68957.fb2 Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 8

Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 8

*** 4 Служить при каниклие - значило быть хранителем сосуда с багряными чернилами, которыми царь обыкновенно подписывал грамоты или дипломы. Посему чиновник, хранивший эти чернила, назывался п kavikлeiov. Сосуд с означенными чернилами был сделан из золота и украшен драгоценными камнями - doхeiov рvфрodavov diaлiфov хрvoovv. Nicet. in Manuel L. 3, n. 4. Отсюда, по мнению Дюканжа, чиновник при каниклии был то же, что логофет; а Родерик говорит, что caniclinum nos cancellarium dicere possumus. Roder. L. 3. de Gest. Frid. c. 47. Hoffman. Lex. v. caniclium et caniclinus.

**** 1 Титул примикирия принадлежал не исключительно начальнику царских трубачей. О значении его сказано было выше, см. Кинн. стр. 43.

20. Узнав, что король приближается, царь несколько раз высылал ему навстречу разных чиновных особ и всегда знатнейших после менее знатных, восходя до своих зятьев2* по племянницам, чтобы они вели с ним разговоры и оказывали ему надлежащие почести, пока он не дойдет до самого царя. Столь достойно почтил он и приветствовал этого человека. А он, или возгордившись этим, или нося в душе врожденную надменность, по прибытии в царский дворец в сопровождении царских жезлоносцев и знатнейших римлян сошел с коня там, где обыкновенно делал это царь. Поняв отсюда его самомнение, царь пропустил в церемониале много такого, что клонилось еще к большей его чести3**. Впрочем, при свидании {204} он говорил с ним и предложил ему одно низкое кресло, да и много раз вступал с ним в беседу и приглашал его к своему столу. Так как антиохийцы недовольны были договором Ренальда относительно количества войска, которым обязывались помогать царю,- потому что город не имел прежней силы,- и относительно архиерея, чтобы он присылаем был в Антиохию из Византии, и по сему поводу пришли просить царя, то Балдуин ходатайствовал перед ним и об этом деле и, как скоро заметил, что царь не сильно отказывает, тотчас велел послам пасть к его стопам. Тогда, размыслив, который из двух (предметов прошения) приносит римлянам более чести, царь тут же дозволил антиохийцам вооружать для службы себе меньшую дружину (потому что за требованием свыше силы часто следует неисполнение, а с другой стороны, и малая дружина, выставленная народом, есть достаточное свидетельство служебной его покорности), а архиерея не дозволил принимать ни откуда более, как из Византии. Выслушав это с удовольствием, послы были отпущены в город. Этим кончив здесь дело с Ренальдом, царь потом положил идти на {205} Тероза. Тероз сперва убежал в пустынные места и Таврские горы, а потом, когда Балдуин стал просить царя и о нем, явился в римском лагере жалким просителем. Приняв его, царь причислил к римским подданным и наконец прекратил войну. Когда же хотел он вступить в Антиохию, жители этого города, чего и следовало ожидать, стали опасаться, как бы римские силы, быв впущены в город, не попытались изгнать их оттуда, но не зная, как отвратить царя от его намерения, выдумали и представили ему пустые предлоги. Они состояли в том, будто бы в Антиохии некоторые дерзкие люди согласились, когда царь вступит в город совершенно безоружным (они думали, что это будет не иначе), употребить в отношении к нему какое-то коварство. Но царь, поняв хитрость, сказал, что замышляемое не будет иметь места, и, обратившись к окружавшим его, присовокупил, что это вовсе невозможно как по многому другому, так особенно потому, что король будет ехать довольно далеко от царя, и притом невооруженный, а Ренальд и другие будут иметь дело со сбруей коня и стременными ремнями седла, идя пешком без всякого оружия; притом царя, по обычаю, будет сопровождать большая дружина варваров-бердышников. Так опроверг он эти речи и, намереваясь вступить в город, надел двойную броню, потому что имел для этого довольно силы в неутомимом теле; сверх того возложил на себя широкую персидскую, покрытую {206} драгоценными камнями одежду, которая своей тяжестью не уступала тому, что было под ней, также венец и другие обычные царские украшения. Удивляюсь, как это, по совершении такого торжественного шествия, каково оно обыкновенно бывает при вступлении в Византию, царь, подъехав к храму апостола Петра, легко сошел с коня и опять вскочил на него одним прыжком, как не вскочил бы никто и из людей нагих и безоружных. Тут встретил его архиерей города, облаченный в священную одежду, со всем чином священнослужителей. Они держали в руках кресты и несли перед собой священные книги, так что все чужеземцы и пришельцы изумлялись, особенно видя, что Ренальд и знатные антиохийцы бегут подле царского коня пешком, а Балдуин, венценосный муж, далеко оттуда едет на коне, но без всяких знаков власти. Этим заключился триумф, и царь, пробыв в городе восемь дней, выступил оттуда. Антиохийцы выражали ему такую преданность, что, когда он жил во дворце Ренальда, все тяжущиеся судились1*** не у своих единоплеменников, а у римлян. {207}

______________

* 2 Эти зятья, по свидетельству Вильг. Тирского, были родные братья, то есть Иоанн, протосеваст, и Алексей, протостратор, сын Иоанна Аксуха - великого доместика, муж дочери Алексея Комнина, старшего сына царя Иоанна. См. таблицу Комниных.

** 3 То же самое подтверждает Вильг. Тирский (I. с.): deinde ipsis eum ducentibus usque ad ostium tentorii, ubi dominus imperator cum suis illustribus residebat, cum multa gloria introductus, humanissime ab eo salutatus et ad osculum pacis erectus, secus eum in sede honesta, humiliore tamen, locatus est. Подобным образом, когда приходил к Мануилу и иерусалимский король Амальрик, juxta eum dominus rex throno sedit honesto, humiliore tamen. Wilh. Tyr. L. 20, с. 24.

*** 1 Пока Мануил пребывал в Антиохии, право суда, принадлежавшее антиохийскому князю, прекращалось и переходило к Мануилу, как к лицу с высшей властью. Это делалось по силе закона феодальных европейских обществ. Speculum Saxonicum L. 3. Artic. 60: in quamcunque civitatem imperii rex devenerit, ibi telonia vacabunt sibi et monetae. Quamcunque etiam provinciam sev territorium intraverit, judicium illius sibi vacabit, et ei licebit judicare omnes causas, quae eorum judicio non fuerant inceptae aut finitae. Посему, как скоро в какой-нибудь город вступал феодальный правитель, тотчас на главной городской башне поднималось его знамя, а знамя его вассала было спускаемо - в знак того, что reddibilia et jurabilia теперь переходили к первому. Carol. du Fresn. ad h. I.

21. Совершив это, царь приготовлялся идти против Нураддина. Но Нураддин, узнав о походе, освободил сына Сангелы2*, родом итальянца и начальника палестинских рыцарей, которого латиняне называют магистром3** храма (оба они были люди знаменитейшие). Освободил он, кроме того, и много дворян, а простого народа разных сословий - более шести тысяч. Все они взяты были им в плен из войска алеманского и германского, когда сражались в Азии. Сделав это, Нураддин обещался еще помогать царю в его войнах с азиатскими неприятелями и такими условиями отклонил его от принятого намерения. Но спустя немного царь принужден был нарушить договор, хотя и не достиг своей цели, как будет видно из дальнейшего рассказа. Толпа сарацин, вовсе без ведома Нураддина, подстерегши римлян, которые шли на пастбище, нанесла некоторым из них раны. Узнав об этом, царь тоже поставил в одном удобном месте за-{208}саду и вместе с началом дня лично напал на них, тогда как они ничего не предвидели. Обратив их в бегство, он захотел охотиться и для того отправился в верхние места Сирии,- дело, о котором в нынешнее время страшно и слышать. Впереди него шло не более шести человек, которые должны были выслеживать логовища зверей. Не успели они еще далеко отъехать, как перед ними явились двадцать четыре вооруженных неприятельских воина и старались хитростью увлечь нескольких римлян к войску, помещенному позади в засаде. Те звероловы лишь только увидели их, тотчас бросились в протекавшую у ног их реку и, переплыв ее, пришли к царю с известием о том, что случилось с ними. Не смутившись при этом известии, царь сказал: "Пойдем туда, где, по вашим словам, находятся враги". Их взяло великое раздумье, но он, совершенно опустив поводья коня, понесся на врагов. Тут вдруг явилось перед ним скрывавшееся в тех местах многотысячное сарацинское войско. Однако же, нисколько не замедляя бега; он сильным натиском ворвался в середину столь многих вооруженных людей и, обратив их в бегство, тогда только прекратил преследование, когда бегущие враги скрылись в построенных там крепостях и когда тамошнее поле наполнилось мертвыми. Это была причина, по которой возвратившись в лагерь, он решился, как сказано, нарушить договор. Но пришедшие с Запада слухи говорили ему, что тамошние де-{209}ла возобновляются, и отклонили его от задуманного предприятия. В то же время у Балдуина повреждена была рука1*** по следующей причине. Когда царь здесь охотился, участвовал в его занятии и Балдуин. Удивляясь самодержцу во всем другом, он хотел узнать его ловкость и в этом отношении; но потом, по чувству самолюбия, желая и сам в быстроте бега состязаться с царем, который в этом случае был неподражаемо гибок, вдруг нечаянно упал вместе с конем и, как сказано, жестоко повредил себе руку. Царь тотчас перевязал ее и, приложив надлежащее попечение, через несколько дней возвратил ей здоровье. Он и в этом отношении превосходил многих врачей, хотя они всю жизнь занимались наукой. Я видел, как он разрезал жилы и, когда не было врачей, давал больным лекарства. Он внес в науку асклепиадов многое, что оставалось для нее неизвестным во все времена:- изобрел много и мазей, и жидкостей, которые желающий может получать в общественных лечебницах, обыкновенно называемых ксенонами. Но об этом довольно. Наконец царь вспомнил о возвращении в Византию. Чтобы пройти кратчайшим путем, он оставил Памфилию и повел войско через Ликаонию, хотя султан сильно отказывал ему в этом. Когда он находился невдалеке от города Аранды, пе-{210}репугавшиеся персы предались бегству, думая, что римляне тотчас нападут на Иконию. А так как последние не делали ничего неприязненного, то первые, ободрившись, начали выносить во множестве съестные припасы и доставлять их римлянам. Однако же они все-таки не смогли до конца сдержать питаемую ими ненависть. Когда римляне были уже в Коттиэне, персы напали на некоторых из них, вышедших тайно из лагеря, и одних убили, а других взяли в плен. Наконец царь пришел к Византии, вступил в нее с величайшим триумфом и, принеся Богу жертву благодарности за победу, прибыл во дворец.

______________

* 2 Вильг. Тирский: inde missis nunciis ad Noradinum, qui forte Halapiae tunc erat, obtinet per legatos quemdam Bertrandum comitis sancti Aegidii naturalem filium cum quibusdam aliis concaptivis sibi dari, ipse vero postmodum non multo interjecto temporis intervallo, revocantibus eum curis domesticis, ad propria reversus est. Бертран был побочный сын тулузского князя Альфонса. По смерти своего отца, он вместе с сестрой обманом взят был турками в плен, о чем подробно рассказывает Robertus de Monte.

** 3 В то время, по словам Вильг. Тирского (L. 17, с. 21), магистром храма был Bernardus de Tromelay.

*** 1 Об этом случае и о том, как Мануил перевязывал и лечил руку Балдуина, рассказывает также Вильг. Тирский (L. 8, с. 15).

22. Но спустя немного он положил наказать персов за новую против него дерзость и собрал войско на Кипсельских равнинах, а между тем послал к начальникам римских областей в Азии приказание напасть на персидскую землю с разных сторон в одно определенное время. Это сделал он с той целью, чтобы персы не имели возможности помогать друг другу, и через такое распоряжение, когда оно было исполнено, нанес им великий вред. Переправившись через Геллеспонтский пролив в Азию, когда солнце было уже около зимнего поворота, он дошел до Дорилеи, лежащей при двух реках, из которых одну туземцы называют Вафисом, а другую Фиврисом, и, обежав всю окрестность, увел оттуда великое множество людей и разного скота. Почуяв свою гибель, персы начали появляться полками и от-{211}рядами. Тогда царь прочее римское войско послал опустошать все, что встретится на пути, а сам с немногими из своих сделал набег на места в той стране более высокие и приказал трубить в царские трубы2*, чтобы вселить в неприятелей страх и дать им знать, что этим войском командует сам царь. В это время он многократно простирал на варваров и собственные руки и, нападая на них неожиданно, казался им чуть не молнией. Тогда, нисколько не стыдясь, перед ним, говорят, отступали тысячи, а если угодно бывало судьбе, то и десятки тысяч людей вооруженных и закованных в железо. Доходя до моего слуха, эти подвиги казались мне менее вероятными, чем дела Фоки и Цимисхия, этих не очень давних самодержцев, и некоторых других, приобретших себе имя мужеством. Как поверить, что один человек побеждает целые тысячи и одно копье одолевает мириады вооружений! Поэтому, когда я бывал в царских чертогах и слышал, что царю приписываются такие дела, тотчас со смущением уклонялся от собеседования, потому что имею от природы нрав, не способный к лести, и не могу без затруднения произнести ни одного слова иначе, как языком истины. Я так и думал, что эти дела прикрашены сановниками и людьми, имеющими при дворе правительственные должности, пока не усмотрел их своими глазами, ко-{212}гда, случайно замешавшись между врагами, сам увидел вблизи, как этот самодержец противостоял целым персидским фалангам. Но об этом когда-нибудь расскажет история, а мы будем теперь продолжать начатое. Царь держался тех возвышенных мест, а римское войско, уже проникшее внутрь страны, неожиданно встретилось с персидскими полками. Тут произошла битва на близком расстоянии, и, когда римляне начали уже утомляться, царь узнал об этом и устремился на неприятелей во всю прыть, не надев ни панциря и ничего другого, а только оградив тело щитом. Тотчас ворвавшись в середину врагов, он совершал удивительные боевые подвиги, поражал мечом всякого встречного. Наконец неприятели показали тыл; а он, взяв копье и нисколько не теряя времени, стал их преследовать. Долго бежали персы, не оглядываясь: им и в голову не приходило, что за столь многолюдным войском гонится один человек, потому что совершенно овладевший ими страх сильно омрачил им глаза. Наконец распознав, что с ними делается, они много укоряли друг друга в трусости и, тотчас обратившись назад, стали против царя лицом к лицу, хотя уже не делали сильного нападения, потому что страх однажды навсегда укротил их порывы. Они опустошили все колчаны, а он, обращая щит в ту и другую сторону, отражал удары и охранял тело от стрел. Между персами был один человек храбрый и сильный. Видя, что никто не {213} вступает в битву с царем, он вскипел гневом, вырвал у одного из своих соплеменников меч и устремился на царя, чтобы поразить его. Но самодержец, схватив его за волосы, повлек за собой вместе с тремя другими, людьми также благородными. После того прочие, видя, что не могут вступить с ним в борьбу, предались бегству, а царь с упомянутыми пленниками возвратился в лагерь и, когда увидел, что уже наступает жесточайшая зима, отправился в Византию.

______________

* 2 О царских трубах см. Codin. de offic. с. 5, n. 15.

23. Но как скоро пришел он в то вифинское местечко, по имени Пилэ, в котором прежде поселил приведенных римлянами филомилийских пленников, тотчас прибыли к нему послы от султана. Говоря с ними и узнав, что они не возвещают ничего здравого, он отослал их с угрозой, что, если персы не будут поступать по его воле, римская конница не в продолжительном времени нападет на их страну и опустошит все гораздо более, чем теперь. Проведя немного времени с царицей, царь (а он жил тогда на другой стороне залива, в месте, которое туземцы называют Рицием) переправился потом на противоположный берег и оттуда, идя далее через приморские города, прибыл в Филадельфию, а из Филадельфии, приготовившись, вторгся в персидскую землю. Посему послы, возвращавшиеся через дорилейские равнины, вовсе не знали о походе царя против их страны и утверждали, что он проводит время в предместьях Византии. От {214} этого, когда со всех сторон начали приходить известия о походе римлян, персы сперва считали это дело совершенно невероятным, но потом, слыша о нем от многих очевидцев, поспешили уже двинуться навстречу римлянам всем войском. Варвар ничем столько не возмущается, как потерей денег или имения. Думая, что персы еще не знают о том, что делается, царь прочее римское войско послал вперед для грабежа, а сам с немногими воинами пошел позади. Но римляне, услышав, что и персы двинулись уже всем войском, оробели, чего и следовало ожидать, между прочим потому, что с ними не было царя. Когда же и царь узнал о выступлении персов и соединился со своим войском, оно ободрилось и пошло живее. Тогда наступал уже конец дня, и римляне, сойдя с лошадей, по обычаю, дали им корму и легли немного отдохнуть, а по наступлении ночи поднялись и продолжали путь с фонарями. Фонари устраиваются следующим образом. Сделав железный куб, прилаживают к нему разделенные промежутками трубки, которые снизу бывают шире, а кверху, мало-помалу суживаясь, всегда оканчиваются остриями. Среди куба ставят другую, тоже железную трубку, но непохожую на прежние: сначала она толста, а потом как-то круто заостряется. Эти трубки обводят вокруг поперечными перевязками и, таким образом дав им фигуру фонарей, надевают их на острия копий. Потом, разрезав полотно вдоль на тесьмы, напитывают их сви-{215}ным жиром и, тщательно скрутив, надевают на каждое железное остроконечие. Когда эти светильники бывают зажжены, от них льется столько света, что для войск в то время наступает какой-то искусственный день. О фонарях довольно. Так как тогда выпал глубокий снег и дороги стали вовсе не видны, то римское войско весьма далеко уклонилось от предположенного пути и, верно, попало бы в места гибельные и опасные, если бы царь, скоро заметив ошибку, не взял фонаря, не походил туда и сюда и, распознав дорогу, не вывел благополучно войска на надлежащий путь. Прибыв в одно место, которое туземцы называют Милоновой Сарапатой, он начал оттуда производить фуражировки. Несмотря на распространившуюся всюду молву, сатрап этой страны (имя ему Солиман)1* и теперь еще не хотел верить тому, что говорили, поэтому, послав своего племянника Пупаку2**, который часто видал царя, приказал ему подойти на самое близкое расстояние к римскому войску и по мере возможности высмотреть царя. Пупака действительно узнал его с первого взгляда, сошел с коня и рабски обратился к нему с речью. Тогда, расспросив, кто он и для чего послан, царь сказал ему: "Скажи Солиману следующее: стараясь узнать, {216} кто опустошает персидские земли, ты поступаешь так же, как если бы кто, видя в пламени свой дом, нисколько не думал о том, как бы потушить огонь, а стал тщательно исследовать, откуда он получил начало и кем подложен. Итак, не старайся порок трусости прикрывать незнанием, будто завесою: притворное незнание, когда оно бывает без ума, никак не может освободить от порицания того, кто пользуется им; ум вождя знает одну доблесть - подвергая себя опасностям по указанию отечества, взвешивать обстоятельства. Кто не схватил этого, тот потерял все. Твой предлог и по другой причине неуместен. Вот ты узнал и говорил с карателем персов: хочешь ли противопоставить ему оружие? он не препятствует". Сказав это, царь отпустил его и, опустошив, уничтожив все, что встретилось ему на пути, возвратился назад,- дело, казавшееся невероятным, пока не исполнилось; потому что царское войско, говорят, состояло не более как из шестидесяти человек, способных к бою, в то время когда римляне чудесно освободились от великой опасности, которой подвергались. Около того времени персы собрались уже десятками тысяч и заняли удобные места, на которых, когда явились туда римляне, произошла жестокая битва. Первые посылали стрелы с высот и истребляли римлян, а последние, по необходимости сбиваясь в одну толпу, вовсе не имели возможности выказывать мужество, ибо свойство местности нисколько не представляло им даже {217} свободного прохода. Бедствие угрожало уже и самому царю, начали уже удаляться от него и некоторые щитоносцы. Однако же он и в этих трудных обстоятельствах не потерял обычной своей отваги; но когда зять его Иоанн, о котором много раз было мной упоминаемо, подошел к нему и хотел ограждать его щитом (при царе в это время не было оруженосцев),- он отослал его от себя, сказав, что один щит не может хорошо закрывать два тела. Пройдя с такой трудностью это место и достигнув большего простора, так что можно было уже испытать ловкость и силу коней и людей, римляне издали воинственный крик, устремили копья на врагов, обратили их в бегство, многих убили и, уходя, захватили с собой всю собранную ими добычу. В то время многие показали свое удальство, но царь превзошел всех, потому что никто прежде него не схватился с врагами и собственной рукой не совершил столько доблестных дел. Окончив этот подвиг, он возвратился в Византию.

______________

* 1 Между вельможами иконийского султана Солиман занимал первое место tv пaр t Sovлtav t ueyica dvvauevwv koрvфaiotatoc. Nicet. L. 3, n. 6.

** 2 По словам Дюканжа, этот Пупака был тот самый, который прежде служил Мануилу. См. стр. 53.

24. Персы тяжко скорбели о случившемся и решились отплатить римлянам. Улучив время, они разграбили восточный город Филиту и, неожиданно напав на Лаодикию в Малой Фригии, разорили ее, многих из взрослых туземцев поразили острием меча и забрали в рабство великое, неисчислимое множество. Узнав об этом, царь пришел в негодование, скорбел и, если бы было можно, тотчас бы перешел в Азию и поставил лагерь у Иконии. Но {218} так как он знал, что для начатия таких дел нужно благоприятное время и большее прежнего приготовление к войне, то отложил это и вознамерился наперед собрать отовсюду силы. С этой целью он послал Иоанна Контостефана в Палестину, чтобы переговорить с королем Балдуином и привести оттуда силы, которые Балдуин, в случае нужды, обещал дать царю на помощь, и, кроме того, собрать наемное войско. Приказано было также антиохийскому князю Ренальду, чтобы и он как можно скорее шел с бывшими у него войсками. Такое же приказание отдано было и тогдашним правителям Армении - Терозу и Тиграну, киликийцу Хрисафию и так называемым Кокковасилиям, которые тоже командовали военными силами и уже давно приняли добровольное подданство царю. Такую-то армию царь собирал на востоке, а с запада привел лигурийских всадников, послал за далматским архижупаном и его войском, нанял скифов и многие племена, обитающие около Тавра. Приготовляясь к войне, он не остановился и на этом, но зная, что у латинян, отправляющихся в Палестину, сборным местом всегда бывает остров Родос, привел наемную конную дружину и оттуда. Для пропитания этого войска и других потребностей он приказал пригнать из фракийской области бесчисленное множество волов с телегами. Таким-то образом делались приготовления. А чтобы вместе ввести султана в войну с его соплеменниками и сродниками, он отправил послов к {219} его брату Санизану, владевшему тогда Ганграми и галатийской Анкирой, и к его свояку Ягупасану, который начальствовал над обеими Кесариями, управлял Амасией и другими знаменитыми сопредельными с Каппадокией городами. Сделав и их подозрительными в глазах султана, царь думал уже в скором времени начать войну. Но султан, услышав об этом и не имея силы вступить в борьбу ни с одним из тех врагов, которых накликал на него царь, уступил обитателям соседних стран вместе со многим другим и города, завоеванные им прежде с великим трудом, а у царя через послов стал просить прощения. Получив его, он обещался возвратить и пленных римлян, в каком бы месте страны они ни находились, потому что брался сам отыскать их. Но между тем как шли эти рассуждения, случилось следующее. Иоанн, ведя из Палестины конницу, встретился с персидским войском, состоявшим из двадцати двух тысяч человек, способных к битве. Пораженный этой нечаянностью, он сперва поспешно взошел со своими на один находившийся вблизи холм и остановился, но потом приказал всей своей дружине идти на неприятелей, и так как римляне сделали на них сильный натиск, то они отступили, и во время бегства много их было побито, еще же больше взято в плен римскими воинами, а иные смяты были конницей. В этом подвиге совершены дела, достойные памяти и мужества, как многи-{220}ми другими римлянами, так и военачальником Иоанном. Совершив их, Иоанн прибыл к царю с трофеями, а султан как скоро услышал о том, стал терзаться жалом раскаяния и за неблаговременную свою дерзость называл себя несчастным, беспокоясь не столько о случившемся, сколько о том, что этим еще сильнее возбудил царя к нашествию на себя, и представляя как бы уже настоящим даже то, чего пока еще не было. Это заставило его поспешить дополнением прежних обещаний другими, большими. Теперь обещал он в случае нужды давать римлянам вспомогательное войско на всякое лето и объявил, что персы никогда не будут нападать на их землю с его согласия; обязывался также, хотя бы и другой кто обеспокоил римские провинции, тотчас вступить с ним в войну и всеми способами препятствовать злым умыслам, с какой бы стороны они ни появились, вообще без всякого замедления точно исполнять все, что царь ни прикажет, и если бы какой-либо подвластный царю город подпал под персидскую власть, стараться возвратить его римлянам. Склоненный этим, царь обязал его страшными клятвами и, прекратив вражду, отправился домой. Но узнав, что скифы перешли Дунай с намерением сделать набег на римлян, он оставил путь, ведущий в Византию, и пошел к проливу, мимо города Авида, направляясь к тому месту, на котором лежит приморский фракийский городок, получивший название, по моему мнению, {221} от афинского вождя Каллиаса, и, переправившись здесь на другую сторону, устремился на скифов. Но еще не успел он дойти до Дуная, как скифы, услышав о походе римлян, скоро собрались и ушли назад.

Книга 5

1. Вот что происходило здесь. Так как теперь, по-видимому, никто ни с которой стороны не угрожал Римской империи, то царь для успокоения себя отправился в находящееся близ Византии местечко, по имени Лонги. Между тем как он там проводил время, наступил последний день жизни царицы Ирины женщины, которая, как говорил я и прежде, целомудрием, скромностью и милосердием к нуждающимся далеко превосходила своих современниц. Она была матерью двух дочерей, из которых одна, старшая, была жива и жила у отца, а другая спустя немного умерла на четвертом году жизни. Но дитя еще продолжало бороться с болезнью, как царь, призываемый делами Запада, должен был оставить дело домашнее и отправляться на Запад. В то время распространилась молва, что алеманский король Фридерик поднял весь свой народ и идет со всеми силами на римскую землю. Так, по этой причине и потому еще, что тогда умер {222} гуннский король Гейза, царь отправился в Сардику. Пробыв там довольно долго и видя, что молва об алеманах еще не подтверждается, он сильно старался овладеть гуннским королевством. А с чего вздумалось царю покорить себе гуннское королевство, о том мы скажем. У этого Гейзы1* было два брата Владислав и Стефан. Не знаю, за какую обиду он жестоко ненавидел обоих. Поэтому, после долгого странствования по разным землям, братья Гейзы пришли к царю и признали над собой его власть. Стефан женился на племяннице царя Марии, дочери севастократора Исаака, которая, как сказано, была прекрасна, а другой брат оставался неженатым. Так как по смерти Гейзы законное право2** призывало к власти {223} одного из братьев (ибо у гуннов есть закон, чтобы венец всегда переходил на одного из остающихся братьев), то царь старался возвратить их в отечественную землю, тогда как Гейза, пренебрегши отеческий закон, перенес власть на сына. Итак, гунны, с одной стороны уважая этот закон, а с другой - опасаясь нападения со стороны царя, лишили власти сына Гейзы Стефана и отдали ее одному из Гейзиных братьев, Владиславу, а Стефану, - говорю о старшем, - дали достоинство урума. Это имя у гуннов употребляется для обозначения наследника престола.

______________

* 1 У венгерского короля Гейзы II было два брата, Владислав и Стефан, и два сына - Стефан и Бела. По смерти Гейзы, согласно с его завещанием и желаниями народа, на престол вступил сын его Стефан в 1161 г. Но дядя Стефана Владислав через шесть месяцев лишил его власти и занимал престол до 1172 г. По смерти Владислава сделался преемником его брат Стефан, но, быв побежден и низвержен племянником Стефаном, заключился в крепости Землине (по Киннаму, Зевгмине), где в том же году умер. Вскоре после того (в 1173 г.) умер и племянник Стефан. За Стефаном, братом Гейзы, была в замужестве Мария Комнина; а Владислав отказался от супружества, чтобы через это не преградить себе пути к престолу, которого желал. Эти отношения возбудили в Мануиле мысль о покорении Венгрии. Amold. Lubeck. L. 2, с. 3. Nicet. L. 4, n. 1. Radevicus L. 3, с. 12. Guntherus. L. 6. Stero А. 1160.

** 2 У венгров законом престолонаследия требовалось, чтобы не сын заступал на престоле место отца, а тот, кого из царской фамилии признает достойным и изберет государственный совет или комитет дворянства. Bonfinius А. 1165.

2. Так кончились дела этих родных братьев. После сего царь отправился в македонский город Филиппы для устроения дел Сербии. Управлявший тогда этой страной Примислав3* и прежде уже, как рассказано мной в другом месте, замышлял отложиться от царя и показывал самоуправство, а потому царь и прежде едва не лишил его власти и только по милости оставил в том же достоинстве. Теперь тот самый Примислав, не обращая никакого внимания на уверения и клятвы, начал опять приниматься за нововведения. Дознав отсюда неисправимость этого человека, царь лишил его начальства и передал управление бра-{224}ту его4**, Белусу. Но сжалившись над судьбой Примислава, он хотя и удалил его оттуда, чтобы не представлять ему случая к новым злодействам, однако же подарил ему тучную землю с хорошими пастбищами для скота. Впрочем, Белус, спустя немного после того как был облечен властью, сложил с себя знаки правителя и, оставив отечество, удалился в гуннское королевство, где жил еще долго, пока не умер. Между тем царь положил призвать младшего его брата, который назывался Дезе и управлял сопредельной с Наисом Дендрой5***, страной богатой и многолюдной, и, получив от него уверение в том, что во все время жизни будет ненарушимо сохранять покорность ему и, кроме того, подчинит римлянам всю Дендру, которой, как я сказал, был он правителем, объявил его архижупаном.

______________

* 3 Примислав у пресвитера Диоклеата, писателя истории Далмации, называется Родославом, а у Шафарика - и кажется вернее - Прибиславом, иначе Урошем, если только Шафарик под этим именем разумеет не другое современное лицо. Слав. древн. Т. 2. Кн. 1. стр. 418.

** 4 Этот Белус, по всей вероятности, был бан Бела, о котором Киннам упоминал выше (см. стр. 113). Carol du Fresne ad h. I.

*** 5 Кажется, под этим именем надобно разуметь Дарданию, которая, по свидетельству Шафарика (т. II, кн. 1, стр. 427), населена была сербами и управлялась их князьями.

3. Около того же времени пришел по своей воле в Византию и султан Кличестлан6* с целью просить царя о своих пользах,- событие великое, до удивления важное, какого, сколько я знаю, прежде у римлян никогда не случалось; ибо не всего ли выше то, что человек, {225} управляющий такой страной и господствующий над столькими народами, предстал перед римским царем в качестве просителя? Я расскажу любознательным читателям, что тогда происходило. Воздвигнут был блистательный престол и поставлено очень высоко поднятое над полом кресло - зрелище, достойное великого удивления. Кресло было сделано все из золота и со всех сторон унизано в изобилии камнями, карбункулами и сапфирами, а жемчужин нельзя было и сосчитать, потому что ими в достаточном количестве обложены были все камни - каждый поодиночке, так как они находились один от другого в симметрическом расстоянии; и те жемчужины были тщательно округлены и белизной превосходили белизну снега. Таким-то светом облито было это кресло. А верхняя его часть, возвышающаяся над головой, столько превосходила блеском другие, сколько голова превосходнее соседственных с ней членов. На нем сидел царь и соответственной полнотой своего тела занимал его все. На царе была багряная одежда - вещь дивная. Она сверху до самого подола горела карбункулами и блистала жемчужинами, которые были не как-нибудь разбросаны, но расположены чудным узором, и искусство произвело из них на одежде как бы настоящий луг. С шеи на грудь спускался на золотых цепях необыкновенной величины и цвета камень: он горел, как роза, а по виду походил особенно на яблоко. О головном же украшении я считаю лишним и говорить. По обеим {226} сторонам кресла стояли, по обыкновению, рядами сановники, и каждый занимал место соответственно роду и важности правительственного его значения в государстве. Такова была обстановка царя. Вступив в среду, Кличестлан весь обратился в изумление. Царь предложил ему садиться, но он сперва упорно отказывался, и только видя, что царь еще более настаивает, сел на низкое и очень мало поднятое над полом кресло. Сказав и выслушав что следовало, он получил отпуск и удалился в покои, которые были отведены ему во дворце. А царь, гордясь великим своим успехом, приготовлялся совершить торжественное шествие от самого акрополя до славного храма Божьей Премудрости и хотел, чтобы в том шествии участвовал и Кличестлан. Но задуманное не исполнилось - этому воспротивился управлявший тогда церковными делами Лука1**, говоря, что нечестивым не следует идти между божественными хоругвями и священными украшениями престола. Предположенному ходу помешал и другой случай. Когда уже настала глубокая ночь, вдруг страшное сотрясение поколебало землю, и византийцы, видя в этом подтверждение увещаний Луки, заговорили, что намерение царя не угодно Богу. Люди имеют обыкновение глав-{227}ным образом обращать внимание на настоящее, нисколько не занимаясь тем, что должно следовать далее. Конец дела живо объяснил значение случившегося. По прошествии долгого времени Кличестлан, пренебрегши заключенными с царем условиями, заставил римлян со всеми силами идти на персов. Но по какому-то несчастью римское войско, попав в неудобопроходимые места, потеряло многих знатных людей и было бы близко к великому бедствию, если бы царь не показал здесь, что он в воинских делах стоит выше пределов человеческой доблести. Но об этом, как я уже и сказал, будет речь впоследствии. Между тем царь, переехав во дворец, находящийся на южной стороне города, угощал Кличестлана великолепными пиршествами и оказывал ему всякое благорасположение, потом увеселял его конскими ристалищами, жег, по обычаю, влажным огнем2*** ботики и лодки и до пресыщения развлекал этого человека зрелищами ипподрома, чем особенно выказывается величие городов. Довольно времени прожив в Византии и подтвердив вторичными клятвами прежние обещания, Кличестлан отправился домой. А обещания его были таковы: иметь во всю жизнь вражду с теми, которые питают вражду к царю, и наоборот, - {228} дружбу с теми, которые хранят благорасположение к нему; отдать царю большие и важнейшие города, которыми он овладел; ни в каком случае не заключать мирных договоров с кем-либо из врагов без позволения царя; когда будет нужно, помогать римлянам и являться для этого со всеми силами, где бы ни была война - на востоке или на западе; не оставлять без наказания тех своих подданных, которые привыкли жить грабежами и обыкновенно называются туркоманами3****, как скоро они совершат какое-либо преступление против римской земли. Это обещал он и сам, и сопровождавшие его вельможи, которые говорили, что, если Кличестлан начнет пренебрегать заключенными условиями, они всеми силами будут препятствовать его начинанию. Это совершалось в Византии, но молва скоро перешла из Европы в Азию. Посему филархи, рассудив, что союз между царем и султаном не послужит им к добру, отправили к царю послов и просили, чтобы он примирил и их с султаном. Царь выслушал их не без удовольствия, {229} но, предоставляя это дело как бы воле султана, отослал их к нему, имевшему, как сказано, квартиру во дворце. Лишь только явились они к султану для объяснений, тотчас успели прекратить взаимную вражду и убедили Кличестлана быть за них ходатаем перед царем. Уважив его ходатайство, царь и их принял в число своих друзей, и Римская империя на последующее время приобрела прочный мир.

______________

* 6 Об этом султане и его приходе ко двору Мануила говорит также Никита (L. 3, n. 5, 6), где упоминается и о бывшем в то время землетрясении.

** 1 О времени, в которое Лука Хрисоверг вступил на патриарший престол, ничего не известно. Но по каталогу патриархов, он следовал за Константином Хлиаренским; след., начало его патриаршества должно относиться к 1166 году. Balsam. ad Nomocan. Photii tit. 13, с. 1.

*** 2 Разумеется так называемый греческий огонь, пvр фaлaooiov и пvр yрv у Феофана р. 295, 352; назывался также крылатым огнем; gnis pennalis, in Gestis Triumphal. Pisanorum A. 1114, потому что летал наподобие птиц.

**** 3 Происхождение туркоманов одно и то же с турками. См. Вриенн. стр. 22, 23. Оставив прежнее свое жилище ближе к странам северным, они поставили над собой царя и под его предводительством с оружием в руках распространились почти по всем областям Азии. В то время это племя, прежде дикое, начало получать оседлость, строить города и заниматься земледелием. Впрочем, наклонность к набегам и грабежам оставалась у них еще надолго. Слово "туркоманы" историки почитают сложным из "турка" и "команы", как бы, то есть, этот народ от них получил свое происхождение. Will. Tyr. I. 1, с. 7. Iacobus de Uitriaco I. 1, с. 11.

4. Когда царица Ирина уже скончалась, царь, не имея еще детей мужского пола, стал думать о вступлении во второй брак. В Триполе финикийском была девица, родом хотя латинянка1*, но одна из прекраснейших. Привезти ее оттуда посланы были Иоанн Севаст Контостефан и итальянец Феофилакт, которого прозывали Эксувитом. Посланные, увидев девицу, были восхищены ее красотой и, так как не представлялось ниоткуда никакого препятствия, нисколько не медля посадили ее на трирему. Но только лишь хотели они отплыть, как в девице проявилась жестокая болезнь, и она находилась в опасном состоянии. Посему откладывая со дня на день отплытие, они напрасно теряли время, ибо только лишь немного облегчались ее страдания и она казалась благонадежной для отплытия, страшная болезнь вдруг будто нарочно возвращалась к ней, и тогда, уложенная в постель, она тряслась всем телом и {230} подвергалась жестоким судорогам, а затем следовали жар, синета под глазами и изнеможение. Цвет глаз, прежде сиявший какой-то прелестью, быстро изменялся и становился мрачным. Всякий, видя, как вянет преждевременно этот цветок, проливал слезы. Так страдала девица, находясь дома; а когда она всходила на корабль и немного удалялась от Триполя, тогда поднималась в ней сугубая тревога, и судно снова возвращалось к Триполю, где, после кратковременного облегчения от страданий, она подвергалась еще сильнейшим. Частое повторение этого явления наконец поставило Контостефана в недоумение,- и вот он, колеблясь теми и другими мыслями, пришел в один из тамошних храмов узнать, следует ли царю жениться на этой девице. Священный2** оракул отвечал: "Брак действительно готов, но званые не достойны войти". Услышав это и поняв ответ оракула, подтверждавшийся притом и {231} распространившейся молвой, будто девица вступила уже в незаконный брак, Контостефан считал предпринимаемое дело весьма постыдным и, удерживаясь от выполнения его, скоро собрался и прибыл в Византию. В то время и у антиохийского князя Раймунда были дочери, славившиеся своей красотой. Посмотреть их царь послал некоего Василия, по прозванию Каматира, бывшего тогда аколуфом3***. Он поспешно приехал в Антиохию и нашел, что обе дочери были прекрасны, но Мария казалась более красивой. Взгляд этого посла оказался до того верным, что такой красоты византийцы, по их словам, от века не видывали. Впрочем, это после, а тогда, выспросив у разведывателя все, что он знал о Марии, царь для испрошения девицы в супружество послал в Антиохию чиновных особ: Алексея, внука царю Алексею, имевшего тогда сан великого дукса4****, и Никифора из рода Вриенниев, зятя царю по сестре, бывшего севастом. К ним присоединен был и Андроник Каматир1*****, облеченный в то {232} время властью эпарха2******,человек с достоинством севаста и состоявший в родстве с царем. Увидев Марию, они удивлены были ее красотой, посадили ее на трирему и пышно привезли в Византию. Потом, в двадцать пятый день текущего месяца апеллея, который люди, говорящие по-латински, называют декабрем, царь торжественно введен был в славнейший храм Божьей Премудрости, где тогдашний предстоятель Константинопольской Церкви Лука, предстоятель александрийский Софроний и антиохийский Афанасий, по христианскому обычаю возложив на них руки3*******, сочетали их браком - и царь, наименовав свою жену Августой, возвратился в царские палаты, угостил великолепным обедом вельмож, а для народа по всем улицам города расставил преисполненные кушаньем столы, пригласил также патриархов принять участие в его пиршестве и, одарив каждого обильно золотом, отпустил их; больше же всего одарил Церковь, внеся в нее центенарий4******** золота; а немного спустя развлекал народ и конскими скачками и ничего не {233} упустил, что могло служить к его удовольствию.

______________

* 1 По свидетельству Вильгельма Тирского, это была дочь трипольского графа Раймунда II и сестра Раймунда III.

** 2 Здесь разумеется обычай христиан Западной церкви в случае недоумения касательно какого-нибудь важного дела прибегать к вразумлению себя словами Св. Писания. Это вразумление совершалось обыкновенно в храме и предваряемо было некоторым нарочно для сего составленным молитвословием и возложением на престол Евангелия. Так, в жизнеописании Консорции, канонизованной Латинской Церковью, (с. 9) говорится: si vultis, pergamus ad ecclesiam, agatur missa, ponatur evangelium super altare et, communi oratione praemissa, inspiciamus domini voluntatem ex illo capitulo, quod primum occurrerit. Впоследствии этот обычай неоднократно был запрещаем Западной Церковью, особенно на соборе венецианском. Can. 16. О нем упоминают также Gregor. Turon. L. 4. Hist. с. 16. L. 6, с. 14. Nicet. in Man. L. 7, n. 5 et alib.

*** 3 О значении этого достоинства см. выше стр. 86.

**** 4 О значении этого достоинства см. Вриенн., примеч. на стр. 32.

***** 1 Это был, по-видимому, тот Андроник Каматир, друнгарий стражи, который в царствование Мануила ученым и прекрасно написанным сочинением защищал догмат о происхождении Святого Духа от Отца. В этом сочинении он собрал и объяснил мысли всех св. отцов и изречения Священного Писания, относящиеся к его предмету. На его книгу написал потом другую Константинопольский патриарх Иоанн Векк под заглавием: 'Аvtiррntik tv п taic пeр tov yiov пvevuatoc yрaфikic рnoeoiv пiotatv 'Аvdрovikov tov Kauatnрov. О том, каким образом этот Андроник был в родстве с царем Мануилом, говорит Никита in Ioanne, n. 3.

****** 2 Эпарх - имя достоинства при константинопольском дворе; оно означало правителя области или преторианского префекта, которого определения записывались в книгу, называвшуюся пaрхikov. Hoffm. Lex.

******* 3 Возложением рук означается здесь царское коронование, а не сочетание брачующихся, потому что брак совершаем был священниками, которые в таком случае возлагали на новобрачных не руки, а брачные венцы. Goar. ad eucholog. graec. p. 397.

******** 4 О центенарие см. выше стр. 34.

5. Вот что делалось в Византии. Между тем Стефан по кончине Владислава получил власть, но казался для подданных тяжелым и крайне неприятным. Посему гунны часто поносили его и готовы были тотчас же лишить престола. Устрашенный этим, Стефан опять стал просить царя, и царь, двинувшись5* уже во время равноденствия, направился к Филиппополю, где сам с большей частью римского войска остановился лагерем, а другую, меньшую часть вверил племяннику Алексею, сыну Контостефана, и послал ее в землю гуннов. Но Стефан между тем пришел к мысли, что он примирился с гуннами, и не видел надобности в римском войске, которое посему и возвратилось домой. Однако же гунны снова восстали на Стефана и порицали его, между прочим, за то, что под его правлением расстроились дела их. Тогда царь опять стал собирать войско; Стефан же, устрашившись опасности, сперва пришел беглецом в один из ближайших к Дунаю городов, которые издавна подвластны были царю, а потом перешел в Сардику и там соединился с царем. Царь, живо сострадая этому человеку в постигшей его судьбе и жалея о нем, дал ему денег и достаточные {234} силы для возвращения отцовской власти. Этими силами командовал упомянутый уже нами Алексей Контостефан, а царь медленно шел позади. Когда прибыл он в город Наис, ему пришла мысль стать здесь лагерем и на досуге заняться делами Сербии; ибо отсюда можно было идти в обе земли - и в Пэонию, и в Сербию; то был исходный пункт туда и сюда. Сербией в то время, по милости царя, управлял Дезе. Но, получив над страной власть, он нарушил договоры и, опять заняв страну, дендрийскую, отверг зависимость от римлян, отправил посольство к алеманам в намерении взять себе оттуда жену и всячески поступал наперекор римлянам. Даже тогда, как царь призывал его принять участие в войне против пэонян, он явился неповоротливым и упрямым, имея в виду отдаленные надежды, и со дня на день откладывал прибытие. Поэтому царь, находясь в Наисе, где одна из двух дорог ведет в Сербию, а другая к Дунаю в землю пэонскую, расположился лагерем там, где они разделяются. Заметив грозившую ему опасность, Дезе с бывшим у него войском отправился в римский лагерь. Царь принял его благосклонно и почтил должным образом. Но, кажется, нет зла хуже необузданного языка. Видя, что прежнее его безрассудство не навлекло на него никакой беды, Дезе замечтался и задумал вредить римлянам больше прежнего, только замысел свой держал в тайне. Так благодеяние, оказываемое людям крайне злым, весьма {235} часто служит поводом к большим несправедливостям. Спустя немного пришли к царю послы от народа пэонского. Случайно встретившись с ними, Дезе на обыкновенный вопрос их - как идут дела его - откровенно отвечал, что идут хорошо, что он достойно пользуется расположенностью к себе их короля, и открыто назвал его своим господином. Узнав о том, царь не хотел более медлить, но позвал Дезе к суду, выставил на лице его обвинителей и соучастников, которые были свидетелями его измены, и, вынудив у него признание, держал его под стражей, хотя не без чести, то есть окопал его палатку валом и в ней стерег его по обычаю, принятому в лагерях (так что это место по сему случаю наконец прозвано было валом Дезе - именем, употреблявшимся на языке простого народа), а потом немного спустя отправил его в Византию и посадил под караул во дворце. Так шли здесь дела. Дав аудиенцию пришедшим от пэонян послам и видя, что они не говорят ничего путного, царь приказал им тотчас удалиться из римского лагеря и возвратиться восвояси. По удалении же их прибыл он в город Белград и там остановился. Этот город выстроен, как сказывают, римским войском по разрушении Зевгмина и в построении его принимали участие многие гунны. Вот игра случая, всегда посмеивающаяся над делами человеческими! Как не смеяться, видя, что истребители труда прежних строителей сами становятся строителями! {236} От таких-то явлений, думаю, главным образом произошло у людей название случая, ибо, не в состоянии будучи постигнуть умом дел Провидения и полагая, что они происходят сами собой, люди исход действий приписывают случаю. Но об этом пусть думают и говорят кому как угодно, а мы возвратимся к прежнему. Прибыв сюда и узнав, что Стефану наконец невозможно удержать власть над землей гуннов (потому что гунны опять восстановили Стефана, сына Гейзы), царь обратился к другому намерению. Он, как сказано, захотел во что бы то ни стало подчинить себе землю гуннов, лежащую между землями западных народов. С этой целью решился он со своей дочерью Марией соединить браком следовавшего за Стефаном сына Гейзы Белу и, для сего послав в гуннское королевство Георгия, который был тогда предводителем царской дружины, происходил от Палеологов и достиг звания севаста, дал ему приказание вести дело о браке, а сам опять отправился в Византию. Вступив в переговоры с Палеологом, гунны представили ему Белу и охотно уступили в наследство страну, которую назначил ему при своей жизни отец. Взяв принца с упомянутыми условиями, Палеолог возвратился в Византию, и царь занялся приготовлениями к браку, причем Бела переименован был в Алексея и провозглашен деспотом1**. {237}

______________

* 5 Этот поход предпринят был в 1173 году. В сем же году Стефан восшел на престол и погиб. Так говорят венгерские писатели. Nicet L. 4, n. 1.

** 1 Титул деспота (Дeoпotnc) сперва принадлежал. одному византийскому царю и означал то же самое, что у латинских или западно-римских Августов титул господина (Dominus). Но, по свидетельству Светония, Август и Тиверий отвергли его, и он сделался почетным названием придворных чинов. По словам Зонары, первый, начавший прилагать его к сановникам двора, был Михаил Калафат, который деспотом наименовал своего внука. Подражая ему, последующие цари стали давать этот титул преимущественно своим родственникам, а за собой удерживали его только на монетах. Pachymer. L. 4, с. ult. и L. 5, с. 1. У Вриенния (стр. 45) и мать Комниных, еще не быв в родстве с династией Дуков, называется уже госпожой или деспотиссой.