59705.fb2 Повседневная жизнь Арзамаса-16 - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 7

Повседневная жизнь Арзамаса-16 - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 7

Последним (шестнадцатым) настоятелем монастыря стал иеромонах Мефодий (который в 1920 году был назначен казначеем).

Саровский монастырь переживал те же этапы во взаимоотношениях церкви и государства, как и все другие монастыри того времени. Это относится и к всероссийской кампании по вскрытию святых мощей, проходившей в 1918–1920 годах. Целью подобных мероприятий была антирелигиозная пропаганда, дискредитация религиозных святынь. В ходе кампании были вскрыты более 60 мощей. Следует отметить, что почитание святых в дореволюционной России в простом народе носило, судя по всему, искренний характер. Когда 11 апреля 1919 года в Троице-Сергиевой лавре были вынуты из раки и оставлены открытыми мощи преподобного Сергия Радонежского, поток богомольцев к мощам увеличился, несмотря на то, что останки святого оказались тленными.

Процедура вскрытия оформлялась следующим образом: местные органы власти, как правило, уездные, губернские исполкомы, принимали решение о вскрытии, опираясь чаще всего на «требования трудящихся, красноармейцев…». Создавалась комиссия в составе представителей исполкома, райкома партии, ЧК, врача, представителя духовенства и др. Вскрывалась рака, один из членов комиссии, чаще всего священник или монах, в присутствии группы верующих «постепенно снимал головной убор, покрова, одежду», в которую были помещены останки. В таком необычном и, безусловно, оскорбляющем верующих состоянии мощи выставлялись в соборе и монастыре в целях «раскрытия обмана». В публиковавшихся актах вскрытий акцентировалось внимание на такие, по представлению членов комиссии, отталкивающие верующих детали, как почерневшие кости, «отсутствие частей останков», труха, моль, пыль и т. д. В отчетах вскрытия приводились реплики тех верующих, которые ожидали тут же чуда или обязательно нетленных мощей. Нередко на вскрытие приглашался фотограф. Учитывая, вероятно, популярность Серафима Саровского среди населения, вопрос о вскрытии его мощей рассматривался на уездном съезде Советов, состоявшемся в ноябре 1920 года в Темникове. На самом съезде была образована представительная комиссия, в которую вошли 157 человек, во главе с начальником уездного отдела юстиции Зайцевым. В состав комиссии вошли представители соседних уездов Пензенской и Нижегородской губерний, представители от всех волостей Темниковского уезда, духовенства, обществ верующих, тамбовского губисполкома, союза молодежи, красноармейцев и т. д. Опасаясь возможных протестующих выступлений со стороны местного населения, на период вскрытия мощей, с 12 по 20 декабря 1920 года, в Саров был назначен особый представитель — «комендант Сарова» — член Темниковского уисполкома И. Е. Зерюкаев, наделенный чрезвычайными полномочиями. Приехал в Саров отряд милиции. По прибытии комендант Сарова шлет телеграмму в Ардатовский уисполком: «ВНЕ ОЧЕРЕДИ ИМЕЮЩИМСЯ У МЕНЯ СВЕДЕНИЯМ МОНАХИ САРОВА РАЗОСЛАЛИ СВОИХ АГЕНТОВ ПОДНЯТИЯ НАСЕЛЕНИЯ БЛИЖАЙШЕЕ САРОВУ ЦЕЛЬЮ ВОСПРЕПЯТСТВОВАТЬ ВСКРЫТИЮ МОЩЕЙ. НЕОБХОДИМО ПРИНЯТЬ МЕРЫ НЕ ДОПУСТИТЬ ВЫСТУПЛЕНИЕ САРОВ ГРАЖДАН ВАШЕГО УЕЗДА.

КОМЕНДАНТ САРОВА ЗЕРЮКАЕВ».

Также, чтобы ослабить возможный протест населения, срок вскрытия мощей был неожиданно перенесен на несколько дней. Вскрытие состоялось 17 декабря в 11 часов дня. Входившие в состав комиссии темниковские священники Петр Говоров и Павел Барятинский попытались протестовать, но их не послушали. Выполнено было лишь одно условие верующих — чтобы останков святого Серафима касались только монахи. Вскрывали раку иеромонах Маркеллин, исполнявший послушание «при мощах», и тогдашний настоятель монастыря Руфин. Был составлен обстоятельный акт. Мощи Серафима Саровского были выставлены на обозрение, что возмущало верующих, но не мешало многим из них подходить к мощам и прикладываться к ним. Жители близких к Сарову сел писали письма во ВЦИК и СНК, требовали прекратить надругательство над мощами Серафима и закрыть их. Постигшую многие российские губернии страшную засуху и вызванный ею голод многие объясняли тогда карой за допущенное по отношению к останкам преподобного Серафима святотатство. 16 августа 1921 года мощи Серафима Саровского были опять закрыты.

Более существенным ударом по ликвидации монастырей стало постановление от 2 января 1922 года Президиума ВЦИК «О ликвидации церковного имущества». В документах пояснялось, что речь идет о конфискации «всех драгоценных предметов из золота, серебра и камней, изъятие которых не может существенно затронуть интересы самого культа». Поводом к общегосударственной кампании по реквизиции церковного имущества послужил голод 1921 года. Особенно сильно от засухи пострадало Поволжье. Темниковский и Краснослободский уезды тоже голодали. Летом 1921 года патриарх Тихон выступил с воззванием к верующим: «…Во имя и ради Христа зовет тебя устами моими святая церковь на подвиг братской самоотверженной любви. Спеши на помощь бедствующим с руками, исполненными даром милосердия, с сердцем, полным любви и желанием спасти голодающего брата…» Это обращение нарушало инструкцию 1918 года, по которой церковные организации лишались права заниматься благотворительностью.

К этому же времени относится секретное письмо Ленина Молотову, опубликованное несколько лет назад. Вот выдержки из него. «Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь… Ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс… Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий». Таким образом, новая власть рассчитывала перехватить инициативу использования церковных сокровищ для покупки хлеба голодающим.

Была образована комиссия по изъятию церковных ценностей и в Темниковском уезде. Ее возглавил председатель исполкома В. Е. Куникеев. Первое, что предприняла эта комиссия, было требование ко всем церквям и монастырям представить ей описи всего церковного имущества, причем описи довоенного времени, когда у церквей еще не было причин скрывать свое имущество от властей. Подавляющее большинство церквей такие описи представили. 20 марта состоялось заседание комиссии, на котором была рассмотрена опись имущества из Саровской пустыни. Комиссия постановила признать опись не соответствующей действительности и разобраться с вопросом на месте. 6 апреля комиссия прибыла в Саров.

АКТ

1922 года апреля 6 дня Темниковская уездная комиссия по изъятию церковных ценностей в составе председателя Темн. Уисполкома т. Куникеева, начальника Умилиции т. Кривошеева, Пред. Убюста т. Лунина составили настоящий акт о следующем: сего прибыли в Саровскую п. с целью произвести изъятие церк. ценностей, на каковой предмет было внесено предложение Пред. Темн. Уисп. т. Куникеевым о предоставлении описи церк. инвентаря довоенного времени, на каковой вопрос со стороны церк. совета Саровской пустыни был дан категорический ответ, что у нас описи довоенного времени и не было, о чем и составлен настоящий акт.

В этот свой приезд в Саров комиссия произвела из Саровских церквей изъятие 23 фунтов (около 9 килограммов) жемчуга, 9 пудов 23 фунтов (153 килограммов) серебра и двух аметистов из раки преподобного Серафима.

В целом по России, так же как и в Сарове, кампания по изъятию церковных ценностей проходила достаточно спокойно, но ход кампании не давал ожидаемой суммы. В марте 1922 года мирный ход кампании был прерван инцидентом в городе Шуе. При изъятии в церквях города произошло вооруженное столкновение красноармейцев с верующими, погибло четыре человека. Это дало повод Троцкому и поддерживавшим его Бухарину и Зиновьеву потребовать ужесточения подхода к Церкви.

Соответствующие директивы сверху были переданы на места. В июне в Темников прибыл из Тамбова представитель губернского исполнительного комитета Захаров. По его мнению, местная «…комиссия пошла в противовес твердой политике РКП по пути наименьшего сопротивления».

Вторичное изъятие ценностей из Саровской пустыни состоялось 30 июня под личным руководством товарища Захарова. При этом сумели найти и изъять значительно больше, чем в первый раз:

золота — 13 золотников 95 долей (59 граммов),

серебра — 37 пудов 13 фунтов 93 золотника 40 долей (597 килограммов),

жемчуга — 5 фунтов 14 долей (более 2 килограммов),

алмазов — 74 доли (около 7 карат),

бриллиантов — 97 долей (около 9 карат).

Основной вес серебра составили ризы с икон из соборов, некоторые были весом в один-два пуда.

В протоколе заседания комиссии занесено высказывание одного члена комиссии: «…не уверен, что в Сарове все имущество налицо, есть основания думать, что часть имущества спрятана». В архивах МВД исследователь истории Сарова Юрченков обнаружил ряд донесений секретных осведомителей, которых, видимо, было немало в те годы в бывшем монастыре. Эти донесения основывались на слухах о спрятанных сокровищах. В пещерах якобы обнаружены места, заложенные камнем. В одном донесении утверждалось даже, что тайное хранилище ценностей расположено под «Красным собором» (очевидно, имелся в виду храм преподобного Серафима). В ответ на эту информацию последовало указание сотрудникам ОГПУ: «…вести строгое наблюдение за Саровской обителью и в частности за посетителями пещеры — игуменом Руфином и казначеем». 16 ноября 1923 года Саров посетил секретарь патриарха Тихона А. Готовцев. По слухам, попавшим в ОГПУ, «он увез отсюда золото». В другой раз, когда Готовцев ехал в Саров, он был арестован по дороге. Это произошло в январе 1924 года.

Не отсюда ли последние легенды о сокровищах Саровской пустыни? Известно со слов очевидцев всего о двух случаях находок в Сарове кладов, уже после закрытия монастыря. Один из них был найден в 1930-х годах в пещерах воспитанниками существовавшей тогда на территории монастыря детской колонии. Другой клад был найден уже во времена строительства секретного объекта, то есть после 1946 года. При прокладке через территорию монастыря нынешнего проспекта Мира в земле был обнаружен большой тяжелый сундук, который тут же увезли охранники (на строительстве работали заключенные). Содержимое и дальнейшая судьба сундука неизвестны.

24 марта 1927 года было принято правительственное решение о закрытии монастыря. Имущество и здания были конфискованы и отданы в ведение нижегородского управления НКВД. Монахи и служители были частично изгнаны, некоторые арестованы. Кто-то остался в Сарове. На базе монастыря было решено создать детскую трудовую колонию. По воспоминаниям одного из колонистов, прибывавших в Саров начиная с июня 1928 года, в момент их вселения в помещения бывшего монастыря там еще обитал кое-кто из братии.

Как сообщала газета «Завод и пашня», к началу 1929 года в Саровской трудовой коммуне имени В. В. Шмидта было около четырех тысяч беспризорников. Основной задачей трудовой коммуны фабрики № 4 Народного комиссариата труда было «…перевоспитать беспризорников через вовлечение воспитанников в трудовые процессы». Предполагалось развить на базе коммуны производства лесопильное, галантерейное, пошивочное, сапожное, деревообделочное и многие другие, в числе которых было даже производство стенных часов. Именно силами воспитанников коммуны развернулось весной 1929 года строительство ветки железнодорожной узкоколейной дороги, а в конце 1930-го по ней прошел первый поезд. Эта ветка, переведенная на широкую колею, связывает Саров с «большой землей» до сих пор.

История Саровской трудовой коммуны свидетельствует о путях и методах борьбы новой власти с беспризорщиной. В ноябре 1931 года трудовая коммуна была закрыта. Фактически за три года была решена проблема, которую, к слову, вот уже более десяти лет не может решить сегодняшнее правительство России, несмотря на значительно меньшие ее масштабы. После коммуны на ее месте организовали исправительно-трудовую колонию для подростков и взрослых системы НКВД. Используя производственную базу коммуны, заключенные производили спортинвентарь. В конце 1938 года и она была ликвидирована. В соответствии с планом социально-экономического развития страны было решено создать широкую сеть небольших машиностроительных заводов, обеспечивающих рабочие места и наращивание военной продукции. Завод спортинвентаря был передан в ведение Наркомата машиностроения. По решению наркомата в Сарове было организовано производство прессового оборудования и осколочно-фугасных снарядов калибра 152 миллиметра. Завод реконструировался и расширялся и уже в 1939 году начал выпуск продукции. В 1941 году Саровский завод был передан в ведение Наркомата боеприпасов и получил номерной знак — завод № 550. В 1942–1943 годах здесь был налажен выпуск корпусов снарядов для реактивных минометов — «катюш», которые затем поступали на сборку в Горький на завод «Красное Сормово». Работая в тяжелейших условиях, завод, тем не менее, сумел создать основные виды производства. — кузнечно-прессовое, инструментальное, ремонтно-механическое и небольшую электростанцию.

После окончания войны основные производства завода были «законсервированы», а 7 января 1946 года был опубликован Указ о создании Наркомата сельскохозяйственного машиностроения, куда и вошел завод № 550. В то же время перспективы предприятия были неясны, и заводчане пребывали далеко не в лучшем настроении. Дальнейшие события кардинально изменили судьбу бывшего монастыря.

ЧАСТЬ II АРЗАМАС-16

При всех превратностях судьбы самое большое несчастье — быть счастливым в прошлой.

Боэций

Глава перваяФормирование города

В сущности, в исчезнувшем для страны поселке Сарова концентрировались результаты значительных усилий различных коллективов страны по созданию атомного оружия. Поэтому научный костяк города складывался еще до того, как было выбрано место его расположения.

В архиве Президента Российской Федерации обнаружены черновики писем Г. Н. Флерова к И. В. Курчатову, С. В. Кафтанову, И. В. Сталину и его секретарю[13], относящиеся к 1941–1942 годам, о важности работ «над ураном». Еще ранее об этом говорили В. И. Вернадский и А. Ф. Иоффе. В 1940 году Я. Б. Зельдович и Ю. Б. Харитон опубликовали статью «Кинетика цепного распада урана», где обосновали условия, необходимые для осуществления ядерного взрыва. Спустя полтора месяца после старта Манхэттенского проекта США, 28 сентября 1942 года И. В. Сталиным было утверждено Постановление Государственного Комитета Обороны «Об организации работ по урану». С. В. Кафтанов, возглавлявший Комитет по делам высшей школы при Совнаркоме СССР, вспоминал: «Осень сорок второго. Немцы дошли до Волги, до Кавказа. Идет напряженнейшая работа по самым актуальным для того времени темам: танковая броня, взрывчатые вещества, горючее для танков и авиации… И люди, и сырье, и материалы — все мобилизовано до предела. И тут поступает предложение развернуть работу в совсем другой, новой, почти фантастической области»[14]. С сентября 1941 года в СССР начала поступать разведывательная информация о проведении в Великобритании совместно с США интенсивных научно-исследовательских работ по созданию атомных бомб. Разведывательная информация поступала по каналам НКВД и Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии. Однако официальное письмо Л. П. Берии на имя И. В. Сталина по этим данным с предложением по организации подобных работ в СССР было направлено только в 1942 году после принятия решения ГКО о возобновлении работ по урану. Письмо Г. Н. Флерова С. В. Кафтанову завершалось пророчески: «История делается сейчас на полях сражений, но не нужно забывать, что наука, толкающая технику, вооружается в научно-исследовательских лабораториях, нужно всегда помнить, что государство, первое осуществившее ядерную бомбу, сможет диктовать всему миру свои условия…»[15] 11 февраля 1943 года по решению Государственного Комитета Обороны руководством Академии наук СССР была создана Лаборатория № 2 Академии наук СССР во главе с И. В. Курчатовым. Ученый прекрасно понимал, что осуществление проекта невозможно без организации серьезных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ по всем аспектам проекта. Поэтому уже Постановление ГКО от 8 апреля 1944 года наряду с определением задач для Лаборатории № 2 обязывало Народный комиссариат химической промышленности (М. Г. Первухин) спроектировать цех по производству тяжелой воды и завод по производству шестифтористого урана. Народный комиссариат цветной металлургии (П. Ф. Ломако) должен был получить 500 килограммов металлического урана, построить завод к 1 января 1945 года и поставить Лаборатории № 2 десятки тонн высококачественных графитных блоков. Лаборатория осуществляла свою деятельность в кооперации с некоторыми институтами и группой оборонных заводов в Москве. Однако работы по атомному проекту велись недостаточно интенсивно, и 3 декабря 1944 года Сталин утвердил постановление ГКО, явившееся важной вехой в осуществлении советского атомного проекта. Заключительный пункт этого документа гласил: «Возложить на т. Берия Л. П. наблюдение за развитием работ по урану». В соответствии с постановлением ГКО от 15 мая 1945 года Ю. Б. Харитон был назначен научным руководителем работ по атомной бомбе. События августа 1945 года в Японии подтолкнули И. В. Сталина к подписанию 20 августа постановления ГКО, согласно которому атомному проекту СССР был придан статус высшего государственного приоритета.

Был создан орган управления атомным проектом — Спецкомитет № 2 под председательством Л. П. Берии и рабочий орган этого комитета — Первое главное управление (ПГУ) при Совете Народных Комиссаров СССР во главе с Б. Л. Ванниковым. Еще в 1943 году по решению Государственного Комитета Обороны создана Лаборатория № 2 АН СССР под руководством И. В. Курчатова. Это был первый и основной научно-технический центр по разработке ядерного оружия. Лаборатория № 2 работала в кооперации с группой оборонных заводов в Москве. Создавалась модель бомбы в 1/5 натуральной величины. Но уже вскоре началась работа с изделием проектных размеров (диаметр заряда около полутора метров). И сразу потребовалось проведение мощных испытательных взрывов обычной взрывчатки. Возникла проблема создания конструкторского бюро, расположенного в таком месте, которое было бы достаточно удалено от крупных населенных пунктов, но одновременно находилось бы близко от Москвы. Процесс выбора места сегодня оброс легендами. В жизни же было и проще и труднее. Еще в последний день 1945 года в адрес Саровского завода № 550, где никогда не бывали работники министерства, поступает правительственная телеграмма, а 2 января нового года прибывает нарком вновь образованного Наркомата сельскохозяйственного машиностроения генерал-майор П. Н. Горемыкин, да еще в сопровождении неизвестного, более старшего по воинскому званию генерал-лейтенанта (из Наркомата госбезопасности). Николай Александрович Петров, бывший тогда главным инженером завода, рассказывал, что гостей встретили на станции Шатки, откуда и прибыли на дрезине в поселок. Осмотрев завод, который в военное время выпускал корпуса для реактивных снарядов к знаменитым «катюшам», собрав данные о его состоянии и даже не пообедав, гости уезжают, не объяснив толком, зачем приезжали, оставив в полном недоумении хозяев. Правда, один из гостей, обращаясь к директору завода, произнес фразу, показавшуюся тогда очень двусмысленной: «Ну вот, вы и отмучились!»[16] Смысл стал понятен позднее. Состояние завода приезжих не вдохновило, требовались огромные затраты на создание мощностей и инфраструктуры, но вопросам секретности Саров отвечал. Не зная, что предпринять, нарком Б. Л. Ванников решил выждать и поручил поискать более подходящее место. Когда же после месячного периода нового предложения не поступило, он отправил группу обследования, куда на этот раз вошли Ю. Б. Харитон, заместитель министра П. М. Зернов и представитель Ленинградского проектного института, ставшего позднее головной организацией в проектировании атомного центра, «посмотреть завод № 550 еще раз»[17]. В целях соблюдения секретности группа обследования вначале для отвода глаз посетила другой завод и только потом прибыла в поселок Сарова. Ехали по узкоколейке на дрезине. Представляя группу, П. М. Зернов назвал одного из своих спутников в штатском профессором Юлием Борисовичем, не назвав фамилии. Было начало апреля 1946 года. Всех поразил заснеженный лес, стоявший высокой стеной по обеим сторонам дороги. Добравшись до места, увидели монастырь, его величественные, но неухоженные строения, непролазные дороги и явно не впечатляющие гражданские постройки, около 150 домов частного владения и рабочий поселок, население которого составляло примерно 10 тысяч человек. И вновь, как и прежняя делегация, пробыв в поселке Сарова два дня, группа московских гостей поблагодарила за гостеприимство и уехала, не объяснив причину приезда.

Сам Ю. Б. Харитон вспоминал: «Это место нам понравилось, мы поняли, что оно для нас подходит»[18]. Едва ли кто-нибудь тогда задумывался о возможной будущей судьбе города, о совместимости духовной и научной его славы. Но решение фактически уже было принято. Академик Е. А. Негин, подготовивший вместе с группой авторов прекрасную книгу о советском атомном проекте, так ответил на спекуляции некоторых исследователей советской истории относительно выбора места:

«Сегодня некоторые задаются вопросом: почему именно здесь? Прошлое можно объяснять по-разному, в том числе домысливая, догадываясь, предполагая. Но есть определенная совокупность фактов, которые требуют обязательного отражения. К этим фактам относится и то, что для людей, выбиравших место под ядерный центр, первостепенное значение имели сугубо прагматические соображения. Вопросам же отношения к религии, памятникам культуры, связанным с православием, серьезного значения не придавалось. Таков был дух эпохи. Поэтому измышления о чьей-то злой воле, предопределившей месторасположение первого ядерного центра в одной из святынь русского православия, на наш взгляд, скорее затемняют, чем проясняют понимание тогдашних обстоятельств сегодняшним читателем. В рамках каждой исторической эпохи существуют свои реальности. И таковой реальностью ныне является Саров — Арзамас-16. С одной стороны, всеми признанный исторический центр православия, сыгравший заметную роль в сохранении самобытности русских и России, с другой — первый атомный город России, где закладывались основы отечественного военно-оборонного могущества, позволившего сохранить независимость страны»[19].

Кстати, раскрытие засекреченных документов подтверждает, что действия различных стран, в частности США, в режимных вопросах почти идентичны. В Америке, когда принципиальные решения по созданию ядерного центра и утверждению его руководителя (Р. Оппенгеймера) были приняты, также возник вопрос о размещении сверхсекретной исследовательской лаборатории. Вначале предполагалось остановиться на Ок-Ридже. Однако он находился близко к Атлантике, откуда всерьез опасались проникновения с подводных лодок немецких диверсантов. Потом рассматривался вариант размещения в Калифорнии, но выбранный участок находился рядом с крупными городами, поэтому и его не приняли по соображениям секретности и безопасности. Предложение о Лос-Аламосе, по одной из версий, было выдвинуто самим Р. Оппенгеймером. В американской мемуарной литературе можно прочесть, как в ноябре 1942 года в сельской школе в Лос-Аламосе, небольшом, малонаселенном поселке штата Нью-Мексико, изолированном от остальной окрестности горами и каньонами, появились неожиданные посетители. Сутулый, щурившийся интеллигент выступал в роли проводника. Это — Оппенгеймер, посещавший эти места и ранее. Его спутником был человек с властным голосом и военной выправкой. Это — генерал Л. Гровс. Здание школы конфисковали. С этого началась история Лос-Аламосской лаборатории. Ей был дан условный кодовый адрес «Армия США, почтовый ящик 1663». В течение двух с половиной лет этот населенный пункт не имел официального статуса, не значился ни на одной карте Соединенных Штатов, его жители не числились в списках избирателей. Не правда ли, весьма похоже возникли атомные города США и России. Доводы по выбору места были идентичны, за исключением, может быть, важности для нас наличия хоть какой-то производственной базы. Для американцев с их колоссальными ресурсами это не представлялось важным.

Окончательное решение о строительстве специального конструкторского бюро на базе завода № 550 в поселке Сарова Темниковского района Мордовской АССР комиссия в составе Б. Л. Ванникова, И. В. Курчатова, А. П. Завенягина, П. М. Зернова и Ю. Б. Харитона принимала 13 апреля 1946 года. Номерной знак этого КБ был 11, а называлось оно по-разному в разные времена — «База 112 Главстроя СССР», «Приволжская контора Главгорстроя СССР», просто номерные «почтовые ящики». Сейчас это Российский федеральный ядерный центр, Всероссийский научно-исследовательский институт экспериментальной физики в городе Сарове.

Так состоялось рождение нового города, без бюрократических проволочек, когда решение было подготовлено и принято в течение нескольких месяцев.

Первым директором института был назначен заместитель наркома танковой промышленности Павел Михайлович Зернов, а первым научным руководителем и главным конструктором — Юлий Борисович Харитон. Для реализации решения о создании КБ был подготовлен проект постановления Совета министров СССР, который предписывал возложить проведение всех строительных работ на Главпромстрой МВД СССР. Это была головная строительная организация ведомства Лаврентия Павловича Берии. В составе Главпромстроя создается специальная организация Стройуправление № 880 МВД СССР. Интересная деталь. Учитывая важность и срочность создания КБ-11, Ванников, Завенягин и Первухин приняли решение о начале строительства еще до выхода постановления Совета министров СССР. Руководство Стройуправления назначили из числа работников Главного управления Главпромстроя, начальником стал подполковник Александр Сергеевич Пономарев.

Принятые решения, тем более подобного характера, выполнялись оперативно. Уже 25 апреля, в Пасхальное воскресенье, на станции Шатки в перевалочной конторе завода № 550 появилась большая группа работников Министерства внутренних дел. По узкоколейке они были доставлены в поселок. Среди них находились и подполковник А С. Пономарев, его заместитель по контингенту (то есть заключенным) подполковник И. С. Голов, а также работники МВД, возглавлявшие различные службы управления (транспорт, связь, снабжение и т. п.). В этот же день руководство завода было поставлено в известность о приказе начальника ПГУ Б. Л. Ванникова, тогда еще работавшего в должности министра сельскохозяйственного машиностроения, относительно передачи не только всех основных производственных средств и ценностей, но и всех работников завода № 550 в подчинение Стройуправлению № 880. В Госбанке незнакомый никому подполковник вручил документ на открытие банковского счета на сумму в несколько десятков миллионов рублей, вызвав большое изумление никогда не знавших таких денег работников банка.

Все заводчане были направлены на строительство лагеря для «контингента» рабочей силы МВД. Кстати, первыми обитателями нынешнего административного корпуса института стала относительно небольшая партия заключенных, прибывших для строительства стационарных лагерей.

Примером оперативного и грамотного решения текущих вопросов на межведомственном уровне, которое отличало вообще всю деятельность по реализации атомного проекта, стало обеспечение транспортной составляющей. Самым «узким местом» была дорога. Чтобы обеспечить бесперебойную перевозку быстро нараставшего объема стройматериалов и оборудования, было принято решение передать узкоколейную дорогу Стройуправлению. Она принадлежала Первомайскому тормозному заводу, входившему в систему Министерства машиностроения. Министр В. А. Малышев сам также был в составе Спецкомитета ПГУ, и вопрос быстро решили. Подписанный Малышевым и Завенягиным приказ от 6 мая 1946 года передал узкоколейку со всеми сооружениями и обслуживающим персоналом в распоряжение строителей на период до 1 августа 1947 года. В условия договора включили обязательство «экспроприаторов» привести дорогу в рабочее состояние, оснастить новым подвижным составом, а также беспрепятственно обеспечивать грузовые и пассажирские перевозки первомайцев. И вот уже более полувека «поездная» связь между Саровом и Первомайском действует бесперебойно. И поезд называется — «Первомайский». Однако полноценное железнодорожное сообщение установилось позднее, поскольку только в 1950 году Совмин СССР принял решение о строительстве ширококолейной дороги. Она и была построена за год, а до этого пришлось осуществлять все перевозки по несколько модернизированной, но все же узкоколейке.

Развертывание строительства КБ-11 в тех послевоенных условиях при ограниченных средствах, которыми располагали, требовало сосредоточения распоряжения всеми материальными ценностями в «одних руках». Этими «руками» стало СУ-880. В его подчинение, наряду с заводом, были переданы леспромхоз с лесозаводами. Через месяц этих активных перестроек СУ-880 Главпромстроя имело на своем балансе основные фонды стоимостью немногим более 32 миллионов рублей[20]. Так был сформирован «первоначальный капитал» для возведения объекта.

Само Стройуправление являлось одновременно и «заказчиком», и «подрядчиком», поскольку КБ-11 только создавалось и не могло сразу выполнять обязанности титулодержателя. Предполагалось, что в дальнейшем само КБ-11 будет осуществлять полный контроль за приемкой всего, что строилось, но, как говорится, самое постоянное — это временное. Не так-то просто оказалось «отнять» те полномочия, которыми располагал Главпромстрой на начальном этапе строительства. В дальнейшем разгорелись самые настоящие бои по поводу передачи функций заказчика отделу капитального строительства объекта, тем более что основания для этого были. В частности, не устраивали темпы и качество строительных работ. Но это позднее, а в конце весны 1946 года самым насущным являлся вопрос о перечне объектов строительства, самых нужных и первоочередных при создании КБ-11. С целью подготовки предложений в начале мая в поселок приехали Ю. Б. Харитон и от проектантов И. И. Никитин. Они и определили первые объекты строительства и общую последовательность решения поставленной задачи. Предложения были направлены в правительство. Проект постановления Совета министров СССР «О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 АН СССР» 25 мая был представлен Б. Л. Ванниковым в Совет министров СССР, получил подпись И. В. Сталина.

21 июня 1946 года СМ СССР принял постановление о строительстве научно-исследовательской базы КБ-11 для реализации атомного проекта. Постановлением были определены очень жесткие сроки: первая очередь объекта должна была войти в строй 1 октября 1946 года, вторая — 1 мая 1947 года. Начальный объем капитальных вложений предусматривался в сумме 30 миллионов рублей. Это постановление обозначило вторую важную веху в создании ядерного центра страны.

Всего пять дней понадобилось, чтобы Б. Л. Ванников и руководитель Главпромстроя А. Н. Комаровский конкретизировали в своих приказах постановление Совмина в части объемов работ и сроков исполнения по своим ведомствам.

Из ресурсов Первого главного управления (на их создание работала фактически вся страна) для строительства КБ-11 выделялось все необходимое. В случае нехватки чего-либо предусматривалось «подключение» мобилизационных резервов страны. Детализация и конкретность приказов того периода поражают. В них расписаны до мелочей буквально все нужды будущего объекта: от автотранспорта, технологического, энергетического и иного оборудования до мебели, ковровых дорожек, клея, бумаги, канцелярских принадлежностей; от кабельной продукции и стальной арматуры до тканей, будильников, ниток, обуви, спецодежды и продуктов, необходимых для трехразового питания работников объекта. Фактически, несмотря на некоторую имевшуюся в поселке Сарова начальную базу для строительства и последующего функционирования КБ-11, начинали с нуля. Создавались особые условия материально-технического и финансового обеспечения стройки с целью возведения ядерного центра в кратчайшие сроки. Так, отменили лимиты на расходование горючего (и это — при острейшем послевоенном его дефиците по всей стране); разрешалось выполнять все строительно-монтажные работы без утвержденных проектов и смет с освобождением КБ-11 от регистрации штатов в финансовых органах (и это при строжайшем режиме подотчетности и всепроникающего аппаратного контроля тех времен); давались санкции на оплату труда по фактическим затратам, что являлось явным отступлением от общепринятого порядка, а также на финансирование строительства через Госбанк по фактической стоимости (тоже поразительное для той эпохи нововведение). Руководству КБ-11 давалось право расходовать на премирование работников до 1,5–2 процентов от фактической стоимости работ при условии их своевременного и качественного выполнения. Оклады работникам, направленным на объект, устанавливались с надбавкой в 75–100 процентов, было утверждено 50 персональных окладов (в пределах до трех тысяч рублей), обеспечивалось льготное продовольственное и промтоварное снабжение (разумеется, по меркам того послевоенного времени). Те, кто уезжал в Сарову, имели право забронировать свою жилплощадь в любом городе страны. На 600 человек, занятых на особо тяжелых работах, а также для усиленного питания 250 детей были выделены специальные лимиты дополнительного питания[21].

Разительный контраст с сегодняшними подходами, когда при наличии стабилизационного фонда в сотни миллиардов долларов на мизерном финансовом пайке оказываются даже целевые президентские программы.

Разрушенная и обездоленная войной страна создавала режим «наибольшего благоприятствования» для людей, призванных обеспечить ей ядерный щит. Конечно, тогдашнее «наибольшее благоприятствование») количественно все же не сравнимо даже с мерками сегодняшнего, не самого благополучного для нас времени. Мемуарная литература содержит множество эпизодов из жизни работников объекта, относящихся к началу 1947 года. Вспоминает А. И. Кораблев: «…тяжело было начинать. И с жильем тяжело, и разруха послевоенная давала себя знать… в первое время в столовой на столах косточки от компота горками лежали. Сладкого люди не видели во время войны, а тут — компот. По нескольку стаканов брали и, как дети, наслаждались компотом, обсасывали каждую косточку. Вроде бы мелочь на первый взгляд, а характеризует обстановку, в которой работали, жили». Что очень показательно, в число первоочередных мер по созданию благоприятных условий для работы сотрудников объекта вошло специальное решение о создании библиотеки. Формировался не просто производственный, но научно-исследовательский коллектив, для которого принцип «не хлебом единым…» был одним из основных. Было выделено пять тысяч долларов на приобретение иностранных книг и журналов для библиотеки № 11 (так она «проходит» по первым документам). Эта, еще не существовавшая, библиотека была оперативно введена во все списки на получение литературы — от специальной до художественной. Но не дожидаясь, пока книги будут приобретаться, из Госфонда было выделено пять тысяч книг.

Железнодорожного сообщения явно не хватало, поэтому в распоряжение объекта было выделено три самолета, из которых два были закреплены за городом, а один — за Москвой. Самолеты давали, как вспоминал начальник специального аэродрома Ф. А Ковылов, по первому же требованию: «Хоть два проси — дадут!»[22] Перед 7 ноября 1946 года аэродром «вошел в строй», и с тех пор началось регулярное сообщение по новому воздушному мосту с Москвой. Каждый день совершалось по два-три рейса, привозили станки, оборудование, даже пианино в багажное отделение самолета «запихнули» однажды. Разумеется, постепенно поток грузов уменьшился, и режим работы аэродрома свелся к ежедневному полету в Москву и обратно.

Крайне оперативно определялись задачи в области научно-исследовательской и производственной деятельности. Первый вариант плана этих работ, как показало дальнейшее развитие событий, был явно завышен. Уж очень напрягала руководство страны ядерная монополия США. Перед КБ-11 была поставлена задача создать атомную бомбу в двух вариантах — урановую и плутониевую. По завершении разработки намечалось проведение государственных испытаний зарядов на специальном полигоне. Наземный взрыв заряда плутониевой бомбы предполагалось произвести до 1 января 1948 года, урановой — до 1 июня 1948 года.

Должны были быть представлены на государственные испытания бомбометанием с самолета образцы атомного оружия в виде авиационной бомбы также с двумя вариантами заряда: урановым и плутониевым. Намечалось, что испытанию атомных авиационных бомб должны предшествовать их испытания без ядерных зарядов путем бомбометания с самолета. Пять зарядов для плутониевой бомбы предполагалось представить к 1 марта 1948 года и пять для урановой — к 1 января 1949 года[23].

Фактический срыв первоначально намеченных сроков свидетельствовал о том, что на начальном этапе работы над атомным проектом ни руководители, ни сами исполнители не представляли полностью действительные сложности и объемы работ. Одним из острейших был вопрос об объемах финансирования. Здесь, как и всегда, сталкивались интересы различных сторон. «Центр» пытался урезать, объектовцы до хрипоты доказывали необходимость расходов по их расчетам, проектировщики дипломатично сохраняли нейтралитет. В этих финансовых баталиях принимали участие И. В. Курчатов, высокие партийные и министерские руководители, П. М. Зернов, Ю. Б. Харитон и др. Эти баталии отражали совершенно иное финансовое положение нашей страны в сравнении с США. Страна отдавала многое для решения задачи, но это многое было несопоставимо малым для разбогатевших на войне США.