87549.fb2
Хорошее представление о дорогах, сходившихся к Москве, дает «Книга Большого чертежа», дошедшая в редакции XVII в., но восходящая, по крайней мере, к предыдущему столетию. Пополняя сведения книги скудными летописными заметками XIV-XV вв., мы можем до некоторой степени судить о древних московских дорогах.
Важнейшей дорогой из Москвы на юг была дорога на Коломну, выводившая далее к Рязани. На Коломну можно было ехать тремя дорогами: Болвановской, Брашевской и Котловской. Болвановская дорога начиналась от восточной оконечности города, где до нашего времени существовала церковь Николы на Болвановке, в районе Таганской площади. Дальнейшее направление дороги неясно. Она, по-видимому, вела на Коломну по левому берегу Москвы-реки. Что касается Брашевской дороги, то и она должна была вначале идти по левому берегу Москвы-реки, иначе через нее не надо было бы переправляться на другой берег «…на красном перевозе в Боровеце». Красный боровский перевоз заслужил свое прозвище благодаря на редкость красивому расположению. Его надо искать там, где при впадении Пахры в Москву-реку возвышаются так называемые Боровские холмы. Видимо, Брашевская дорога шла на Угрешу, а оттуда вдоль реки до воровского перевоза и далее по правому берегу Москвы до Коломны. Третья дорога на Коломну вела через деревню Котлы, которая и до сих пор стоит на южной окраине Москвы. Эта последняя дорога служила наиболее обычным путем из Москвы в Коломну, самым безопасным от всяких случайностей. По ней в 1390 г. прибыл в Москву митрополит Киприан, возвращавшийся из Царьграда.
Через Коломну и Рязань проходила сухопутная Ордынская дорога, давшая в Москве название одной из улиц в Замоскворечье. Из Астрахани до Москвы добирались 1,5 месяца, причем дорога сначала шла вдоль Волги, а потом через степь.
Очень рано в наших источниках появляется Владимирская дорога. В сказании о перенесении Владимирской иконы в Москву в 1395 г. она названа «великой» дорогой. Замечательнее всего, что она подходила к Москве у Сретенских ворот, в районе Кучкова поля, следовательно, не с востока, как можно было бы ожидать, а с севера («…на Кучкове поле близ града Москвы, на самой велицей дорозе Володимерьской»). Вероятно, это показывает первоначальное направление Владимирской дороги, которая поворачивала от Клязьмы к Москве по кратчайшему расстоянию.
Направление старых сухопутных дорог обозначено названиями некоторых московских улиц: Стромынка, Тверская, Дмитровка. Из них требует объяснения только Стромынка, которая выводила на Киржач и далее на Юрьев-Польский. Она получила название от села Стромынь по дороге на Киржач, о котором известно с 1379 г. К перечисленным дорогам прибавляется группа западных сухопутных дорог: Волоцкая, Можайская и Боровская. Все они в достаточной мере описаны в «Книге Большого чертежа», когда их направление окончательно установилось. В XIV-XV вв. о сухопутных дорогах упоминается случайно, но и то, что нам известно, четко рисует Москву как большой торговый город, куда ведет немалое количество водных и сухих путей.
Краткий очерк тех путей, которые вели к Москве, показывает нам, что Москва XIV-XV вв. принадлежала к числу крупнейших торговых центров Восточной Европы. Благодаря центральному положению она выделялась среди других русских городов, имела несомненные преимущества и перед Тверью, и перед Рязанью, и перед Нижним Новгородом, и перед Смоленском. По отношению ко всем ним Москва занимала центральное место и одинаково была связана как с верхним течением Волги, так и с Окой, имея своими выдвинутыми вперед аванпостами Дмитров и Коломну. Можно сказать без ошибки и без преувеличения, что ни в каком другом средневековом русском городе мы не найдем такого пестрого смешения народов, как в Москве, потому что в ней сталкивались самые разнородные элементы: немецкие и литовские гости с Запада, татарские, среднеазиатские и армянские купцы с Востока, итальянцы и греки с юга. В главе об иностранцах мы увидим, как этот пестрый элемент уживался в нашем городе, придавая ему своеобразный международный характер в те столетия, когда Москва изображается порой только небольшим городом, о котором толком ничего не говорится даже в специальных исторических трудах.
Для иностранца, прибывшего в Москву с Запада, русские земли представлялись последней культурной страной, за которой расстилались неизмеримые пространства татарской степи. «12 сентября 1476 года вступили мы наконец, с благословением божиим, в землю Русскую,- пишет итальянский путешественник о поездке из Астрахани в Москву. – 26-го числа (сентября того же года. – М. Т.) прибыл я наконец в город Москву, славя и благодаря всемогущего бога, избавившего меня от стольких бед и напастей», – вырывается у него вздох облегчения. В пределах Русской земли итальянец-путешественник считает себя в безопасности. «Светлейшая Венецианская республика» поддерживает сношения с Москвой; если русские обычаи кажутся итальянцу грубыми, а русская вера – еретичеством, то не забудем о типичном заблуждении многих путешественников, склонных считать другие народы грубыми, невежественными и отсталыми. В Москве итальянцы и немцы сталкивались с татарами, сведения о которых у Матфея Меховского и Герберштейна явно получены через русские руки. Здесь они узнавали о далеких северных странах, богатых драгоценными мехами. Через Москву легче всего было добраться в Среднюю Азию, как это сделал Дженкинсон во второй половине XVI в.
Европейские и азиатские костюмы причудливо перемешивались на ее улицах. Вот почему Москву XIV-XV вв. по праву надо считать важнейшим международным пунктом средневековой Восточной Европы. Этот международный характер Москвы подчеркивается и ранним появлением в ней видных купеческих фамилий, связанных с крупной зарубежной торговлей.
Накопление капиталов в руках московских купцов было тесно связано с черноморской торговлей. Поэтому ведущая купеческая группа и получила в Москве прозвание гостей-сурожан. О них говорили, что они «…сходници суть з земли на землю и знаеми всеми, и в Ордах, и в Фрязех». По счастливой случайности нам известны имена 10 гостей-сурожан, ходивших с Дмитрием Донским на Куликово поле. Никоновская летопись, которая частично сохранила одну из ранних редакций сказания о Мамаевом побоище, называет их так: 1) Василий Капица, 2) Сидор Елферьев, 3) Константин, 4) Кузьма Коверя, 5) Семион Онтонов, 6) Михайло Саларев, 7) Тимофей Весяков, 8) Дмитрий Черной, 9) Дементий Саларев, 10) Иван Ших.
В этом списке не все передано точно. Из другой редакции сказания узнаем, что безымянного Константина прозывали Волком, а Михаила Саларева звали не Саларевым, а Сараевым. В третьей редакции сказания Константин назван Петуновым, а в четвертой находим новые изменения: Василий, оказывается, носит имя не Капица, а Палица, Константин имеет прозвище Белца, Тимофей назван не Весяковым, а Васковым. Как далее мы увидим, все эти изменения не вносят чего-либо нового и оставляют в неприкосновенности список Никоновской летописи как наиболее древний и достоверный. С течением времени имена гостей-сурожан, современников Дмитрия Донского, забывались и подправлялись таким образом, что на месте малопонятного Капицы появилось более знакомое прозвище Палица.
В. Е. Сыроечковский в своей монографии о гостях-сурожанах проследил историю Саларевых, но в XIV-XV вв. еще большей известностью пользовались Онтоновы, Ермолины и Весяковы. Названный в сказании о Мамаевом побоище Симеон Онтонов считался одним из крупнейших и богатейших купцов. Его наши источники называют человеком «…от великих купець и славных гос-подьствующему граду Москве». Имя и отчество Семена Онтонова, кажется, ручаются за его русское происхождение.
Менее известно о Тимофее Весякове, но «Весяков двор» стоял в Китай-городе поблизости от Богоявленского монастыря во второй половине XV в. Вероятно, он чем-нибудь выдавался среди других окружающих его строений. О другой такой постройке, воздвигнутой купцом Тароканом у Фроловских ворот в Кремле, упоминает летописец в 1471 г.: «Того же лета Тарокан купець заложи себе полаты кирпичны во граде Москве, у градной стены, у Фроловских ворот; единаго лета и сведе» . Это была едва ли не первая каменная постройка в Москве жилого типа, отмеченная по своей необычности в летописи. Палата имела сводчатый верх («сведена»), как это мы обычно наблюдаем в старинных русских постройках.
Потомка еще одного гостя-сурожанина, ходившего против татар с Дмитрием Донским, Ивана Шиха, мы найдем» во второй половине XV в. Это Андрей Шихов, один из кредиторов князя Юрия Васильевича. Князь получил от него 30 рублей, отдав в залог постав ипрского сукна.
Мы видим, что денежные капиталы держались в отдельных купеческих родах иной раз почти на протяжении целого столетия. В этом несомненный признак прочности торговых связей и денежных богатств, накопленных московским купечеством. Среди него выделяются фамилии, которые приобретают земельное имущество и вступают в ряды родовой знати. Такой путь возвышения купеческих родов можно проследить на примере Ермолиных и Ховриных, двух знаменитейших московских купеческих фамилий XV в.
Наиболее замечательными представителями Ермолиных были Дмитрий Ермолин и его сын Василий, прославившийся своими архитектурными работами. О начале рода Ермолиных можно судить по тем прозвищам, которые носил Дмитрий. Его называли по деду Васкиным («…от московских великих купцов, нарицаем Ермолин Васкина»). Известно было, что отец Дмитрия, Ермола, постригся в Троицком монастыре, «…преобидев толикое богатство и таковый лик сынов, паче же благородием сущим и богатем», при игумене Никоне, т. е. до 1426 г. Пострижение в монастырь обычно обозначало конец мирской карьеры и совершалось на склоне лет. Следовательно, деятельность Ермолы надо относить к началу XV в., а вернее, к еще более раннему времени – концу XIV столетия. В том же Троицком монастыре был пострижен и Герман, брат Ермолы.
Отцом Ермолы, как мы видели, был некий Васка или Васька, т. е. Василий, родовое имя, сохранившееся у Ермолиных и позже. Ермолин не упоминается в списке гостей-сурожан, взятых Дмитрием Донским в поход против Мамая, но в нем показан на первом месте Василий Капица (или Капца), которого предположительно можно считать родоначальником Ермолиных.
Таким образом, перед нами вырисовывается родословная одного из купеческих родов XIV-XV вв. Он начинается гостем-сурожанином Василием Капицей и продолжается Ермолой и Германом, которых еще зовут по отцу Васькиными.
Дмитрий Ермолин, наследовавший в третьем поколении богатства Василия Капицы, принадлежал к числу знатнейших москвичей середины XV в. О нем рассказывается в сказании о чудесах Сергия Радонежского, причем характерна сама причина, по которой был записан случай с Дмитрием Ермолиным, в иноках Дионисием. Дмитрий ссорился с игуменом Троицкого монастыря Мартиньяном по поводу монастырской пищи. Смысл его речей был таков: «Что я могу сделать, если не в состоянии есть вашего хлеба и варева! Знаешь сам, что я вырос в своих домах, питаясь не такими кушаньями» («Что имам сотворити, яко хлеба вашего и варения не могу ясти? А ведаешь сам, яко возрастохом во своих домех, не таковыми снедми питающеся».
Род Ермолиных был довольно многочисленным. У Дмитрия были братья Петр и Афанасий, сын Василий, были и другие сродники. Еще одна любопытная черта характеризует Дмитрия Ермолина как образованного человека. Он умел «…глаголати русски, гречески, половецки»; под последним надо понимать татарский язык. Знакомство с греческим языком объясняется торговыми интересами Дмитрия Ермолина-Васкина. Он такой же гость-сурожанин, как и его предполагаемый дед Василий Капица. Перед нами бывалый человек, торговавший, судя по знанию греческого и татарского языков, с Азовом, Сурожем, Кафой и Константинополем.
К четвертому колену Ермолиных принадлежал Василий Дмитриевич, бывший видным подрядчиком и архитектором своего времени. Во второй половине XV в. Василий Дмитриевич Ермолин подновлял камнем кремлевскую стену, поставил на Фроловских воротах резные из камня фигуры Георгия Победоносца и Дмитрия Солунского, подновлял собор Вознесения в Кремле, поставил в Троице-Сергиевом монастыре каменную трапезную, собрал развалившийся собор в Юрьеве-Польском, знаменитый резными украшениями по камню, обновил каменную церковь и Золотые ворота во Владимире – одним словом, принимал непосредственное и деятельное участие в каменном строительстве начала княжения Ивана III. Василий Ермолин исполнял эти работы как подрядчик и архитектор, конкурируя с другим московским родом – Головиных.
Для рода Ермолиных характерно стремление обзавестись недвижимым имуществом. В XV в. им принадлежало село Спасское-Семеновское (теперь Спас-Каменка), а также Старое Ермолинское (ныне Ермолино). Спасское-Семеновское было куплено Василием Дмитриевичем Ермолиным у Рагозы Терентьева в XV в. Оно находилось поблизости от села Старое Ермолинское, на южной окраине Дмитровского уезда. Свое название Ермолино получило от известного нам Ермолы, деда Василия Дмитриевича. Это указывает на то, как рано гости-сурожане стали переходить в ряды земельной знати и родниться с боярами. Так, уже дочь Василия Дмитриевича Ермолина вышла замуж за Дмитрия Васильевича Бобра, который получил на купленное им у тестя село Спасское несудимую грамоту в 1463 г. Вотчинами владел и Петр Ермолин, дядя Василия Дмитриевича. Ему принадлежало село Куноки в Дмитровском уезде.
Василий Дмитриевич был крупнейшим и, кажется, наиболее выдающимся из Ермолиных, любителем и знатоком архитектуры, скульптуры и книжного дела. Таким он выступает перед нами в послании «От друга к другу», которое упоминалось нами выше в связи с торговлей Москвы с Западом.
Еще показательнее история купеческого рода Ховриных. Сами Ховрины вели свое происхождение от некоего князя Стефана, который пришел к Дмитрию Донскому «…из своей вотчины, с Судака да из Манкупа да из Кафы». У князя Стефана был сын Григорий Ховра, а у Григорья – сын Володимер. Это родословие было составлено одним из Ховриных и внесено в «Государев Родословец» в середине XVI в., значит, спустя более полутора столетий после выхода на Русь предполагаемого родоначальника Ховриных. Почему Ховрины потеряли свое княжеское имя и что это была за вотчина у князя Стефана в Судаке, Манкупе и Кафе, в родословной не объяснено. Поэтому уже И. Е. Забелин предполагал, что родоначальник Ховриных «…хотя и назван князем, но явился в Москву не боярином или князем-воином с дружиною, как приходили другие иноземцы, а человеком гражданским, торговым». С этим замечанием можно вполне согласиться, впрочем, с добавлением, что князь Стефан никогда и не был родоначальником Ховриных, род которых, по нашему мнению, начался от Кузьмы Коверя (Ковыря, Ковра, Ковера), названного выше в числе гостей-сурожан, современников Дмитрия Донского.
Владимир Григорьевич Ховрин, внук предполагаемого Стефана, оказывается гостем и казначеем великого князя. Ховрины быстро выдвинулись в первые ряды московских богачей. Владимир Григорьевич в 1450 г. построил на своем дворе каменную церковь Воздвиженья Креста Господня. Это была уже вторая церковь Ховриных, поставленная на месте первой, развалившейся во время большого московского пожара. Судя по позднейшим описаниям, каменная ховринская церковь имела небольшие размеры. «Она была построена на подклетном нижнем ярусе, где, по всему вероятию, помещались кладовые палаты. Так обыкновенно строились храмы именно для сохранения имущества от пожаров». При церкви помещалась палатка длиной 3 аршина, а шириной 4,5 аршина (2,2 х 8,3 м), видимо служившая для хранения казны Ховриных.
Позже Ховрины построили для себя каменные палаты в два этажа. Вверху находились 4, а внизу 5 комнат («переделов»). При палатах устроено было два каменных погреба.
На примере Ховриных можно наблюдать тот переходный период, когда прежний купец делается родовитым человеком и превращается в боярина. В 1450 г. Владимир Григорьевич Ховрин назван необычным титулом: «…гость да и болярин великого князя». Слова «да и болярин» как будто указывают, что перемена в положении Ховрина произошла недавно. Пожалование боярством могло и в самом деле стоять в связи с денежной помощью, которую Ховрины оказали Василию Темному в тяжкие годы его ослепления, заключения в Угличе, удачного бегства в Кириллов монастырь и победоносной борьбы с Шемякой.
В XVI в. род Ховриных, принявший второе имя Головиных, окончательно вступает в ряды московского боярства, постепенно разрывая связь с торговлей и делаясь типичной дворянской фамилией.
Верхушка московского купечества объединялась в две группы: гостей-сурожан и суконников. Деление торговых людей на Гостинную и Суконную сотни сохранялось и в XVII в., но тогда названия гостей и суконников оставались лишь по традиции. Иное было в XIV- XV вв., когда гости и суконники составляли не только особые корпорации, но и объединялись спецификой их торговой деятельности. Гости-сурожане торговали с югом, суконники – с Западом; главным товаром первых были шелковые ткани, вторые в основном торговали сукном. В общественном положении сурожане стояли выше суконников и других торговых людей. В летописных известиях обычно впереди упоминаются сурожане, затем суконники и купчий люди.
Общественное значение купеческой верхушки в первую очередь держалось на их богатстве. С понятием о сурожанах, суконниках и прочих купцах соединялось представление как о людях, «…их же суть храми наполнени богатства, всякого товара». В поддержке купеческой верхушки нередко нуждались сами великие князья, особенно во время междоусобных смут или размирья с Ордой. Это испытал на себе Василий Темный, против которого злоумышляли вместе с Шемякой многие из москвичей – бояре и гости. Гости и суконники давали деньги и отцу Шемяки, князю Юрию Галицкому, помогая ему расплатиться с ордынскими долгами. Вообще роль купечества в ранней истории Москвы гораздо заметнее и виднее, чем это может представляться на первый взгляд.
Несмотря на всю скудость известий наших источников, они все-таки позволяют отметить еще одну важную особенность истории московских сурожан и суконников – существование среди них корпораций типа западноевропейских гильдий. Правда, на этот счет мы имеем и обратные мнения. Например, В. Е. Сыроечковский считает, что «…ни гости, ни суконники Москвы не развились в настоящую «гильдию», хотя бы сколько-нибудь подобную новгородскому Иванскому сту», хотя он и готов допустить для московских купцов «…некоторые начатки корпоративности», так как летопись говорит о церкви Ивана Златоуста, бывшей изначала строением московских гостей. Для высказываний В. Е. Сыроечковского вообще характерна чересчур большая осторожность в выводах, иногда сводящая на нет всю ценную работу, проделанную автором. Между тем летописный текст, заставивший исследователя задуматься над вопросом о существовании некоторых зачатков корпоративности у московских купцов, сам по себе очень красноречив. «Того же лета, – записал московский летописец под 1479 г., – июля месяца, заложил церковь Иоанна Златаустаго великий князь Иван (Васильевич.- М. Т.) камену, а преже бывшую древяную разобрав; бе же та изначала церковь гостей московских строение, да уже и оскудевати начят монастырь той; князь же великий учини игумена тоя церкви выше всех соборных попов и игуменов града Москвы и заградскых попов еще за лето преже сего, егда обет свой положи, понеже бо имя его наречено бысть, егда бывает праздник принесение Иоана Златаустаго, генуариа 27, а в застенке тоя церкви повеле церковь другую учинити, того же месяца 22, Тимофея апостола, в тот день родися, а ту разбраную церковь древяную повеле поставити в своем монастыре у Покрова в садех, еже и бысть, первую малую разобрав». В более кратком сообщении другой летописи находим интересную деталь. Летопись называет церковь «бывшей гостиной древяной». Итак, церковь Иоанна Златоуста была строением московских гостей, что позволяет видеть в ней патрональную церковь верхушки московского купечества – гостей. Известно, что патрональные церкви имели значение не только религиозного, но и гражданского учреждения. При них обычно устраивались подвалы и амбары для хранения товаров, помещалась общая купеческая казна, устраивались в определенные дни общинные праздники. Название церкви Иоанна Златоуста – «…бывшей гостиной древяной»,- может быть, указывает на существование другого храма, принадлежавшего гостям, уже не деревянного, а каменного. Запустение монастыря, бывшего изначала церковью московских гостей-сурожан, обратило на себя внимание Ивана III, что было не случайным явлением, а могло быть тесно связано с оживлением сношений с Италией в конце XV в.
Некоторые указания на такие же церкви, связанные с гостями, видим в названии другой московской церкви. Собор Николы Гостунского был поставлен в 1506 г., на том месте, «…иде же стояла церковь деревяная старая Никола Лняной зовомый». По-видимому, название «льняной» церковь получила от объединения купцов, торговавших льном, а из западноевропейских источников мы знаем, что Николай Чудотворец считался покровителем торговцев льном.
Какие же права могли иметь объединения гостей и суконников? В XVII в. во главе последних стоял «суконничий староста». Суконники платили золотые и пищальные деньги, поворотное, мостили уличные мосты и сторожили уличные решетки, от чего, впрочем, не освобождались и монастырские подворья. Обязанности суконников, обозначенные нами, окончательно оформились в XVII в., но корпорация их сложилась гораздо раньше. Еще в 1621 г. суконники просили о выдаче им жалованной грамоты, потому что такая грамота «…сгорела у них в московское разоренье».
Что обязанности и привилегии гостей и суконников относятся к временам очень давним, можно увидеть из того, что об их службе говорится уже в междукняжеских договорах конца XIV в. В договоре 1388 г. статья устанавливает обязанности князей-совладельцев Москвы по отношению к гостям, суконникам и городским людям: «…блюсти ны с одиного, а в службу их не приимати». Вопрос о том, что понимать под службой гостей, суконников и городских людей, вызвал полемику в исторической литературе. Одни исследователи полагали, что речь идет о военной службе (С. М. Соловьев и В. Е. Сыроечковский), тогда как другие (М. А. Дьяконов) видели в этом финансово-хозяйственную службу, подобную обязанностям, которые несли на себе московские гости и торговые люди в XVI- XVII вв. Оба мнения, однако, грешат неточным пониманием слова «служба», имевшего в XIV-XV вв. совершенно определенный смысл вассальной зависимости. Русское средневековье выработало даже особый термин «приказаться в службу» для обозначения принятия на себя вассальной зависимости. Как всякий свободный человек, горожанин мог «приказаться в службу» к одному из князей-совладельцев Москвы со всеми вытекающими отсюда последствиями. В понятие же «службы» входили различные обязанности «слуги» – вассала, в том числе обязанность выступать с господином в поход против неприятелей. Поступая в «службу» к кому-либо из князей-совладельцев, городской человек нарушал права остальных, так как он переходил под власть дворского того или иного князя и тем самым нарушал корпоративные привилегии сурожан и суконников.
В чем же заключались эти корпоративные привилегии? О них можно судить по позднейшим грамотам московским гостям. В известной грамоте 1598 г., данной новгородскому торговому человеку Ивану Соскову по случаю пожалования его «гостиным имянем», находим освобождение его от стоялыциков, разрешение безъявочно и безвыимочно держать дома питье, установление подсудности только самому государю. Важнейшей из этих привилегий является подчинение гостя суду великого князя, а именно такое пожалование находим в грамоте Дмитрия Донского новоторжцу Микуле с детьми.
Непосредственная подсудность великому князю и освобождение от уплаты пошлин, вероятно, и составляли те привилегии, которыми пользовались гости и суконники с давнего времени. «Нельзя не заметить некоторого родства между новгородскими пошлыми купцами и московскими гостями и людьми гостинной и суконной сотни», – пишет В. И. Сергеевич, тотчас же указывая на отдаленность такого родства. Но это родство представляется отдаленным только потому, что он сравнивает два явления, хронологически разделенные пятью веками: «пошлых» новгородских купцов XII в. и московских гостей XVII в. Между ними лежит целая пропасть, но такая пропасть не существовала между московскими гостями-сурожанами и суконниками, с одной стороны, и их новгородскими собратьями – с другой в XIV- XV вв. Понять же большое влияние на политические события указанного времени гостей-сурожан и суконников, отвергая существование у них купеческих союзов, гораздо труднее, чем допустить, что московские купцы в период феодальной раздробленности во всем были похожи на новгородских. Да и как понять без этого постоянное указание на гостей и суконников как особые группы городского населения, а таких указаний в наших источниках немало. Порядки Московского государства XVII в. уничтожили старину, оставшуюся только в традиционных названиях гостей и суконников, но она ясно выступает в ранних летописных известиях и говорит о том времени, когда гости-сурожане и суконники составляли прочные купеческие корпорации.
В таком большом городе, как Москва, ремесленники должны были составлять преобладающую часть населения. Действительно, «чернь», «черные люди» нередко упоминаются в московских летописях, особенно в связи с внешними бедствиями и нападениями татар. Они поспешно укрепляют городские стены, они мешают бегству из столицы высших слоев населения, они же сражаются с неприятелями на стенах Кремля, защищая Москву, свои дома и семьи. То же самое мы наблюдаем и в других русских городах. Во время татарского набега 1293 г. Тверь решила сопротивляться, «…и тверичи целоваша крест, бояре к черным людем, тако же и черныя люди к бояром, что стати с единаго, битися с татары». Здесь перед нами неожиданно выступают две равноправные стороны: бояре и черные люди. Подобное же деление находим в Москве: «…бояре и большие люди, и потом народ и черны люди». Бояре тут отождествляются с большими людьми, народ – с черными. Нередко, впрочем, и те и другие прозываются общим именем «гражан» (горожан) , обозначавшим совокупность городских жителей.
Как и во всяком средневековом городе, московское ремесло было тесно связано с рынком. В духовной грамоте старца Андриана Ярлыка находим указание на ремесленные специальности гончара и киверника. Кивер – военный головной убор – упомянут в летописном известии начала XV в. Замечательнее всего то обстоятельство, что гончар и киверник нуждались в кредите и брали у Ярлыка деньги взаймы под кабалы. Перед нами явно выступают ремесленники, тесно связанные с рынком и необходимостью закупать для своего производства дорогие материалы, что вынуждало их обращаться к чужой помощи.
По своей ремесленной специализации средневековая Москва была близка ко многим большим городам Западной Европы. Две отрасли ремесла получили особое распространение в Москве с давнего времени – изготовление предметов роскоши и оружия.
Особое развитие приобрело ювелирное, или «серебряное», дело. В духовных московских князей имеются указания на золотые и серебряные вещи, часть которых сделана московскими мастерами. Выражения вроде «…а что есмь нынеча нарядил два кожуха с аламы с жемчугом» говорят о том, что названные кожуха были сделаны («наряжены») в Москве, а не привезены со стороны. Недаром же потомки Калиты хорошо помнили некоего ювелира Парамшу («…икона золотом кована Парамшина дела»), конечно, потому, что он был, по-видимому, известный в Москве мастер золотых и серебряных дел.
Образцом московского ювелирного ремесла является оклад Евангелия, наряженного боярином Федором Андреевичем Кошкой в 1392 г. Этот бесспорный памятник московских мастеров имеет на краях лицевой доски оклада надпись, что Евангелие оковано «…повеленьем раба божья Федора Андреевича».
Самостоятельной специальностью было производство дорогих поясов, которые так часто упоминаются в духовных грамотах московских князей. Пояса высоко ценились и различались по своему убранству. Один из таких поясов послужил поводом к крупному дворцовому скандалу, поведшему к разрыву между Василием Темным и его двоюродными братьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой. Московский боярин обнаружил, что Василий Косой надел золотой пояс на цепях, полученный в приданое Дмитрием Донским от его тестя, Константина Суздальского. На свадьбе Дмитрия пояс подменил тысяцкий Василий и отдал краденую вещь своему сыну Микуле. После этого пояс переходил из рук в руки, пока не достался Василию Косому. Среди великокняжеских поясов находим: «…пояс золот с ремнем Макарова дела», «…пояс золот Шышкина дела», другой «…пояс золот с каменьем же, што есм сам сковал». Все это – работа московских ремесленников, хорошо известных своими замечательными изделиями.
Москва была и одним из центров изготовления дорогих шитых пелен и воздухов с изображениями иконного характера. Большинство шитых плащаниц, сохранившихся до нашего времени, сделаны на средства князей, княгинь и бояр руками их зависимых людей. Однако высокое мастерство шитых изделий исключает представление о случайных исполнителях. Дорогое шитье было одним из тех занятий, за которым присматривали в своих мастерских княгини и боярыни, но подобные мастерские не могли удовлетворить потребности рынка в церковных плащаницах и воздухах. Поэтому надо предполагать существование ремесленных мастерских, работающих на сбыт.
Москва прославилась также своими книжными переписчиками. Известный нам уже Василий Ермолин с похвалой отзывается о московских книжниках, которых было немало в столице. Явление это не ново для XV в., стоит только вспомнить о рукописях, наваленных в московских церквах до свода и погибших в Тохтамышево разорение.
Иконное дело – один из ранних промыслов московских ремесленников. Большинство иконников принадлежали к числу монахов или духовенства приходских церквей. Писание икон считалось занятием богоугодным и поощрялось в монастырях. Поэтому даже среди московских митрополитов находим людей, прославившихся иконным мастерством (Симон, Варлаам, Макарий). Тем не менее и это ремесло не могло обходиться без помощи работников из черных сотен и слобод. В 1482 г. иконные мастера написали целую композицию «Деисус с праздники и пророки, вельми чюден» в московский Успенский собор. Из четырех мастеров двое принадлежали к духовенству (иконник Дионисий и поп Тимофей), о двух можно говорить как о ремесленниках, потому что летопись их называет просто Ярец и Конь. В 1488 г. церковь Сретения расписывал фресками мастер Долмат-иконник, а в 1508 г. «…мастер Феодосии Денисьев подписывал золотом» церковь Благовещения. Впоследствии в Москве найдем Иконную слободу в районе Арбата и Сивцева Вражка, а в торговых рядах – особый Иконный ряд. Громадная потребность в иконах, которые считались необходимой принадлежностью любой избы, не могла удовлетворяться только княжескими и монастырскими мастерскими. Крестьяне и черные люди в основном покупали иконы на рынках. Ювелирное производство, изделия церковного быта, книжное и переплетное дело – вот те отрасли ремесла, которыми выделялась Москва из числа других городов, будучи центром тонких ремесел, связанных с обслуживанием богатых феодалов и церкви.
То же самое направление московского ремесленного производства замечается и в другой отрасли – изготовлении оружия. В «Задонщине» находим, например, замечательное описание вооружения русских и татарских воинов, сражавшихся на Куликовом поле: «…а шеломы черкасские, а щиты московские, а сулицы немецкия, а копия фряжския, а кинжалы сурские». Здесь перечислен наличный инвентарь русского вооружения XIV-XV вв. Сирийские кинжалы, итальянские копья, немецкие сулицы (дротики), черкасские шлемы поставлены наряду с московскими щитами, которыми славились московские оружейники.
Наши скудные сведения о московском оружейном производстве XIV- XV вв. дополняются позднейшими данными. В описи оружия и доспехов Бориса Годунова (1589 г.) находим 4 лука «московское дело», «лук московский с тетивою», рогатину московскую, московское копье, московские панцири. Среди ратной утвари особое место занимают шлемы. Из 20 шлемов 6 названы «шоломами московскими». Кроме того, дополнительно отмечены 3 шлема «московских гладких».
Как видим, в XVI в. производство шлемов имело в Москве массовый характер. Они не только успешно конкурировали с привозными, но и считались весьма ценными доспехами в царской казне. Имя мастера-кольчужника читаем на могильной плите конца XVI в. у церкви Никиты Мученика в Заяузье, в районе Кузнецкой слободы. Не забудем также того, что термином «кузнец» нередко покрывалось понятие оружейника, делавшего свои изделия в основном из металла. Кроме того, в XVII в. в Москве находим Бронную слободу, расположенную за пределами Белого города, у Никитских ворот. Производство предметов роскоши и оружия наиболее типично для Москвы, но это, конечно, не значит, что в ней отсутствовали другие ремесла более общего характера. Портные, сапожники, гончары, кузнецы и т. д. составляли основное население московских кварталов уже в XIV-XV вв.
Центральное положение Москвы и ее ведущее значение в Северной Руси подчеркиваются еще одной особенностью московского ремесла – его передовым характером. То, что было непосильно отдельным удельным центрам, одолевалось Москвой.
Яркий свет на передовой характер московского ремесла в XV в. бросает известие, помещенное в Псковской летописи. В 1420 г. псковичи искали у себя мастеров, чтобы сделать новую свинцовую крышу на соборе Троицы. Однако в Пскове не оказалось мастера, умевшего лить свинцовые доски. Тогда псковичи обратились в соседние немецкие владения – в Юрьев (Дерпт), но немцы отказались дать нужного мастера. Желание псковичей было удовлетворено только митрополитом Фотием, который прислал мастера из Москвы, научившего псковичей лить свинцовые доски. Следовательно, Москва успешно состязалась в деле освоения редких производств с ливонскими немцами и в некоторых случаях опережала Псков, непосредственно соседивший с немецкими городами.