— Нет!.. Все же дойду, дойду!.. — прошептал Ваня, увидев уже недалеко широкую, встревоженную свежим ветром ленту Невы и контуры терявшегося в тумане моста.
«На мосту будет легче… ветерком обдует…» — ободрял он себя. Искоса, не поворачивая головы, всматривался Ваня в просторы реки.
На Неве кипела обычная трудовая жизнь: несколько яликов перевозили на другой берег обитателей Охты; небольшой буксирный пароход, казавшийся черным жучком на серебристой поверхности воды, тащил против течения двухъярусные баржи с дровами.
Ваня шел по мосту медленно, стараясь дышать полной грудью. Внезапно в глазах вспыхнули огненные круги, и он с удивлением увидел, как золотисто-оранжевые апельсины веселой стайкой покатились в разные стороны.
— Эй, малый! Весь товар свой растерял!.. — раздался чей-то голос, послышался смех… и больше Ваня уж ничего не слышал.
Очнулся Ваня в незнакомом, просторном, светлом помещении. Глаза были закрыты марлевой повязкой. Мальчик коснулся рукой грубой, шершавой наволочки и, хотя из подушки торчали сломанные перья, с удовольствием улегся поудобнее, вытянувшись на кровати во весь рост. Так приятно было спокойно лежать, не ожидая ежеминутного грубого хозяйского окрика….
Было странно, что на рассвете не надо стремглав вскакивать и потом почти целый день ходить по городу с тяжелой корзиной..
Ваню положили в «больницу императорского общества призрения бедных», — такое громкое название носил приемный покой, куда обычно помещали больных, бедняков, не имевших возможности платить за свое леченье. Рабочие, получавшие ранение при аварии машины на заводе; грузчики, придавленные тяжелым кулем или тюком железа при разгрузке в порту парохода; плотники и каменщики с построек на Охте или Выборгской стороне — все попадали в это лечебное заведение.
Кормили в больнице плохо, не лучше, чем у хозяина зеленой лавки, но даже эта грубая пища (гороховая похлебка и гречневая каша с одним лишь запахом костного масла) казалась вкусной.
В палате, куда поместили Ваню, тянулся нескончаемый ряд кроватей. Через день больных обходил доктор. Он подолгу останавливался у койки мальчика, внимательно осматривая воспаленные, гноящиеся веки. Доктор был высокий плечистый старик в ослепительно белом халате, на котором особенно четко вырисовывалась большая черная борода.
— Д-да, мальчуган, неважны твои дела… — заметил он однажды. — Еще бы годик-другой такой работы — и прощай глаза! — Обернувшись к сопровождавшему его фельдшеру, он добавил: — Да и теперь следы болезни, видимо, останутся на всю жизнь.
Ваня не осмелился спросить доктора, что значили эти слова, и после его ухода сильно приуныл.
«А если, и впрямь, ослепну?.. Куда тогда?..» — думал он.
— Ничего, милачок, ничего! Ты не бойся: видеть будешь. Мало ли у нас таких же, вроде тебя, сирот безродных, глазами маются, да бог милостив! — не все же слепнут, — наивно утешала мальчика старая няня-санитарка, заметившая его подавленное настроение.
Доктор строго-настрого приказал больному соблюдать покой, не делать резких движений и не снимать без разрешения повязку с глаз. Ваня старательно выполнял все предписания врача, боясь потерять зрение. Еще в Леденгском наблюдал он горькую жизнь слепых нищих, с палочкой бродивших по селу. Целыми днями мальчик лежал неподвижно на спине, чутко прислушиваясь к долетавшим в палату отзвукам столичного города..
Екатерина Платоновна несколько раз навещала сына в больнице, приносила ему булку, молоко и подолгу просиживала у больничной койки.
Мать рассказывала Ване о его братишке и сестренке, о приезжавших из Леденгского на заработки односельчанах. В одно из посещений она сообщила сыну, что ищет ему новое место, поближе к Галерной гавани.
— Нет, мама, в мальчики я больше не пойду, — тихо, но твердо произнес Ваня. — Свези меня, как выпишусь из больницы, лучше в Кронштадт, к тетке, авось там какое-нибудь местечко найдется.
Лежать в больнице пришлось около полугода. Вышел из нее Ваня поздней осенью, когда заканчивалась навигация. Он торопил мать, прося отвезти его в Кронштадт. Накануне отъезда Ваня зашел за своим маленьким сундучком к хозяину зеленной лавки. Здесь все было по-прежнему: суетился у корзин с овощами какой-то веснушчатый мальчик, хозяин «разносил» кого-то из возчиков, уверяя, что его все обсчитывают и обкрадывают.
Увидев Ваню, лавочник хмуро вымолвил:
— Ну что, выздоровел? На-ко вот тебе, на дорогу, — он вынул из замшевого большого кошелька двугривенный, но, подумав, добавил еще новенький блестящий гривенник. — Поищи себе другое место. А мне, вишь, ребят проворных надо.
И Ваня, судорожно сжав в ладони обе монеты, опустив голову, пошел по проспектам столицы…
Небольшой, устаревшей конструкции пароходик, изо всех сил шлепая плицами по мутной, серо-зеленой воде залива, добрался до Старого Котлина, как нередко в те годы называли Кронштадт.
Бабушкины сошли с парохода последними. Екатерина Платоновна шагала молча: ей вспомнилось, как она приехала с Ваней в Петербург, как он мучился у хозяина… Что-то суждено ее сыну здесь, в этом суровом военном городе?
Ваня шел на окраину, где жила сестра Екатерины Платоновны, поминутно оглядывался и отставал от матери: его поражал особый отпечаток строгости и порядка, лежавший на всем облике города. То и дело строем проходили матросы под командой офицера, четко чеканя шаг. В порту дымили многочисленные корабли, обслуживавшие строительство, визжали лебедки и плохо смазанные блоки, шныряли маленькие пароходики, перевозившие рабочих. С шумом и скрипом работали у причалов приземистые, широкие землечерпалки. Сотни рабочих-землекопов казались издали муравьями, облепившими старый сосновый пень. На фоне залива четко рисовались мачты боевых судов, — почти вся балтийская эскадра стояла вблизи Кронштадта.
Еще будучи мальчиком зеленной лавки, Ваня слышал названия лучших кораблей Балтики и теперь, проходя по кронштадтским улицам, с любопытством читал на лихо заломленных бескозырках встречавшихся матросов: «Громобой», «Память Азова», «Андрей Первозванный».
Через полчаса Бабушкины добрались до квартиры «вдовы матроса первой статьи флотского экипажа» — сестры Екатерины Платоновны.
Мать начала поиски места для Вани, но он наотрез отказался итти опять в услужение к лавочнику или купцу. У тетки нашелся знакомый мастер в Кронштадтском порту, и она упросила его принять Ваню подручным в торпедные мастерские.
При Новом Адмиралтействе находились подсобные предприятия: лесопильный завод, водолазная, шлюпочная, такелажная и парусная мастерские. Но особенно развивалось Старое Адмиралтейство. Здесь быстро появлялись помещения для новых, более совершенных и грозных видов вооружения флота и могучей крепостной артиллерии: минная и торпедная мастерские, электромеханический завод, мастерская по оборудованию динамомашин и другие.
Суровая дисциплина чувствовалась в распорядке и условиях работы торпедных мастерских. Мастер был полновластным хозяином своего подручного-ученика. Как бы ни было нелепо приказание мастера, ученик должен был бежать со всех ног, стараясь выполнить его возможно точнее и, главное, скорее. Мастера, сами прошедшие в своем детстве школу подзатыльников и колотушек, изощрялись во всякого рода «забавах» над своими безответными учениками.
Немало пинков и «лещей!», щедро отпущенных тяжелой рукой мастера, выпало и на долю Вани. Мастера и старшие подмастерья смеялись над его неуменьем «в один момент» подняться на руках на высокий подоконник за гаечным ключом, потешались над протяжным вологодским выговором, смеялись даже над припухлостью и краснотой век.
Ваня понимал, что ему надо хорошо освоить нелегкое, требующее большой аккуратности, терпения и точного глазомера ремесло слесаря. Тяжелая жизнь в Леденгском и едва ли не более тяжелая работа у лавочника в Петербурге открыли ему глаза на многое. Он видел, что и здесь, в торпедных мастерских, необходимо претерпеть «шутки» подмастерьев и в особенности старшого, который мог допустить к самостоятельной работе, а мог и оставить на целые годы просто в подручных.
Мастерские были обширные; почти каждый год к ним пристраивались новые и новые помещения: измерительно-контрольная станция, испытательная лаборатория. Повсюду, куда Ваня ни бросал взгляд, как змеи, скользили различных размеров приводные ремни., стояли токарные станки, над которыми склонялись десятки рабочих В несчастных случаях виновным всегда оказывался пострадавший, так как администрация объявляла, что ранение или увечье произошло по вине самого рабочего, не соблюдавшего висевших на стенах многочисленных инструкций.
Ване запомнился случай, когда такому же, как и он, ученику машина искалечила руку, и несчастный подросток с мертвенно-бледным лицом лежал в углу мастерской, дожидаясь вызванного мастером врача.
— Вольно же ему было руку совать, — равнодушно заметил старший мастер. — Здесь не богадельня, а мастерская, — с машиной шутки плохи.
Старшим у Вани был Михеев, хороший мастер, не один десяток лет проведший на заводе. Он не прочь был показать своему ученику особые приемы, которые необходимы квалифицированному слесарю. Михеев вскоре научил мальчика не бояться поручаемой ему работы. Но зато тот же Михеев был неистощим на всякого рода «шутки»: он заставлял маленького ростом Ваню тянуться за «московским калачом», и когда ничего не подозревавший подросток старательно вытягивался на цыпочках, пытаясь достать с полки необходимый инструмент, мастер с хохотом больно схватывал его за уши:
— Вот она, Москва-то, где! Видал Москву?..
А затем показывал своему ученику, как надо правильно держать напильник.
Почти у каждого мастера были свои, выработанные многолетним опытом навыки быстрой и хорошей обработки деталей. Эти навыки мастера держали в строгом секрете и лишь иногда посвящали в свои тайны наиболее способных подручных. Замечая, что Бабушкин запоминает каждое указание, старается перенять малейшее движение, Михеев стал внимательнее присматриваться к его работе. Подросток понравился ему и тем, что соблюдал чистоту вокруг своего рабочего места, убирал в сторону льняные очесы, которыми обтирал верстак, и строго следил за числом сработанных за день деталей.
— Из этого парня знатный мастер выйдет! — говаривал Михеев.
Но как Ваня ни старался, он получал за свою работу всего двадцать копеек в день. Праздничные и воскресные дни не оплачивались, не оплачивались и «царские дни». Поэтому нередко все рабочие и ученики мастерской возмущались:
— Опять дневной заработок у меня царь целиком стащил! Завтра, слышь, царицыно рожденье празднуют!
А на пасху и рождество, когда мастерская не работала по три-пять дней, мастер с ядовитой усмешкой советовал ученикам «спать побольше, а есть поменьше». Кроме того, сильно донимали рабочих штрафы и всевозможные «добровольные пожертвования».
Жертвовать — ив довольно крупных размерах — заставляли рабочих по всяким поводам, подчас очень странным. То администрация объявляла о сборе пожертвований на икону ввиду приближающегося юбилея основания порта, то на торжественный молебен к очередному царскому дню, то даже на подарок французским морякам, посетившим Кронштадт в знак укрепления дружбы Франции с Россией. И кронштадтским рабочим приходилось отчислять часть своего скудного заработка и на подарки французам-гостям и на тисненные золотом ленты, прикрепленные к высокопарному адресу-приветствию.
Штрафы являлись настоящим бичом для рабочих и хорошей копилкой для администрации, получавшей четвертую часть всех штрафных сумм. Штрафовали решительно за все: и за «громкий разговор», и за «небыстрый ответ мастеру», и даже за «невеселый вид»… В среднем ежемесячно высчитывали до двадцати пяти — тридцати процентов заработка.
Кроме того, каждый ученик должен был «подносить» угощение подмастерьям и мастеру. Около рубля у Вани ежемесячно уходило на этот освященный веками обычай, а зарабатывал он, как все его товарищ — ученик, очень мало. Лишь в редкие месяцы, когда шли срочные заказы военного ведомства или когда в календаре не оказывалось царских дней, а было лишь четыре воскресенья, заработок Вани несколько повышался. Иногда мастер не довольствовался полтинником или рублем, а изъявлял желание «погулять вволю» на квартире ученика. Ученики жили либо у родителей, либо снимали угол за рубль-полтора на окраине города.
Ваня не мог приглашать к себе мастера, так как первое время Екатерина Платоновна со всеми детьми жила у своей сестры в низенькой и; тесной комнатушке. Затем Бабушкина вышла замуж за кронштадтского рабочего-котельщика Матвея Фомвча Лепека. Но у отчима комнатка была тоже маленькая, и в ней ютилось пять человек.
Работая учеником торпедной мастерской, Ваня не получал от родных помощи, жил очень бедно и надеялся только на свои силы, на свой заработок.
Воя как описывал свою жизнь в городе-крепости сам Иван Васильевич: