вообще где и зачем они находятся. В классе стояла тишина, лишь шорох авторучек подтверждал, что личный состав 34-го взвода усваивает необходимую информацию, конспектируя очередные изречения наших коммунистических вождей.
Вдруг резко подскочил татарин Мунусов:
— Мы — крымские татары, родина наша — Крым!!! Какая нафиг интернациональная дружба?! Нас угнетают. Нас Сталин выгнал оттуда, переселил в Среднюю Азию. Отдайте наши земли!
У капитана Лакина от страха и неожиданности отвалилась челюсть. Его глаза, как прожекторы, носились с бешеной скоростью, сканируя пространство.
— Садись, боец, не шуми, разберемся. Занятие окончено.
Я был шокирован. Лакин капитулировал, не привел ни одного аргумента. Позорно бежал с поля боя. Замалчивание проблем приводит лишь к ухудшению. Кстати, никаких последствий для Мунусова его выступление не имело. Более того, спустя несколько месяцев он хвастался, что приезжал его отец и накачал капитана Лакина алкоголем в местном кабаке.
— Лакин — алкаш, продажная собака. Деньги просил у отца. Ишак безродный. Я все равно поеду служить на свою родину — в Крым! — и громко рассмеялся.
Действительно, совпадение или нет, но Мунусов после окончания учебки поехал служить в Крым.
Где сейчас Мунусов? Крым, пропитанный кровью русских солдат и матросов, по капризу Н. С. Хрущева отошел к Украине. Сейчас крымские татары самовольно захватывают земли, ведут себя агрессивно по отношению к русскому населению с молчаливого согласия Киева. К чему это может привести? Ни к чему хорошему. Вспомним Косово. Исконно сербская земля. Но пришлых албанцев год от года становилось больше, чем сербов (рождаемость у них значительно выше, чем у сербов, как, впрочем, и у крымских татар детей рождается больше, чем у русских и украинцев). В начале 2008 года, в нарушение международного права, США и их союзники признали независимость Косово.
Как в сказке о лисе и зайце. Пустивший лису заяц был изгнан из своего домика. Как и тысячи сербов стали изгоями, людьми, лишенными своей родины.