66015.fb2
В середине XIX века на правах полноправного героя в русскую литературу входит город. Он становится главным источником вдохновения и для Достоевского, писателя, чье творчество немыслимо вне урбанистической темы.
Город Достоевского – обычно это Петербург – никак не пересекается с Петербургом Евгения Онегина. Это город задавленных жизнью маленьких людей, «униженных и оскорбленных», – городского бедняка, честного труженика, интеллигентного пролетария, разночинца. Петербург не просто являет собой «декорации», на фоне которых разворачиваются жизненные драмы, он инициатор и невидимый соучастник этих драм и преступлений.
Этот город представляет собой мир кабаков и распивочных, публичных заведений и полицейских контор, гадких и зловонных доходных домов, сдавленных узкими переулками, мир, где каждый за себя, где эгоизм и бесчеловечность возведены в закон, а бесчисленные жертвы объявлены неизбежной платой за прогресс. Одних здесь жизненные тупики и одиночество приводят к пьянству, проституции, смерти, других, измученных бессильной ненавистью к косному миропорядку, толкают на путь преступления, зарождая в их душе гибельные теории.
Прототипы литературных персонажей
Создавая своих героев, Достоевский часто наделял их чертами знакомых ему людей или известных литературных персонажей. Существует множество исследований прототипов героев «Преступления и наказания». Так, некоторые литературоведы считают, что прототипом Мармеладова послужил писатель-очеркист, отставной военный П. Горский, сотрудничавший в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». Горский был уволен из армии за пристрастие к горячительным напиткам и влачил самое жалкое существование. Его литературные заработки были скромны и нерегулярны.
Л. Гроссман посчитал возможным в качестве прототипа Мармеладова назвать бывшего мужа М. Исаевой, первой жены Достоевского, А. Исаева. Он был мелким чиновником, страдавшим периодическими запоями. Высказывались также мнения, что Мармеладов вобрал в себя черты и младшего брата писателя, инженера и архитектора Н. Достоевского. В начале 60-х годов он был вынужден уйти со службы по причине хронического алкоголизма. Ф. Достоевский с нежностью и состраданием относился к младшему брату, старался материально помогать ему.
По свидетельству А. Достоевской, в образе Катерины Ивановны воплотились многие черты характера Марии Дмитриевны Исаевой, и в первую очередь такие, как страстность, экзальтированность, впечатлительность, болезненная гордость. О своей первой жене Достоевский вспоминал: «…была эта женщина души самой возвышенной и восторженной, сгорала, можно сказать, в огне этой восторженности, в стремлении к идеалу. Идеалистка была в полном смысле слова, да! – и чиста, и наивна притом была совсем как ребенок». Она, как и героиня романа, также рано умерла от чахотки. Л. Гроссман склонен считать, что и внешне Катерина Ивановна похожа на Марию Дмитриевну «в период ее медленной агонии».
Одним из возможных прототипов Петра Петровича Лужина является присяжный стряпчий Павел Петрович Лыжин, за долг в 450 рублей которому имущество Достоевского подлежало описи 6 июня 1865 года. Л. Гроссман также предположил, что в лице квартального надзирателя Никодима Фомича, столь сочувственно относящегося к Раскольникову, выведен надзиратель 3-го квартала Казанской части, с которым Достоевский улаживал 6 июня дело о предстоящей описи имущества. Он же сообщил писателю и много ценных сведений для романа по полицейской части.
Фамилия хозяйки меблированных комнат Гертруды Карловны Ресслих образована от фамилии кредиторши Достоевского Рейслер. Под фамилией Рейслер она фигурирует в черновиках романа. Как и ее реальный прототип, мадам Ресслих дает деньги под проценты.
Свидригайлов в черновиках значится под именем А-ва. Это фамилия одного из каторжан Омского острога Аристова. В «Записках из Мертвого дома» Достоевский писал о нем, что «никогда еще в жизни… не встречал такого полного нравственного падения, такого решительного разврата и такой наглой низости… <…> Это было чудовище, нравственный Квазимодо. Прибавьте к тому, что он был хитер и умен, красив собой, несколько даже образован, имел способности». Идя от этого характера, Достоевский усложнил образ своего литературного героя по сравнению с реальным прототипом, наделив его, наряду с жестокостью и сластолюбием, способностью совершать неожиданные великодушные поступки.
В Разумихине исследователи склонны видеть черты Рахметова, героя романа Чернышевского «Что делать?», наделенного необыкновенной физической силой и приучившего себя к суровому спартанскому образу жизни. В. Кирпотин обнаружил, что в черновиках романа Достоевский в одном месте вместо «Разумихин» даже написал «Рахметов». По мнению исследователя, эта описка не случайная: «Создавая образ Разумихина, Достоевский помнил о Рахметове из «Что делать?» Чернышевского. По авторскому замыслу Разумихин должен был явиться тем спасительным героем, каким в «Что делать?» выступает Рахметов. Разумихин, как и Рахметов, тип современного русского «Богатыря», что-то вроде нереволюционного Никитушки Ломова».
В идеологическом плане Разумихин близок самому писателю. В своих рассуждениях герой опирается на теорию «почвенничества», которой придерживался сам Достоевский. Разумихин выступает против разрушительных революционных западных влияний и оторванных от жизни рационалистических западных утопий. Он защищает значение «почвы», то есть народного духа и народных начал, связанных с христианскими идеалами. Разумихинская критика «теории среды», объясняющей человека только через воздействие социальных условий, его возражения фурьеристам и материалистам с их приматом теории над жизнью, его раздражение по поводу «заемных» западных идей, чуждых России и русскому человеку, – все это непосредственно перекликается с публицистическими и полемическими статьями самого Достоевского.
Неоднократно отмечались определенные параллели между жизнью писателя и биографией Раскольникова. Это касается не только каторжных эпизодов жизни героя романа. Трагический сон Раскольникова об избиении загнанной лошади восходит к детским воспоминаниям писателя. Это зафиксировано самим Достоевским в его черновых набросках к роману: «…как одна загнанная лошадь, которую я видел в детстве» (в «Дневнике писателя за 1876 г.» Достоевский подробно описал этот случай). Эпизод с подаянием на Николаевском мосту, когда Раскольникову, приняв его за нищего, дочь пожилой купчихи вручила двугривенный «Христа ради», навеян каторжными воспоминаниями писателя – он писал об аналогичном случае, происшедшем с ним, в «Записках из Мертвого дома» (ч. I, гл. I).
Смысл имен героев
У Достоевского нет случайных имен и фамилий. Все имена, отчества, фамилии его героев тщательно продуманы, имеют глубинный смысл.
Фамилия главного героя романа, страстного и фанатичного в отстаивании своей «идеи», по наблюдению С. Белова, «в определенной мере ассоциировались с расколом, т. е. с определенной стороной исторического самосознания русских народных масс». Раскол (старообрядчество) как течение внутри Русской православной церкви возник в середине XVII века в связи с неприятием части верующих реформ патриарха Никона 1653–1656 годов. В своем отстаивании «древлего благочестия», «истинной» веры, старообрядцы всегда отличались упорством, доходящим по одержимости. В таком историческом контексте фамилия Раскольникова получала дополнительное толкование. М. Альтман, посвятивший целую статью фамилии Раскольникова, писал: «Петра Великого Достоевский считал первым русским нигилистом, и от Петра же, считал он, находится русская церковь в параличе. Реформы
Петра привели к нигилизму в интеллигенции и к расколу в народе. В аспекте этих «двух расколов» приобретает исключительное значение то, что преступление нигилиста Раскольникова принимает на себя один «из раскольников». В начальных вариантах романа Достоевский намекает на историческое происхождение фамилии Раскольников. Мать Раскольникова говорит: «Раскольниковы хорошей фамилии… Раскольниковы двести лет известны». «Двести лет известны» – не значит ли это с начала раскола, когда эта фамилия могла появиться? Раскольников, видимо, и впрямь из раскольников». С. Белов предложил принять во внимание «идейный смысл» образа Раскольникова и, рассматривая этимологию его фамилии, имени (Родион) и отчества (Романович) в совокупности, счел возможным дать им такое прямое толкование: «раскол родины Романовых».
Выбирая имена своим героям, Достоевский обычно учитывал их изначальный смысл. В его библиотеке был церковный календарь, в котором содержался «Алфавитный список святых с указанием чисел празднования их памяти и значения имен в переводе на русский язык». Белов считает, что писатель сверялся с этим списком, давая своим героям символичные имена. Имя Катерины Ивановны, жены Мармеладова, в переводе с греческого значит «чистая». «Действительно, – пишет Белов, – Катерина Ивановна гордится своим образованием, воспитанием, своей «чистотой»». По мнению того же исследователя, в отчестве Мармеладова «Захарыч», возможно, скрыт намек на его религиозность. В «Алфавитном списке святых» имя библейского пророка Захария означает «память Господня». По тому же православному календарю имя и отчество матери Раскольникова, Пульхерии Александровны, переводятся с латинского как «прекрасная» (Пульхерия) и с греческого как «защитник людей» (Александр). По роману она прекрасная мать, всегда готовая защитить своих детей. Хозяйская прислуга Настасья тоже не случайно носит свое имя (Анастасия по-гречески означает «воскрешение»). Настасья, как мать, заботится о заболевшем Раскольникове, верит в его выздоровление и воскресение. «В этой заботе и в этой вере – залог возрождения Раскольникова».
Имя Порфирий переводится с греческого как «багряный». Д. Брещинский, опираясь на значение имени следователя Порфирия Петровича и видя также в нем намек на монаршую власть (порфира – пурпурная мантия императора, Петр – первый русский император), рассуждает следующим образом: «Убив ростовщицу и ее сестру и преступив тем самым ветхозаветную заповедь «не убий», Раскольников вступает в конфликт сразу с двумя правдами – Божьей и человеческой. Религиозное начало представлено в романе Соней Мармеладовой, правовое начало – …Порфирием Петровичем. Соня (София по-гречески означает премудрость. – М. С.) и Порфирий – божественная мудрость и очистительный огонь (именно так, мне думается, надо понимать символику этих имен у Достоевского)». [50]
Современность в романе
«Преступление и наказание», как никакое другое произведение писателя, привязано к современности, насыщено идеями, как отметил Достоевский в своей записной книжке, «носившимися в воздухе». Неспокойные, наполненные событиями 60-е годы присутствуют в романе в упоминании разнообразных, почерпнутых из самой жизни фактов научного, экономического и социально-политического характера. Разумихин в споре с Лужиным (часть II, гл. V) упоминает о трех годах непрерывной, опротивевшей ему «болтовни-себятешении», коей предавались все кому не лень. В. Кирпотин отмечал, что «Разумихин, несомненно, имеет в виду три года нарастания и крушения революционной ситуации – с 1859 по 1862 год. «Приметы времени», разбросанные там и сям по страницам романа, все отнесены именно к этому трехлетию: это и ссылка на коммуны «нигилистов», и упоминание о полемике, разгоревшейся по поводу исполнения госпожой Толмачевой отрывка из «Египетских ночей» и т. д.».
Можно с уверенностью утверждать, что почти все злободневные темы, освещаемые на страницах газет и журналов первой половины 60-х годов, так или иначе отразились в романе Достоевского. Одни из них стали предметом художественного исследования, другие создавали у читателя «впечатление текущего общественного дня» (Л. Гроссман). Например, предложение Свидригайлова Раскольникову бежать в Америку (ч. VI, гл. V) было далеко не фантастическим, а отражало реальное положение вещей: русская печать 1860—1870-х годов сообщала о все увеличивающемся числе русских эмигрантов, переселявшихся в Америку. Тема бегунов, одной из сект русского старообрядчества, широко освещавшаяся в периодической печати, [51] в романе связана с красильщиком Миколкой, «из раскольников», который обвинил себя в совершении преступления, содеянном Раскольниковым, дабы на себя «страдание принять» (ч. VI, гл. II). Лебезятников пытается объяснить сумасшествие чахоточной Лизаветы Ивановны, изгнанной из квартиры вместе с детьми, «бугорками», вскакивающими «в чахотке на мозгу» ^.V, ra.V), что обнаруживает знакомство героя с новейшими исследованиями французского физиолога Ж. Вильмена и русского врача М. Руднева о «чахотке-бугор-чатке». Даже страшная июльская жара, действительно имевшая место в Петербурге в лето 1865 года и сопровождавшая созревание преступного замысла Раскольникова, становится в романе одним из мотивов преступления. И этот мотив имеет под собой основание – идеи о влиянии климатических условий на душевное состояние человека активно обсуждались в естественнонаучных работах, привлекавших в это время самого широкого читателя. [52]
Центральная тема будущего романа определилась не сразу. 8 июня 1865 года Достоевский писал редактору журнала «Отечественные записки» А. Краевскому: «Роман мой называется «Пьяненькие» и будет в связи с теперешним вопросом о пьянстве. Разбирается не только вопрос, но представляются и все его разветвления, преимущественно картины семейств, воспитание детей в этой обстановке и проч., проч.». В процессе изменения замысла романа тема пьянства не ушла из произведения, хотя и перестала быть центральной. Трагическая судьба спившегося чиновника Мармеладова и его семьи обусловила в конечном счете практическое воплощение преступной теории Раскольникова.
Проблема пьянства к шестидесятым годам в России стояла как никогда остро. В апреле 1865 года была даже учреждена комиссия для пересмотра правил торговли крепкими напитками, дабы ограничить их «излишнее употребление в народе». Были введены новые правила по продаже спиртных напитков, что, впрочем, нисколько не остановило рост пьянства и распространение питейных заведений. Петербургская газета «Голос» писала в 1865 году: «Пьянство в последнее время приняло такие ужасающие размеры, что невольно заставило призадуматься над этим общественным несчастьем…» На фоне многочисленных статей об алкоголизме, обрекающем на физическое вымирание целые семейства, особенно выделяется статья критика-демократа Н. Шелгунова «Пьянство как общественное явление», напечатанная в 10-м номере «Русского слова» (1865).
Воссоздавая колоритную и вместе с тем правдивую картину русского кабака, Шелгунов писал: «Вечные винные пары, днем какие-то сумерки, вечером мерцание сального огарка в тумане винной и табачной атмосферы, крики и ругань, растроенное пиликание пьяного скрипача, растрепанные полупьяные женщины – все это в целом едва ли может служить школой хорошего тона и великосветских манер». «Источником разврата, чумы и всех семи смертных грехов» назвал критик русский кабак.
Л. Гроссман отмечал, что в мировой литературе тема пьянства была представлена обыкновенно с ее «веселой и беспечной, чисто «фальстафовской» стороны». У Достоевского едва ли не впервые эта тема раскрывалась как «простая и грозная история распада и гибели целой семьи, подточенной страшным «казенным» ядом». В истории Мармеладова и его семьи, по мнению исследователя, сведены и представлены с полной ясностью «основные моменты антиалкогольной публицистики 60-х годов: чахотка, желтый билет, исключение со службы, черная нужда, истощенные дети, гибнущие на мостовой родители…». В «Дневнике писателя» Достоевский обозначил социальные причины пьянства после реформы – это неспособность государства, общества дать в переломную эпоху верные жизненные ориентиры своему народу. «Освобожденный высшим Монаршим словом народ наш, неопытный в новой жизни и самобытно еще не живший, начинает первые шаги свои на новом пути: перелом огромный и необыкновенный, почти внезапный, почти невиданный в истории по своей цельности и по своему характеру. А между тем, что встретил наш народ при этих первых шагах. Шаткость высших слоев общества, веками укоренившуюся отчужденность от него нашей интеллигенции (вот это-то самое главное) и в довершение – дешевку и жида.
Народ закутил и запил – сначала с радости, а потом по привычке. Показали ль ему хоть что-нибудь лучше дешевки? Развлекли ли, научили ль чему-нибудь? Теперь в иных местностях, во многих даже местностях, кабаки стоят уже не для сотен жителей, а всего для десятков; мало того – для малых десятков. Есть местности, где на полсотни жителей и кабак, менее даже чем на полсотни». Достоевский пишет, что государство фактически поощряет пьянство и рост числа кабаков: «Чуть не половина теперешнего бюджета нашего оплачивает водка, т. е. по-теперешнему народное пьянство и народный разврат, – стало быть, вся народная будущность. Мы, так сказать, будущностью нашею платим за наш величавый бюджет европейской державы».
Неоднократно также отмечалось, что Достоевский впервые в русской литературе затронул вопрос о страшном порождении большого города – проституции. Наряду с пьянством эта тема была одной из самых злободневных в русской публицистике 60-х годов. Так, в 1862 году в журнале братьев Достоевских «Время» были напечатаны статьи-отклики М. Родевича и П. Сокальского на появившуюся в этом же году книгу Э. Штейнгеля «Мысли об устройстве убежища или общества для обращающихся с пути заблуждения женщин в России». В этих статьях проблема проституции напрямую увязывалась с бедностью и нищетой. «Что нищета и, главное, следствие нищеты – малосознательность, малоразвитие, невежество, – суть главнейшие причины нашего общественного разврата, – писал М. Родевич, – об этом ясно говорит его «промышленный характер». <…> Нередко даже мать продает в разврат свою дочь из-за гнетущей бедности».
Поражение в Крымской войне и неразумная правительственная политика по отношению к освобожденному крестьянству привели в середине 60-х годов к тяжелейшему экономическому кризису. Журналы, включая и издания братьев Достоевских, постоянно пишут об экономических трудностях в пореформенной России. Экономический кризис ударил и по делам самого писателя, вынужденного в конечном счете свернуть свою издательскую деятельность.
Бедственное положение семейств Мармеладовых и Раскольниковых отражало общее состояние «бедного люда среднего класса» (Н.Добролюбов). В то время когда Достоевский работал над романом, газета «Голос» писала: «Бедность с каждым днем развивается, особенно в чиновничьей среде. Бедных этого класса не может удовлетворить ни «человеколюбивое общество», несмотря на его огромные средства, ни богадельни, ни детские приюты. <… > Редкий день проходит без того, чтобы кто-нибудь не обратился, например, в редакцию «Голоса» с просьбой о заявлении бедственного положения то отставного офицера или чиновника, обремененного семейством и получающего 100 или 150 руб. в год пенсии, то вдовы чиновника или офицера с тремя или четырьмя детьми, получающими еще меньше, то жены, брошенной мужем, с таким же числом детей без всяких средств» (1866).
Не случайно в пореформенной России резко возросло число самоубийств, и прежде всего среди людей, не выдерживающих отчаянной борьбы за свое существование. По данным статистики, с 1819 по 1875 год количество самоубийств на один миллион жителей увеличилось с 17,6 % до 29 %.
Так что, при всей яркой индивидуальности Раскольников как тип взят из самой жизни. Он выходец из обедневшего дворянства, но его положение ничем не лучше разночинца. У него нет никакого капитала. Для Раскольникова, как и для многих других юношей, учеба в Петербургском университете – единственная возможность достичь в будущем положения в обществе. Студенческая жизнь скудна и беспросветна. Несколько рублей, которые ему высылает время от времени мать, сама живущая вместе с дочерью на нищую пенсию, грошовые заработки от случайных уроков и журнальных переводов – вот, собственно, все, на что он может рассчитывать. «…Посмотрите на студента, оторванного от дома, от семьи, – писал Л. Толстой в 1862 году, – брошенного в чужой город, наполненный искушениями для его молодости, без средств к жизни… в кругу товарищей, своим обществом усиливающих его недостатки, без руководителей, без цели, отстав от старого и не пристав к новому. Вот положение студента за малыми исключениями. Из них выходит то, что должно выходить: или чиновники, только удобные для правительства, или чиновники-профессора, или чиновники-литераторы, удобные для общества, или люди, бесцельно оторванные от прежней среды, с испорченной молодостию и не находящие себе места в жизни, так называемые люди университетского образования, развитые, то есть раздраженные, больные либералы».
Судьба нищих студентов, «мыслящего пролетариата» (Д. Писарев), обреченного на вечную борьбу с нуждой, не могла не волновать общественность. «Как и чем живет огромное большинство их, – вопрошал Н. Чернышевский, – это Богу, конечно, известно, а людям непостижимо». «…Вы не знаете страшной внутренней жизни – русского пролетария, – восклицал другой современник Достоевского, Ап. Григорьев, – то есть русского развитого человека, этой постоянной жизни накануне нищенства (да не собственного – это еще не беда!), накануне долгового отделения или третьего отделения, этой жизни каинского страха, каинской тоски, каинских угрызений!..» Тяжелой жизни нищих студентов, мелких чиновников посвящен целый ряд очерков Н. Успенского.
И еще один характерный типаж городской жизни нашел свое место в романе. Это ростовщик, точнее, ростовщица, «старуха процентщица» Алена Ивановна. В пореформенной России отдача денег под залог вещей стала одним из распространенных способов сколачивания капитала. Газета «Голос» писала в 1865 году: «Мы посвящаем особенное внимание тем скромным предложениям, которые с некоторого времени начали появляться в изобилии на страницах «Полицейских ведомостей» и относятся к отдаче денег под ручные залоги. Изобретательность этих предложений изумительна. Например: предлагают деньги под залог вещей, начиная от 2 руб. до 3000, с выдачею квитанций за умеренные проценты, под залог пенсионных листов; есть даже такие благодетели, которые предлагают деньги совершенно без процентов. Все эти объявления показывают, с одной стороны, крайнюю потребность в деньгах в бедном классе, а с другой – накопление небольших сбережений людьми, не умеющими обратить эти деньги на какое-нибудь производительное предприятие. При чтении всех этих предложений денег представляется, с одной стороны, скаредность и алчность, а с другой стороны, раздирающая душу нищета и болезнь».