58468.fb2
В четвертый раз мы снова вылетели одиночным экипажем, уже перед самым рассветом. При подлете к линии фронта шум у меня в ушах стал усиливаться и появилась сильная боль в переносице. Так продолжалось с минуту. Затем послышался треск в ушах, и я начал слепнуть: цифры на шкалах приборов утратили четкость своих очертаний, а топкие стрелки расплылись, растворились на фоне бесформенных циферблатов. Он нервного напряжения я сразу покрылся холодным потом и немедленно развернулся на аэродром. Вскоре начался рассвет, и видимость ориентиров улучшилась.
После посадки на КП не пошел. Там, посмотрев на меня, сразу бы обо всем догадались. С аэродрома по телефону доложил капитану Ковелю, что принял решение вернуться из-за недостатка темного времени. Когда добрел до землянки, зрение снова улучшилось, но переносица ныла и голова буквально раскалывалась. Однако уснул моментально, и после отдыха самочувствие вошло в норму.
"7 ноября. 24-я годовщина Великого Октября!
У нас на дворе бушует метель, из землянки носа не высунешь, а в Москве состоялся военный парад, и войска прямо с Красной площади направились в бой на защиту столицы.
В передаче по радио Левитан своим выразительным голосом донес до нас несгибаемую волю тех, кто сегодня у Мавзолея вождя дал священную клятву народу и партии: победить или умереть.
Радиосообщение мы слушали молча. Наверное, каждому вспомнились праздничные ноябрьские дни, заполненные ликованием многолюдных демонстраций, улыбками друзей, шутками, ярким сиянием уличных иллюминаций...
Кажется, все это было только вчера. А сегодня перед нами противник германский фашизм, и его гигантская военная машина еще не сломлена.
На нашем фронте положение все более осложняется. Враг упорно продвигается к Волховстрою. Вчера и позавчера мы бомбили скопления его войск в районе деревень Влоя, Хотово, Вындин-Остров, Зеленец. Экипаж Павла Колесника удачно отбомбился по железнодорожному эшелону с боеприпасами. После ударов Гончаренко, Блинова и Кудряшова возникли большие пожары.
За эти две ночи мой экипаж сделал еще девять вылетов. Несмотря на огромное напряжение, мое самочувствие было нормальным. Шум в ушах иногда усиливался, но голова не болела".
"9 ноября. Фашисты ворвались в Тихвин и перерезали последнюю железнодорожную магистраль, по которой из Вологды к Ладоге поступали грузы для Ленинграда. Теперь и мы почти в окружении".
"10 ноября. Обстановка на фронте так осложнилась, что ночью, несмотря на метель, мы бомбили фашистов, и командующий 54-й армией объявил нам свою благодарность..."
Мы только закончили ужинать, как вбежавший посыльный передал приказание всем экипажам прибыть на КП.
Ночной бор встретил нас какой-то особенной, сказочной тишиной. Дувший до этого резкий порывистый ветер утих, но снегопад продолжался, и погода пока оставалась нелетной. Поэтому неожиданный вызов был непонятее и породил неприятное чувство тревожного недоумения.
В просторном помещении командного пункта мы сразу заметили незнакомца. Его добротный армейский полушубок и тупоносые серые валенки выглядели на КП необычно и невольно приковывали наше внимание. Тихо переговариваясь с майором Банановым, незнакомец слегка покачивался на широко расставленных ногах, как бы разминаясь после длительного сидения. Чуть в стороне, внимательно вслушиваясь в разговор, стояли комиссар и начальник штаба.
Не дожидаясь команды, мы построились по экипажам, и командир эскадрильи представил нам командующего 54-й армией генерала Федюнинского.
Сняв с головы ушанку, генерал шагнул к строю. Выше среднего роста, смуглолицый, черноволосый, с густыми вразлет бровями, он долго глядел на нас темными строгими глазами, будто пытался проникнуть к нам в душу, прочитать наши мысли, познать наши чувства.
- Скажу вам начистоту, товарищи летчики, положение наше неважное, проговорил он негромко. Враг у Гостинополья, в тринадцати километрах от Волховстроя. Пробиваясь по левому берегу реки Волхов, он наносит главный удар в направлении станции Званка, с последующим его развитием в сторону Новой Ладоги. Фашисты рвутся вперед, так как выход на ладожский берег сулит им быстрый захват Ленинграда и высвобождение огромного количества сил для развертывания на московское направление. От нас зависит судьба Ленинграда, и мы должны совершить невозможное: устоять и отбросить врага от Ладоги. Пехота дерется за каждую пядь земли. Сегодня ей очень нужна поддержка. Солдат должен чувствовать, видеть, что он не один, что рядом плечом к плечу стоят наши летчики. Сейчас погода нелетная, но наш долг, наша совесть требуют свершения подвига. Того, кто согласен лететь добровольно, я попрошу выйти из строя.
Командующий умолк, и в тот же момент весь строй сделал шаг вперед. Исполненный без команды, но четко, по-строевому, он гулким ударом разрубил возникшую тишину, как бы заполнил тревожную паузу...
* * *
Над аэродромом стоит разноголосый гул прогреваемых моторов. Около самолетов снуют механики, техники, оружейники. Одни торопливо подкатывают бомбы, снаряжают взрыватели, укладывают патронные ленты. Другие осматривают механизмы, проверяют заправку, счищают снег с крыльев. Каждый занят своим делом. Несмотря на непогоду, кипит напряженная фронтовая жизнь.
Тут же, в стартовом домике, командир дает нам последние указания:
- Каждому вылетать по готовности. Бомбить только при полной уверенности, что избранная цель - это противник. Для предотвращения столкновений бортовые навигационные огни выключать кратковременно, при выполнении противозенитного маневра. Для выхода на аэродром использовать свет посадочного прожектора, луч которого будет периодически направляться в зенит.
...И вот мы в воздухе. После пролета последнего светового ориентира перехожу на пилотирование по приборам. Высунувшись из кабины, Голенков наклоняется то вправо, то влево. Чувствую - он ищет землю. Но густая снежная пелена окружает машину со всех сторон. Поняв безнадежность этих попыток, он перестает суетиться и усаживается на сиденье. Я тоже пока не волнуюсь. В таком снегопаде можно увидеть только освещенные объекты: пожары, прожекторы, фары автомобилей, вспышки орудийных выстрелов, трассы пуль и снарядов, а они будут там, у линии фронта.
Вдруг Голенков поднимает руку, что означает "внимание". Опустив ее, он указывает направление: немного правее курса. Действительно, там появилось какое-то серое пятнышко. Но мне нельзя долго всматриваться, отвлекаться от пилотажных приборов. Высота всего двести метров. Малейшее упущение, и мы врежемся в землю. По мере сближения пятно увеличивается, становится красноватым. Небольшим доворотом привожу его в поле зрения. Конечно, это пожар. Не костер, не включенные фары автомашины, а только огромный огненный факел может выглядеть в снегопаде вот таким багрово-серым пятном. А пламя становится ярче и ярче. Теперь уже различимы горящие здания.
- Фронт! - кричит Петр, заглядывая в мою кабину.
- Не торопись делать вывод! Деревня, возможно, наша. Подожжена артиллерией. Не отбомбись по своим!
Еще минута - и мы почти над пожаром. Разбушевавшееся пламя буквально пожирает деревенские строения. Горящая крыша огромного сарая проваливается на наших глазах. Вместе с огненными языками в небо вздымаются снопы ярких искр.
Ввожу машину в вираж. Перегнувшись через борт, Петр тщательно всматривается в освещенный кусочек земного пространства. Я смотрю на приборы. Неудержимо хочется отвернуться от фосфорных кружочков и приглядеться к земле: есть ли там люди, видны ли выстрелы? Но именно сейчас я не должен этого делать. Внезапно, боковым зрением, вижу второй пожар. Он проецируется на правом верхнем стекле кабины. Машинальным движением штурвала выравниваю самолет, чтобы пожары справа и слева просматривались на одном уровне. И тут же в равномерный рокот мотора вплетается разноголосый свист, а высота начинает катастрофически уменьшаться. Энергично устанавливаю машину в первоначальное положение. Снижение сразу же прекращается, и стрелка высотомера замирает на пятидесяти метрах. Но пожар почему-то опять находится выше меня. Неужели отказали приборы и мы летим в перевернутом положении? Тогда почему мы не падаем?..
У двух объятых пламенем зданий одновременно обрушиваются крыши. Слева внизу и справа вверху вздымаются два снопа ярких искр. Однообразие поразительное. Выходит, над головой у меня не пожар, а зеркальное отображение горящего внизу здания?..
- Не снижайся! - кричит Голенков. - Я уже все осмотрел. Людей не видно. Кругом лишь воронки от взрывов.
Значит, фронт расположен южнее. Осторожно разворачиваю самолет. От нервного напряжения на лбу выступает испарина. Принять отражение за пожар! Допустить потерю пространственной ориентировки! Такого со мной еще не случалось. Мы просто случайно остались живыми...
Голенков опять поднял руку и указал на мелькающие впереди огоньки. Это трассирующие пули. Они красноватым пунктиром проносятся над землей и исчезают, будто сгорают. Теперь мы уж точно подлетаем к линии фронта. Пули летят примерно на северо-запад. Значит, огонь ведут вражеские пулеметы и автоматы. А там, где они вспыхивают, находятся позиции врага.
Склонившись над бортовым прицелом, Петр выводит самолет в точку сброса. Главное, не отбомбиться по своим, не перепутать чужие и наши окопы. Сейчас не так важно, сколько фашистов мы уничтожим. Конечно, чем больше, тем лучше. Главное то, что нас видит пехота. Самолет над противником. Бортовые огни включены. Через секунду взрывы придавят солдат к земле - и все на глазах у красноармейцев. В такое ненастье, в момент отступления летчики прилетели на помощь...
Петр давит на кнопку - и две бомбы срываются с крыльев. Проходят мгновения - и пламя их взрывов освещает низкую облачность за хвостом самолета. Снова маневр. Опять довороты. И еще две бомбы устремляются вниз. Начинаем третий заход. Кажется, враги опомнились. С земли нам навстречу летят красноватые шарики. Выключаю бортовые огни. Петр бросает последние бомбы. Но есть еще пулеметы...
Голенков и Кистяев начинают стрельбу одновременно. От длинных очередей машина немножечко вздрагивает. Теперь наши пули несутся навстречу противнику и затухают в районе фашистских позиций. Пехотинцы наверняка наблюдают за этой дуэлью. Ведь мы летаем над их головами. Вряд ли они останутся равнодушными и не поддержат нас своим огоньком...
Раздается последний выстрел. В обеих лентах патроны кончились. Пора возвращаться. Энергично вывожу самолет на обратный курс и миганием огней посылаю привет солдатам. Теперь впереди у нас самое сложное: найти в снегопаде аэродром и благополучно на нем приземлиться...
* * *
Световое пятно прожектора возникает далеко в стороне, совсем не там, где мы ожидали его увидеть.
- Ошибся я здорово, - с огорчением говорит Голенков. - Видишь, куда уклонились?
- Отлично, Петро! - возражаю я весело, чтоб хоть немного его подбодрить. - Ты справился просто классически. Сейчас мы усядемся - и будет порядок.
Два прожектора, включаясь поочередно, непрерывно освещают аэродром. За время войны я впервые вижу их свет на своем летном поле. Обычно для маскировки мы производим посадку вдоль линии керосиновых фонарей. Начинаю снижение, ориентируясь только по курсу и световому пятну. На высоте около пятидесяти метров замечаю темные вершины деревьев. Чуть впереди виднеется кромка леса. За ней должно быть летное поле. Газ убран полностью. Плавно выравниваю машину. Она продолжает лететь с небольшим снижением. Проходят томительные секунды, и, плавно коснувшись земли, самолет быстро катится по посадочной полосе.
- Уф-ф-ф! Кажется, мы и приехали, - отдувается Голенков, снимая очки и защитную маску, сшитую из мягких кротовых шкурок. - Получилось как в сказке. Пером, пожалуй, такое и не опишешь.
Владимиров встречает нас на стоянке. Он уже получил приказание готовить машину к повторному вылету. А мы направляемся в стартовый домик доложить результаты вылета и немного погреться около дышащей жаром железной печурки.
Самолеты садятся один за другим. Скоро в домике становится людно. Прибывающие сразу включаются в разговор, делятся впечатлениями, уточняют данные о погоде. Минут через тридцать, получив сигнал о готовности, мы опять направляемся к самолету...
Сегодня трудно даже представить, как в ту ночь, в то ненастье мы сделали по шесть вылетов на экипаж, сбросили на противника двести тридцать две бомбы и расстреляли восемьдесят четыре тысячи патронов. Гончаренко, Блинов и Колесник подавили огонь трех артиллерийских батарей. Экипажи Блинова и Зорина обнаружили автоколонну с включенными фарами и подожгли несколько машин. Немало фашистов полегло от взрывов бомб и наших пуль. Но главный сюрприз преподнесла нам пехота. Не успели мы сесть за завтрак, как в столовую вошел капитан Ковель и объявил:
- Сегодня ночью на нашем участке фронта войска 54-й армии отразили все атаки противника и контрударом отбросили его на два километра! За отличное взаимодействие с наземными войсками и высокую эффективность ударов командарм Федюнинский передает всем нам горячее солдатское спасибо, а летчикам и штурманам объявляет благодарность.
Тогда от радости моментально исчезла усталость. Захотелось петь и дурачиться. Впервые нас еле разогнали на отдых.
"15 ноября. На фронте установилось затишье, зато у нас активность повысилась. Погода установилась хорошая, и каждый экипаж в течение ночи успевает сделать не менее пяти вылетов. Техники так наловчились готовить машины между полетами, что и для перекура времена не хватает.
Бомбим эшелоны на станциях и скопления войск в обогревательных пунктах. Ночи стоят морозные, и фашисты, прогнав местных жителей, поочередно отводят войсковые подразделения на кратковременный отдых в прифронтовые деревни. Там они отогреваются и отсыпаются, а мы стараемся "максимально украсить" им этот отдых. По данным разведки, прямым попаданием в дом экипаж Колесника сразу отправил на вечный покой свыше двадцати гитлеровцев. Для начала вроде неплохо".