89474.fb2 Затерянные в сентябре - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 8

Затерянные в сентябре - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 8

Они сидели на Марсовом поле, прямо на траве, усталые и расслабленные. Ближе всех к Чечену была Эмма. Она тихонько напевала что-то, подстелив под себя плащ, давно потерявший элегантность. Черная блузка подчеркивала бледность лица и утомленные тени под глазами. Он повернулся к ней и стал говорить — без предупреждения, не задумываясь, как это выглядит со стороны.

Женщина поначалу опешила, выгнула дугами выщипанные брови. А затем заслушалась. Чечен мог говорить очень красиво, не прилагая к этому больших усилий. Он рассказывал о своем ауле, о высоких горах и ледяной воде ручья. О двух братьях и четырех сестрах, о матери и отце, родичах и соседях. О том, как после школы уехал в Питер (тогда он был еще Ленинградом) и поступил в Первый Медицинский. Конечно, он мог выучиться на врача и в Грозном, но ему очень хотелось пожить в городе, который называют одним из прекраснейших в мире. И он полюбил Питер за те шесть лет, что учился. Несмотря на жуткий холод и зимнюю тьму. Долго еще снились ему дома, желтые и серые, и прямые улицы, и кариатиды, когда он вернулся в родной аул. Но все равно нет ничего прекраснее высоких острых гор и синего просторного неба с парящими в нем орлами…

Постепенно все остальные подсели ближе, завороженные его интонациями и неожиданно прорвавшейся страстностью, зазвеневшей в голосе. Выговорившись, Чечен замолчал и удивленно огляделся по сторонам, точно впервые заметив людей вокруг.

— Да, сказочно ты описываешь свои родные места… А ведь там вся земля кровью пропитана! Кровью наших ребят, которых ваши ублюдки порезали.

Антон процедил эти слова сквозь зубы. Он не понаслышке знал об этой войне: двоюродный брат без вести пропал в этом аду три года назад, а лучшего друга-одноклассника привезли домой 'грузом-200'.

Обычно Чечена не трогали подобные высказывания. Он привык к ним, научился отгораживаться — не слышать, не реагировать. Он всегда был предельно спокоен. Но сейчас, в вечном сентябре, он поддался воспоминаниям, и его душа оголилась, стала беззащитной… Была словно кожа под сорванным ногтем, для которой даже прикосновение сквозняка или капли воды очень болезненно. Он отреагировал на слова Антона молниеносно, перескочив через разделявшие их два метра и без замаха ударив в челюсть. И вечный огонь взвился высоким пульсирующим столбом, а земля под покровом опавшей листвы застонала. Эмма вскрикнула, а Лапуфка залился громким плачем.

Антон ответил на удар так же не раздумывая и чуть ли не с радостью. Тот покой, что подарили ему молитва в храме, ангелы, прогулка по зачарованному пустынному городу — не мог все-таки до конца растворить жившее в нем напряжение и боль от разлуки с невестой. Нервам требовалась встряска, а напряжению выход — и тут такой повод. Для него то была просто драка — когда кровь алой лавой мечется в венах, а выплеск адреналина стесняет дыхание и наполняет легкие веселящим газом.

Для Чечена было иначе. Не красное, но черное, не ярость, но ненависть. Не желание победить противника, но слепая жажда уничтожения. Когда схватка на миг отбросила друг от друга их тяжело дышащие тела, он вперил во врага глаза с порозовевшими белками, в которых не было и тени человеческого, и нащупал за поясом нож. Он никогда не расставался с ним — подарком отца, храня как память и периодически затачивая. Ладонь впитала надежную прохладу.

— Эй, ты чего?!..

Взгляд Антона стал обиженно-непонимающим. Одно дело — хорошая мужская потасовка, с разбитыми носами, фингалами на скулах, в самом крайнем случае — выбитым зубом. И совсем другое — узкое лезвие в смуглой руке. К такому он готов не был. Столкнувшись глазами с обжигающими, без тени мысли, зрачками — он, никогда прежде не страдавший от недостатка храбрости, почувствовал противную вибрацию под коленями.

Чечен между тем медленно приближался. Краем глаза он видел летящую к ним со всех ног Бялку (развевающаяся зеленая юбка напоминала знамя). Кажется, она что-то кричала, отчаянно размахивая руками…

Пламя вечного огня взметнулось еще выше, лизнув осеннее небо, а затем низвергнулось вниз. Растянувшись, оно окутало Чечена со всех сторон, отгородило от остального мира гигантским коконом или шатром. Один из языков огня, вильнув, коснулся его руки, и расплавившееся лезвие стекло на землю. Но боли ожога он не почувствовал. Горячий колпак огня, которым его накрыло, был монолитным и непрозрачным. Он подрагивал, и по оранжевому пробегали волны багрового и пронзительно-голубого.

Чечен ошарашено огляделся по сторонам — ни просвета, ни выхода. Обреченно и устало опустился наземь, скрестив по-турецки ноги и прикрыв глаза. Ненависть отпустила. На ее место заползала всегдашняя беспросветная пустота, его вечная спутница и подруга. Он вновь и вновь прокручивал в голове слова: 'Ваши ублюдки резали наших ребят'.

Он никогда не хотел воевать. Даже мальчиком. Он выбрал самую мирную профессию — врача-терапевта. Зарплата, сад, огород — позволяли им с женой существовать если не богато, то достойно. Каждое утро и каждый вечер он просил Аллаха, чтобы волосы его жены не поседели раньше времени, а глаза не тускнели. И еще он просил дать им детей, потому что за семь лет совместной жизни они не нажили ни одного. Мусульмане осуждают бездетных женщин — считается, что их проклял Аллах. Но он никогда не сказал жене ни слова упрека. Видел, как она мучалась из-за этого, и старался быть особенно ласковым. И еще шутил, что она ему и жена, и дочка: ведь она была моложе на десять лет, а выглядела совсем юной.

А потом началась эта бойня. Старший брат погиб в первый год войны, а средний перебрался в Москву. Сестры жили кто в Москве, кто в Грозном. Родители умерли (к стыду своему, он радовался, что умерли в самом начале — до гибели первенца, не успев хлебнуть чашу бедствий в полной мере). Его аул не раз попадал под 'зачистку'. Его проносило: профессия мирная, никаких контактов с боевиками он не имел. И врагов среди соседей не было — некому было оклеветать или настучать. Когда времена стали совсем кровавыми, ему пришлось поменять специализацию с терапевта на хирурга и работать не в родном ауле, а в поселке. Возвращаться ночевать в своей дом удавалось не всегда — порой он не виделся с женой по четыре-пять дней.

В один из таких дней, вернувшись, он нашел свой дом сожженным. Тело жены отыскалось не сразу, в нескольких километрах южнее — избитую и изнасилованную, ее, как видно, привязали к бамперу солдатского уазика. Лицо было стерто о дорожные камни…

Потом был провал. Потом он оказался в Питере и вступил в группу. Почему он выбрал Питер, где провел шесть лет студенчества, а не чужую Москву? Потому что любил этот город и ненавидел. Любил за красоту, за воспоминания молодости. Ненавидел — за полное равнодушие к судьбе его народа, за высокомерие и холод.

…Чечен судорожно выдохнул, отгоняя прошлое. Но оно не уходило. Образ убитой жены стоял перед внутренними глазами: кровавое месиво вместо лица в обрамлении спутанных пыльных прядей, неестественно вывернутые руки, босые маленькие ступни… Он зажмурился и затряс головой. Но воспоминание не отпускало, напротив — становилось все четче, все объемнее. Он уже чувствовал запах дорожной пыли, а кончики пальцев ощутили росу, осевшую на ее одежде за ту ночь, что она пролежала здесь одна. Ее мертвые глаза раскрылись, и он упал в них. Слился с ней, со своей женой, но не умершей, а живой. Той, какой она была в свое последнее утро. Он ощущал ее мысли и чувства, как свои собственные, при этом не потеряв памяти и не имея возможности управлять ее поступками и словами.

…Утро было солнечным и прохладным. Она думала обо всем вместе и ни о чем конкретном. Ее радовало, что день обещает быть не душным, ей приятно щекотали ноздри запахи весенней земли. Сегодня у нее была тысяча дел, как, впрочем, и всегда, и надо переделать их как можно лучше — ведь завтра приедет Ахмет. За этими мыслями она развешивала на дворе на веревках свежепостиранное белье. Ей нравился исходящий от простыней и рубашек аромат свежести и влаги.

— Русские, русские!.. — соседские девчонки неслись по улице, в глазах колыхался ужас.

'Надо бы спрятаться', - подумалось ей, но как-то отстраненно. Ей было жаль терять такое светлое утро, жаль белье, сложенное в большом эмалированном тазу, которое она еще не успела разгладить ладонями и встряхнуть, — оно казалось смятым и жалким. И было еще столько дел, запланированных на сегодня… Они присела на лавочку. 'Дура, что ты сидишь?! Беги, прячься в доме, в подполе!' Было укромное место в их доме — вырытый подпол, в который вел незаметный люк под кроватью. Ахмет наказывал — если русские придут в его отсутствие, отсиживаться там. Но отчего-то ей не хотелось слушаться резонных доводов голоса, бившегося в ее голове. Помедлив, она прошла в дом, но не к заветному люку, а на кухню. Разожгла огонь на плите и поставила кастрюлю с водой, чтобы варить обед.

Лай собак… крики женщин… выстрелы… звенящий на одной ноте чей-то плач… Опять выстрелы и раскатистая матерщина… Страха почти не было — потому что это стало обыденностью.

Когда трое русских солдат, разгоряченных 'операцией', хохочущих и сквернословящих, ворвались к ней в дом, вода в кастрюле почти вскипела. Она сносно знала русский, поэтому, когда один из них крикнул: 'Эй, черномазая, дай воды!', быстро развернулась и выплеснула ему в лицо весь кипяток.

Боль физическая тушуется по контрасту с внутренней — с судорогами гордости, агонией оголенных эмоций. Он и прежде понимал, каково ей, должно быть, было тогда. Но не думал, что это настолько огромно и нечеловечески мучительно. Перекошенные чужие лица и тела, воняющие потом и гарью… Удары… удары… красный сумрак, заволакивающий глаза… веревка, наброшенная на шею, и муки удушья… острые камни, терзающие тело под рев мотора и гогот… Будучи там, в ней, он проживал все это, а здесь, в вечном сентябре, катался по траве и каменным плитам, окруженный стеной огня, кусая пальцы и воя…

Когда спасительный камень пробил ей висок, принеся долгожданное успокоение, его сознание какое-то время еще пребывало в замершем теле. Он слышал, как уазик остановился, из кабины выпрыгнул молоденький солдат и, подойдя к телу, пошевелил его носком сапога. 'Эй, командир, по-моему, она уже дохлая!' 'А ты переверни, да посмотри! Если окочурилась, отвязывай — незачем нам падаль за собой тащить!..' Солдат подчинился приказу. Увидев то, что осталось от лица женщины, он отбежал к кустам и согнулся в рвотных спазмах — пацан был еще совсем молодой, необстрелянный.

За те несколько секунд, что русский мальчишка смотрел на его жену, Чечен был словно переброшен чьей-то невидимой властной рукой к нему в душу. И повторилось все то же: он видел, слышал и ощущал то, что и Лешка, лишь месяц назад заброшенный в эту мясорубку. Но было и отличие: теперь Чечен почти полностью слился с сутью юного солдата: он не мог уже думать и чувствовать сам, но лишь пропускал сквозь себя его мысли, запоминая их, откладывая в собственную копилку памяти.

Адреналин, заполнявший каждую клеточку его тела на протяжении 'зачистки', приутих, выветрился. Лешка ощутил даже нечто вроде стыда по отношению к женщине, на которую он вместе со всеми (извечный рефрен — как все, как все) выплеснул свой страх, свою ярость, свою звериную суть. Он родился в хорошей доброй семье, был воспитан в уважении к слабому полу, никогда не оскорблял девушек, а своей любимой приносил на свидание розы и шоколадки. Но эта — не была ведь женщиной. Она была женой врага и врагом. Была безликой злобной стихией, лишенной имени и души. А главное — эта ведьма обожгла все лицо Стасу, его корешу. (Он даже едва не ослеп — но обошлось, к счастью.)

На следующий день уазик, в котором, кроме Лешки и Стаса, было еще двое солдат и офицер, подорвался мине. Чечен был с ним в объятой пламенем машине. Нет, не так — он был им, ощущая нестерпимый жар и боль в развороченном животе. И он же, в последнее мгновение жизни, когда жар и боль отступили куда-то, увидел пруд, заросший камышами и кувшинками, где он с приятелями, такими же пацанами с облупившимися на солнце носами, ловили карасей и крапов, а однажды поймали сообща такую огромную щуку, что даже подрались за право обладания ею…

И мгновенно — он даже не заметил, как — его перебросило в мать Алексея. Вместе с ней он выл над цинковым гробом сына, и молился потом каждый день об успокоении его души, и умер с ней вместе, легко и быстро, от сердечного приступа, с последней радостной мыслью, что вот-вот увидится со своим дорогим мальчиком…

А потом Чечен ненадолго стал самим собой. Но не сейчас, а в будущем, через полгода, когда пришла к завершению операция, которую его группа готовила несколько месяцев. Он держал палец на кнопке, рассматривая в бинокль отходящий ко сну шестиэтажный дом. Его 'я' рассыпалось, затерявшись в каждом жильце этого дома. Через него проносились тысячи мыслей, слов, снов. Они были разные — бодрые, угрюмые, усталые, радостные. А когда он нажал на кнопку, и раздался грохот, и все смешалось — стали похожими. Нет, не так: все вокруг стало единой многоголосой мыслью, страстью — воющей, отчаянной, яростной… И он умирал с каждым, кто был придавлен рухнувшим потолком, кто задохнулся, кто сгорел заживо… и выживал с теми, кому это удавалось, скрипя зубами и заговаривая переломанные кости. А потом он стал самим зданием, осевшим, как карточный домик, взметнувшим на полквартала густой клуб пыли… А потом его суть влилась в нечеловеческую душу Питера, стонущего над своей поверженной частью, как мать над ребенком. И это было жутко, огромно и невыразимо.

Чечену казалось, что он сейчас разойдется по швам, разорвется от невозможности вместить в себя всё и всех… Его отпустило внезапно, резко. Он ощутил жар камней, на которых его крупное тело инстинктивно свернулось в позе зародыша, саднящую боль в искусанных пальцах. 'Мужчине не пристало плакать, он должен быть сильным', - говорил ему отец. Но сейчас из-под прижмуренных век вытекали не слезы, но раскаленная лава — та, что обожгла его душу, очистила ее огнем.

Чечен открыл глаза. Его лицо облизывал широким шершавым языком бронзовый шарпей — спутник статуи фотографа на Малой Садовой. Он поднялся на ноги, удивляясь, что они не подкашивались и не дрожали в коленях. Шатер огня так же полыхал вокруг. Бронзовый фотограф стоял изнутри шатра, на самой границе с пламенем и настраивал окуляры своего старинного фотоаппарата. Увидев, что на него смотрят, он оторвался от этого занятия и учтиво приподнял котелок. У него были задорные и ухоженные усы, как у Эркюля Пуаро.

— Зачем я тебе нужен? Я ведь разрушитель. Я ненавижу тебя: твои улицы и площади, твои парки и дворцы. Твоих жителей. Я готовил крупный терракт, подобного которому здесь еще не бывало. Впрочем, к чему я рассказываю? Ты и сам все прекрасно знаешь.

— Была бы сила — а направить ее на разрушение или созидание — дело второе, — фотограф слегка картавил, и еще в его голосе сквозил немецкий акцент. — Ты никогда не ненавидел меня — ты ненавидел людей. А теперь уже не сможешь ненавидеть — потому что был ими. Я пустил тебя даже в себя, цени! — Бронзовые губы растянулись в улыбке.

Чечен повел головой — то ли в знак согласия, то ли наоборот.

— Разрешите сфотографировать на память?

Не дожидаясь ответа, фотограф вновь завозился со своей допотопной техникой. Шарпей, тявкнув, подбежал к хозяину и смирно застыл у его ноги.

— Улыбнитесь, сейчас из объектива вылетит маленькая ручная горгулья!

Что-то щелкнуло. Белая вспышка заставила зажмуриться, ловя под веками золотые круги. Когда Чечен открыл глаза, бронзовой парочки уже не было. Как и огненного шатра.

Снаружи, видимо, прошло гораздо меньше времени, чем внутри. Антон все так же стоял напротив в позе боксера на ринге. Слева подбегала запыхавшаяся Бялка, а следом за ней встревоженный Волк.

— Ну, что вы на меня так уставились? Решили, что сейчас порежу этого наглого мальчишку? Я не настолько кровожаден.

— Это кто тут мальчишка?! — Антон, набычившись, шагнул навстречу.

А Чечен неожиданно его обнял.

— Дурачок, какой же ты дурачок… — интонация была скорее усталой, чем сердечной. Ошарашенный, Антон переминался с ноги на ногу, не находя ни слов, ни жестов. — А вы… вы все теперь мне… Может, двинемся куда-нибудь? — не договорив, поменял он тему и интонацию. — А то, говоря по правде, мне слегка здесь поднадоело.

— Я — за! — выдохнул Антон, когда Чечен выпустил его на волю из своих объятий.

— Пойдемте к Неве! — Бялка высоко подпрыгнула и перевернулась в воздухе.

С удивлением на это посмотрела разве что Эмма. А Лапуфка запрыгал у ее ног, хныча:

— Я тоже, я тоже так хочу!..

Чечен шел последним. Перед тем как покинуть площадку у вечного огня, он поднял с каменной плиты фотографию. Она была старинной, дореволюционной — на твердом картоне с золотым тиснением. Пруд, заросший кувшинками и камышами. На берегу, опустив ноги в темную воду, сидит его жена. Она улыбается, расплетая косу, а на кончике ее носа — солнечный блик. Жаркий, июльский…

Эмма шла первой. Ее манила, настойчиво звала к себе ленивая, неторопливая Нева, занесенная золотой листвой.