их залитые солнцем луговины у лесных подножий; лиловый терновник
проглядывал в зарослях, брезжил по весне вишневый и яблоневый цвет,
летом колыхались пышные заливные луга, и клонились потом осенние
травы, рассеивая семена. Беседовать с ними у онтиц нужды не бывало: те
лишь бы слышали, что им велят, и делали, что велено. Онтицы-то и велели
им расти как надо, плодоносить как следует; им, онтицам, нужен был
порядок, покой и изобилие (ну, то есть нужно было, чтобы все делалось по-
положенному). И онтицы устроили роскошные сады. А мы, онты, по-
прежнему расхаживали да скитались и только иногда, редко навещали
ихние сады. Потом Тьма заполонила север, и онтицы ушли за Великую
Реку, разбили там новые сады, распахали новые поля, и совсем уж редко
мы стали видеться. Тьму одолели, и тогда еще пышнее расцвела земля у
наших подруг, и не бывало изобильнее их урожаев. Разноплеменные люди
переняли их уменья, и онтицы были у них в большом почете; а мы словно
бы исчезли, ушли в полузабытую сказку, стали темной лесной тайной.
Однако же мы вот они, а от садов наших онтиц и следа не осталось. Люди
называют тамошние места Бурыми Равнинами, Бурятьем.
И вот еще помню, как сейчас, а сколько времени прошло – когда
Заморские Рыцари взяли в плен Саурона, очень мне захотелось повидать
Фимбретиль. Я ее помнил все такой же красавицей, хотя в последний раз
она была вовсе не та, что в былые времена. И немудрено: они ведь
трудились не покладая рук, стали сутулыми и смуглыми, волосы у них
выцвели под солнцем, а щеки задубели яблочным румянцем. Но все же
глаза у них наши – наши, зеленые глаза. Мы пересекли Андуин, мы
явились в тамошний край и увидели пустыню, изувеченную промчавшейся
войной. И не было там наших онтиц. Мы их звали, мы их долго искали и
спрашивали всех, кто нам ни попадался. Одни говорили, что не видали, другие – что видели, как они уходили на запад, на восток, а может, и на юг.
Туда и сюда мы ходили: не было их нигде. Очень нам стало горько. Но Лес
позвал нас обратно, и мы вернулись в любимое густолесье. Год за годом
выходили мы из Леса и звали наших подруг, выкликали их милые,
незабвенные имена. А потом выходили все реже, и выходили недалеко.
Теперь наших онтиц как и не было, только и остались, что у нас в памяти, и
отросли у нас длинные седые бороды. Много песен сложили эльфы про то,
как мы искали наших подруг; потом и люди переиначили эльфийские
песни. Мы об этом песен не слагали, мы про них помнили и напевали их
древние имена. Наверно, мы с ними все-таки встретимся, и, может быть, еще отыщется край, где мы заживем вместе. Однако же предсказано другое,
что мы воссоединимся, потерявши все, что есть у нас теперь. Нынче,
кажется, к тому и дело идет. Тот Саурон, прежний, выжигал сады, а
нынешний Враг, похоже, все леса норовит извести под корень.
Н-да, и вот эльфы давным-давно сложили про все про это одну такую
песню. Пели ее всюду по берегам Великой Реки. Эльфийская это песня: мы
бы не так пели, наша была бы очень длинная, чересчур даже длинная, пожалуй.
Но эту-то, эльфийскую, мы все помним наизусть. По-вашему вот она
как будет:
ОНТ. Березы оделись прозрачной листвой и вешним соком
полны,
Резвится и блещет лесной поток, прыгая с крутизны,
Шагается вольно, ветер свеж, рокочет эхо в горах —
Скорей, скорей возвращайся ко мне, в веселый весенний край!