99372.fb2 Наследница Ингамарны - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 6

Наследница Ингамарны - читать онлайн бесплатно полную версию книги . Страница 6

Гинта пока не умела воздействовать на нигму диурина — это потрудней, чем управлять нигмой растений, но зажигать диурин она научилась довольно быстро. Дед, правда, говорил, что не стоит тратить на это своё анх. Почти все фонари и лампы в Радужном замке были обыкновенными светильниками в диуриновой или хальционовой оболочке. Хальционовые горели мягким, приглушённым светом, диуриновые как правило ярче, поскольку этот камень отличался большей прозрачностью, особенно молодой. Непрозрачный диурин встречался реже. Его использовали в основном для скульптур и рельефов. Его свет был неярким, но густым и глубоким, как свет хальционовых фонарей.

Гинта добилась у деда разрешения каждый вечер зажигать голубого хеля. Статуя божественного зверя из старого полупрозрачного диурина украшала фонтан в том маленьком внутреннем дворике, где находился цветник Гинты. Цветников, оранжерей, открытых и закрытых внутренних дворов и двориков в Ингатаме было не счесть.

— В вашем дворце можно заблудиться, а уж в саду и подавно, — сказал деду Аххану валлонский наместник, когда приезжал осенью по какому-то делу. — Я никак не могу понять, где кончается сад и начинается лес.

— А разве это так важно? — спросил дед.

— Но ведь в сад могут забрести дикие звери…

— Они и так сюда приходят.

— И вы не боитесь за свою внучку?

— Моя внучка любит играть с ними. Крупные хищники здесь не появляются. Сингалы и вунхи достаточно разумны, чтобы не нарываться на неприятности и не конфликтовать с тем, кто сильнее и умнее. Что им делать возле человеческого жилья, если в лесу полно добычи? Наши охотники не истребляют животных ради удовольствия, так что дичи в лесах Ингамарны хватает всем.

— Хмм… Да-а… И всё же, как без ограды? Сколько уже езжу по Ингамарне, смотрю и не могу понять, где тут сад, где лес, а где посёлок начинается… А ваш замок — словно город в лесу!

В Ингамарне не было городов, но сантарийский посёлок мало отличался от города, разве что размерами. Здесь старались не вырубать лес, расчищая место для нового селения, а строить так, чтобы каждый дом, каждая улица и даже каждая изгородь органично вписывались в пейзаж, созданный природой. Сантарийцы, конечно, рубили деревья, но только в силу необходимости. И в городах, и в посёлках Сантары дома утопали в зелени и цветах, а прямых улиц было очень мало. Ведь не срубать же высокую аркону, дающую каждый год такие чудесные плоды. Или развесистый хаг, в тени которого порой собирается для отдыха и бесед чуть ли не вся деревня.

Стены домов и ограды покрывались рельефами или росписями, чаще всего растительным орнаментом. И нарисованные узоры не всегда можно было сразу отличить от растущих вокруг жилья цветов. В Сантаре любили украшать улицы статуями. И в больших городах, и в маленьких селениях чуть ли не на каждом углу стояли искусно изваянные и раскрашенные фигуры людей, богов, животных или каких-нибудь странных, диковинных существ — красивых и безобразных, забавных и устрашающих, создать которых могла лишь неукротимая, причудливая фантазия сантарийцев.

Как изумлялись валлоны, попав в Ингамарну, в эти "жуткие дебри", когда видели в деревнях чистые улицы, вымощенные разноцветными камешками или гладко утоптанными черепками, петляющие среди цветников, кустов и деревьев, которые заботливо простирали свои ветви над яркими расписными крышами. А с крыш смотрели диковинные птицы, не то живые, не то сделанные — не сразу разберёшь. У ворот своих домов сантарийцы любили сажать хищников: у кого сингал, у кого вунх, у кого харгал, изваянные столь искусно, что от неожиданности можно было испугаться. Столбы ворот часто делали в виде фигур — воинов с копьями, божественных близнецов или каких-нибудь добрых лесных божков. Двери и стены помещений для скота обычно украшали изображениями трингов. Если кто-нибудь из этих проказливых демонов и пожалует во двор, пусть видит, что тут уже есть хозяева. Друг с другом они предпочитают не ссориться.

Валлонов удивляло количество изваяний не только на улицах, но и в жилищах сантарийцев. Даже у самых бедных в доме и во дворе стояли священные изображения нафтов — покровителей семьи. Души предков всегда витают возле жилья своих родичей. Они должны видеть, что их здесь считают живыми и даже хранят их изваяния — якобы заботясь об их нао, хотя, конечно, нао у них уже нет и статуи эти не имеют никакого портретного сходства с умершими. Изображения нафтов условны. В Сантаре ещё в глубокой древности сложилась особая манера изображать духов-покровителей. Здешние мастера, пожалуй, только в этом и придерживались какого-то канона. Изваяния нафтов вырезали из дерева лунд или лепили из глины. Это были прямо стоящие фигуры со сложенными на груди руками, огромными глазами, неправдоподобно тонкими талиями и длинными ногами. Признаков пола они не имели — души и не могут их иметь. У нафф вообще нет образа. Нафтов как правило делали ученики ваятелей — чтобы набить руку. Зрелые мастера слишком ценили время, чтобы тратить его на работу, не требующую воображения. Фигурки предков ставили возле очага, у дверей, у дворовых колодцев. Столбцы ворот и изгородей часто вытачивали в виде нафтов. Их статуэтки обычно красовались в каждом углу окружавшей усадьбу ограды. Нафты охраняли своих потомков.

В Сантаре считалось, что каждый живой человек обязательно должен иметь свой наор — статую-портрет. И чем больше сходства с оригиналом, тем лучше. Ведь искусно сделанное изображение человека — хранитель его нао. Нафф теснее связана с тонким телом, чем с плотным, и, покинув гинн, ещё долго цепляется за нао. Можно сказать, нао ещё долго держит нафф, не давая ей улететь от умирающего тела. Поэтому когда человек тяжело заболевал, рядом с его ложем ставили его наор. Если гинн повреждено и покинуто нафф, нао тоже слабеет, и должен быть прочный, неповреждённый двойник плотного тела, в котором бы нао нашло опору. Разумеется, оно не может входить в статую, но портретное изваяние, особенно если оно из камня, способно долго удерживать нао на земле, не позволяя ему раствориться в наоме. А пока нао сильно, оно не даёт душе улететь. Когда человек умирает, его нафф, нао и гинн отделяются друг от друга. Но пока они рядом, их легче соединить снова и вернуть человека к жизни. Конечно, если гинн очень сильно повреждено или ослаблено болезнью, никакой наор не поможет восстановить триаду, но всё же лучше иметь такого хранителя. Этим и объяснялось огромное количество ваятелей в Сантаре. Для них всегда находилась работа. Богачи заказывали свои статуи чуть ли не каждый год, а своим детям ещё чаще, особенно в течение первого цикла жизни, когда человек растёт и изменяется очень быстро. Состоятельные семьи как правило имели личных скульпторов, которым они платили столько, что мастера были едва ли беднее своих покровителей.

Наоры чаще всего делали из белой и жёлтой глины — самого дешёвого материала. Их можно было расплавлять и обесцвечивать в горячем растворе хивы, а получившуюся массу использовать снова. Люди небогатые, не желая тратиться на материал, обычно переплавляли свои старые наоры, чтобы было из чего делать новые. Состоятельные сантарийцы хранили все свои наоры и предпочитали статуи из дерева, металла и даже камня.

После смерти человека его каменные изображения уничтожались, и следили за этим очень строго. Того, кто пытался сохранить каменную статую умершего, могли заподозрить в запрещённом колдовстве. И если подозрения оправдывались, виновного постигала суровая кара.

Каждый ребёнок знал об одном чудесном свойстве аллюгина — странной зеркальной субстанции, которая могла быть и жидкой, как вода, и застывать, как лёд, причём независимо от температуры. Аллюгин покрывал стены нижних пещер горного хребта. Доступ туда имели только белые тиумиды, служители бога мёртвых. Вообще-то спуститься туда мог кто угодно, но это было небезопасно, и люди предпочитали не рисковать, вторгаясь во владения Ханнума.

Считалось, что аллюгин — это часть той первичной материи, которая существовала изначально и из которой был создан мир. Даже великие нумады древности не знали всех свойств аллюгина, но одно из них заключалось в том, что он мог хранить суннао умершего. Когда человек умирает, его гинн отдают матери-земле, нафф возвращается к отцу-Нэффсу, а нао теряет форму и растворяется в наоме. Но часть нао, его тонкий слой — суннао — на время поселяется в аллюгине, и все изменения, происходящие с мёртвым телом, отражаются на суннао.

Застывший аллюгин похож на зеркало. Но это необычное зеркало. Глядя в него, можно увидеть своё отражение, а можно и ничего не увидеть. А иногда в нём начинают проступать черты тех, кого уже нет на свете. Гинта знала историю о том, как валлоны, едва появившись в Сантаре, увешали аллюгиновыми зеркалами свои дома. Это ж надо было забраться в нижние пещеры и вынести оттуда то, что принадлежит Ханнуму! Боги не прощают такой наглости. Не всякий порог можно переступать с топотом и шумом. Не во все двери можно вваливаться без спроса, так, как будто ты везде хозяин. Валлоны тогда здорово поплатились за свою бесцеремонность.

— Жаль только, они не сделали из этого полезных выводов, — сказал дед на одном из занятий с ольмами. — Ладно хоть, в пещеры больше не суются.

— А сколько времени суннао хранится в аллюгине? — спросил кто-то из учеников. — Пока тело не истлеет совсем?

— Нет, гораздо меньше. Пока идёт процесс разложения мягких тканей. Потом суннао покидает аллюгин и тоже растворяется в наоме. Но суннао можно оставить в аллюгине навсегда, если сохранить каменное изваяние умершего. Ведь недаром считается, что каменный наор — лучший хранитель нао. Тонкое тело не может войти в камень — у того слишком жёсткая и плотная структура, но камень содержит вещество марр, а оно обладает способностью особым образом воздействовать на наому. Это одна из загадок, которую не могли разрешить даже великие нумады прошлого. Каменное изваяние человека способно удерживать возле себя его нао, если оно отделилось от плотного тела, а человек находится в бессознательном состоянии. Когда он умирает, его нао растворяется в наоме, но не сразу. Суннао на время задерживается в Нижнем Мире, в аллюгине. Это дань, которую каждый отдаёт Ханнуму. Но потом и суннао должно слиться с наомой. А если где-то сохранилась каменная статуя умершего, суннао остаётся в аллюгине. Каменный двойник не отпустит его в Верхний Мир. Когда тело в могиле истлеет окончательно, образ в аллюгине немного поблекнет, потускнеет, как будто подёрнется лёгкой дымкой, но он останется там. До тех пор, пока статуя не будет уничтожена. И хотя это не целое нао, а лишь его тонкий слой, оно всё равно способно притягивать к себе нафф умершего. Сохранить в аллюгине суннао покойного — значит сделать его душу добычей для злых колдунов. Нафф в промежутках между воплощениями витает над землёй. И её можно соединить с каким-нибудь из её прежних нао, если оно сохранилось в аллюгине. Повторяю: это не полноценное нао, но его можно соединить с душой. Выйдя из тела, нафф забывает почти всё о жизни, проведённой в этом теле, но есть приёмы, при помощи которых злые колдуны вызывают нафф и соединяют её с образом в аллюгине. Слившись с тем, что является частью тонкого тела, которое у неё было в одной из жизней, нафф начинает вспоминать эту жизнь. Воспоминания эти отрывочны и мучительны. И можно разбудить в нафф умершего злобу, желание мстить. Соединив душу покойного с остатками его нао, некоторые колдуны способны на время извлекать это нафао из аллюгина. Это называется: заставить мёртвого выйти в наому. Его образ может являться живым. И если тех, кто причинил покойному зло, уже нет в Среднем Мире, его жуткое нафао может преследовать их потомков — чаще всего ни в чём не повинных людей. Обычно оно преследует того, на кого укажет колдун. Ведь это нафф, в которой перемешались смутные воспоминания о многих жизнях. Она подобна безумцу, в чьей голове всё перепуталось. Есть, конечно, очень мудрые нафф, и ими управлять нельзя. Но таких гораздо меньше, чем хотелось бы.

— Но ведь суннао всё равно на какое-то время остаётся в аллюгине, — сказала Гинта. — И можно им воспользоваться, даже если не сохранилось каменное изваяние…

— Нет, — покачал головой дед. — Процесс разложения начинается сразу после смерти. И всё, что происходит с телом, отражается в зеркале. Суннао выглядит так же, как тело, лежащее в могиле, если, конечно, нет каменного двойника. Нафф никогда не соединится с таким суннао. Она страшится разложения и даже одного этого зрелища. Но на всякий случай в течение первого тигма после погребения белые тиумиды каждый день творят над могилой особые заклинания, защищая душу мёртвого от чьих-либо козней.

После этой беседы Гинта поняла, почему люди с опаской поглядывают на ваятелей, работающих с камнем. У талантливых мастеров обычно сильное анх, и среди них немало колдунов. Все скульптурные мастерские в Сантаре были под контролем нумадов, которые следили за тем, сколько и для кого изготовлено наоров и не делает ли кто каменные изображения умерших.

Люди знали: камень — лучший хранитель нао. И всё же некоторые боялись заказывать каменные наоры для себя и своих близких. А кое-кто вообще не решался украшать жилище каменными изваяниями, предпочитая статуи из дерева, металла или глины. Слишком прочно укоренился в душах сантарийцев древний страх перед маррунгами. Нафф, помещённая в камень, остаётся в нём навеки. Статуя, в которую вселили нафф, становится маррунгом, слугой Каменного бога. Маррон — один из первых богов. Его могущество велико, и в самих камнях заключена таинственная сила, неподвластная человеку. Нумады прошлого умели вселять нафф в камень. Теперь этого не умеет никто, и даже заклинания такие давно забыты, а страх перед каменными изваяниями остался.

В Радужном замке статуй из камня было предостаточно, но Гинту это не пугало. Она привыкла считать, что искусство деда Аххана и его учеников надёжно охраняет и замок, и его окрестности от злого колдовства. Изваяний, которые украшали Ингатам, хватило бы на небольшой город. Да это собственно и был целый город. В древнем языке слово тама означало "укрепление, поселение, замок, город". Когда-то разницы между этими понятиями практически не существовало, о чём и говорили многие сантарийские наименования. Корень — там- можно было встретить в названиях замков (Ингатам, Уллатам), минов (Лаутама) и в названиях городов (Тиннутама, Сарутама).

Ингатам — Радужный замок, а точнее, наверное, Радужный город — представлял собой поистине чудесное зрелище: древний дворец, вокруг которого располагались поздние постройки, менее величественные, но такие же красивые, а между ними — сады, цветники, площадки с фонтанами, пруды, соединённые ямногочисленными каналами, тенистые рощи и солнечные лужайки. По вечерам Ингатам сиял разноцветными огнями. Над крышами, мостами и арками горели фонари их диурина и хальциона, и всюду — среди кустов и деревьев, над гладью прудов и фонтанов — светились и мерцали в темноте диуриновые статуи — боги, люди, звери, причудливые растения. Были и целые скульптурные группы. Ученики старого Аххана зажигали их почти каждый вечер. Гинта теперь тоже умела это делать. С тех пор, как она начала учиться таннуму, её любимым местом стал маленький дворик под окнами её покоев. Уютный дворик, окружённый молодыми акавами, с цветником и фонтаном, в центре которого красовалась голубая диуриновая статуя хеля. Бортики фонтана из белого полупрозрачного диурина, а также его дно, выложенное мозаикой из белых, голубых, лиловых и розовых диуриновых камешков, можно было зажигать, как и фигуру хеля, и смотрелось это здорово. Пол вокруг фонтана украшала крупная мозаика из белого сурдалина и фиолетового хальциона с вкраплениями серебристого зиннурита и голубых диуриновых звёздочек. Их Гинта тоже иногда зажигала. И стояла посреди дворика, любуясь своим сказочным царством. С трёх сторон двор окружал цветник, соединённый с замком небольшой оранжереей. Таким образом часть цветника была на улице, часть в помещении. Когда ударили холода, Гинта почти всё свободное от занятий время проводила в оранжерее, выращивая свои любимые аксы и сафиры. Она очень жалела, что нельзя вырастить в зимнем саду1 хеймоны — самые поздние цветы, которые распускались незадолго до первого снегопада. Хеймоны — предвестники зимы. Они росли только на воле. И только ветер разносил их семена. Посаженные человеческими руками, они не давали всходов. Цветы холодного бога, пасынки земли…

Гинта часто вспоминала, как больше года назад выбегала по утрам в свой любимый дворик с фонтаном. Было прохладно. Над застывшим осенним садом серебрился туман, голубой хель нежно светился в прозрачном утреннем воздухе. Цветов в саду уже не было, лишь белые и бледно-голубые хеймоны с плотными, словно выточенными из светлого сурдалина лепестками чётко выделялись на фоне потемневшей, пожухлой зелени. Казалось, всё вокруг онемело, замерло в ожидании чуда. Какого? Гинта не знала. Но каждое утро, открывая глаза, она словно не просыпалась, а ещё глубже погружалась в сказочный сон, полный смутных, волнующих душу предчувствий…

Глава 5. Осенние грёзы.

В конце лета Гинте исполнилось семь лет. Прозанимавшись в группе ольмов около года, она умела больше, чем те, кто учился в школе Аххана уже третий год. Поздней осенью и зимой занятия проходили в основном в помещении. Ольмы усиленно зубрили тануман и работали в зимнем саду, ухаживая за плодовыми растениями, а заодно и учась управлять нигмой. Гинте нигма подчинялась лучше, чем иным мангартам. На неё смотрели с уважением, некоторые с завистью. В общем-то все относились к ней по-дружески, но друзей у неё в школе нумадов не было. Да и в храмовой школе тоже. Она ходила туда всё реже и реже. И даже разлюбила игру в лин-лам. А разговоры прежних подружек казались ей такой невыносимо глупой трескотнёй, что порой просто её раздражали. Гинта не страдала от одиночества. Несмотря на свой юный возраст она уже привыкла к ощущению какой-то обособленности, отстранённости от всех. Она не знала, почему ей так знакомо и привычно это ощущение. И почему ей так знакомо чувство радости, которое переполняло её во время работы с нигмой. Всё это уже было… Наверное, тогда, когда огромный зиннуритовый сингал охранял дворец в городе с широкими площадями и бежал к ней по первому зову. Когда-то она уже была одинока. И привыкла к этим взглядам снизу вверх. Сейчас она опять ловила на себе такие взгляды, хоть и была самой маленькой в школе. И вообще во дворце.

Осенью у Гинты появился необычный друг. Мангал. То, что нумады приручают диких зверей, в Сантаре никого не удивляло, но, во-первых, Гинта ещё не была нумадой, а во-вторых, приручить мангала пока не удавалось никому. Размерами мангалы лишь чуть-чуть превосходили своих безобидных родичей, с незапамятных времён живущих бок о бок с человеком, но охотники боялись их больше, чем вунхов, сингалов и даже харгалов, которые иногда зимой спускались с гор в нижние леса. Люди вообще боялись этих зверьков. Многие считали их вирунгами — коварными лесными демонами, имеющими обыкновение превращаться в различных животных и якобы чаще всего в мангалов. Особенно пугал их странный, совершенно не звериный ум. Казалось, они не только понимают человеческую речь, но и читают мысли. А их злопамятность уже давно вошла в поговорку. Если ты обидел мангала, даже случайно, жди беды. Встретив в лесу этого зверька, лучше сделать вид, что не заметил его, и, шепча заклинания, убраться подальше. Он, конечно, первый не нападает, но мало ли… И ещё: никто никогда не слышал голоса мангала, кроме, разве что, фырканья и шипения. Эти зверьки не рычали, не мяукали, не лаяли. В Сантаре даже была поговорка — "Нем, как мангал". Создавалось впечатление, что они общаются мысленно и умеют внушать — не только животным, но и людям. Возможно, в этом и была причина странного, безотчётного страха, который они вызывали у людей. Зачем они внушали его? Потом Гинта поняла, что это один из способов самозащиты.

Тинг, как она назвала своего четвероногого друга, приполз в дворцовый сад, истекая кровью. Он был ещё почти детёныш и, по-видимому, рискнул напасть на слишком крупную добычу. Скорее всего, на занга, который и поддел его рогами. Гинта нашла зверька под кустами тиги, принесла в свои покои, сама залечила рану и кормила его, пока он не поправился достаточно, чтобы вернуться в лес. Он был очень красив — серебристо-серый, с белыми кисточками на ушах и белым кончиком длинного, пушистого хвоста. Из-за расцветки Гинта и назвала его Тингом. В переводе с древнего языка это означало «серебряный» (от тин "серебро"). Мангал прожил в замке дней десять, не подпуская к себе никого, кроме Гинты. Однажды утром он исчез.

— Он не вернётся, — сказал дед. — Не грусти. Ты же знаешь, мангала невозможно приручить. Хорошо уже то, что он принял твою помощь. Лесные духи будут благосклонны к тебе.

— А я к нему уже привыкла, — вздохнула Гинта. — Если бы он знал, как я по нему скучаю, он бы обязательно ко мне пришёл. Хотя бы ненадолго.

На следующий день мангал вернулся. Проснувшись, Гинта увидела его на подоконнике. Зверёк сидел и внимательно смотрел на неё своими огромными синими глазищами. Наверное, от его взгляда она и проснулась.

— А вы с ним похожи, — пошутил однажды мангарт Хамид. — И глаза у вас похожи, и вообще… Вы оба непонятно кто.

— Как это "непонятно кто"? — удивилась Гинта. — Он вообще-то зверь, а я человек.

— Он необычный зверь, — задумчиво сказал Хамид. — Да и зверь ли?

— Ну уж я-то человек, — засмеялась Гинта. — В этом вряд ли кто-нибудь сомневается.

— Если бы ты не выросла у меня на глазах, я бы решил, что ты богиня, — признался юноша. — Одна из настоящих гинт. Мангалы ещё никогда не привязывались к людям.

Тинг навещал Гинту по несколько раз в тигм. И по-прежнему никого, кроме неё, к себе не подпускал. Впрочем, юный мангал вёл себя в гостях вполне благопристойно. Он не тронул в саду ни одной птицы и вообще не охотился возле замка, хотя любопытные занги появлялись здесь часто и даже пили из дворцовых фонтанов. Огромные сторожевые вунхи сворачивали в сторону, издали завидев бегущего по саду Тинга. Они не то чтобы боялись. Они словно повиновались какому-то безмолвному приказу. Его приказу. Он действительно умел внушать. Гинта читала по глазам Тинга все его желания и настроения. Или почти все. Иногда у неё возникало ощущение, что он понимает её даже лучше, чем она его. Может быть, мангалы действительно понимают человеческую речь и ловят мысли на расстоянии? Во всяком случае, Гинта заметила, что Тинг прибегал, когда ей было особенно тоскливо. Порой ей казалось: ещё немного — и она услышит его голос. Стоит только сломать какую-то незримую преграду. Во сне ей это иногда удавалось. Она слышала голоса. Множество голосов. Она разговаривала то с птицей, то с деревом, то с рекой. То с кем-то невидимым, затаившимся на дне маленького лесного озера, над которым качали белыми головами роскошные хаммели. Гинта раздвигала их и пыталась сквозь воду рассмотреть того, кто её звал. И видела только серебристо-голубые искры, мерцающие в таинственной глубине озера. Как будто там утонул кусочек звёздного неба. А потом одна звезда начинала расти, постепенно превращаясь в солнце. Впрочем, солнце и есть звезда. Голубовато-белая звезда, далеко не самая большая и яркая во вселенной.

— Наше солнце не центр всей Энны, — говорил старый Аххан. — Оно лишь центр нашего маленького мира. А таких миров миллионы.

По вечерам Гинта любила приходить к деду, и они подолгу беседовали в его покоях с огромным диуриновым камином, узоры на котором менялись почти каждый тигм. Именно здесь дед научил её зажигать диурин и даже показал, как перераспределять нигму между кристаллами этого чудесного камня. Были вечера, когда дед и внучка разговаривали только на танумане. Гинта начала изучать тайный язык позже других ольмов — ведь Аххан взял её в ученицы через пять тигмов после того, как набрал самую младшую группу, и Гинте следовало поскорее их догнать. Поэтому её обучение началось в комнате с камином.

Особенно хорошо запомнился первый урок. Гинта сидела на пушистом ковре, глядя на диуриновые узоры и цветы, загадочно мерцающие в полумраке комнаты, и слушала деда.

— Тануман — язык, которому когда-то боги научили первых людей. Многие его слова и корни есть в современном сантарийском и валлонском, но сам древний язык знают лишь избранные. Те, кто способен понимать не только значения слов, но и смысл звуков. Знающий тануман понимает и людей, и зверей. И даже богов, если тем угодно с ним пообщаться. Ведь по сути существует один язык, на котором говорят все, но по-разному. Каждый владеет им настолько, насколько ему позволяют его разум и особенности его телесного строения. Боги дали язык всем — людям, животным и даже растениям. Человек — самое сложное из созданий богов. У него самый развитый нум, да и гортань устроена более тонко и совершенно, чем у зверей, поэтому речь человека членораздельна. К тому же люди сами способны создавать. Они построили дома, сделали оружие, посуду, научились ваянию и живописи. Зажив самостоятельно, они создали свой язык — разумеется, на основе того, что им дали боги. Люди придумали много новых слов, но забыли первоначальный смысл древних корней, не говоря уже о значении звуков. Поэтому сейчас далеко не все понимают животных. И даже речь чужеземцев. Ведь не все же сразу поняли валлонов.

Дед сделал паузу. В комнате сгущались вечерние сумерки, и диуриновые узоры на камине, повинуясь воле нумада, вспыхнули и засветились ярче, бросая разноцветные блики на светлый ковёр и увешанные белламами1 стены. На двух больших белламах, которые украшали стену напротив камина, были изображены в полный рост минаттан Ранх и его жена Синтиола. Оба в роскошных праздничных одеяниях, преисполненные величия, юные и прекрасные, как боги. В полумраке они казались живыми. Вот-вот сойдут с полотен и заговорят. Отец бы, наверное, взял Гинту на руки и посадил к себе на колени. Мина часто сидит на коленях у своего отца. Она и не подозревает, как ей иногда завидует её подруга аттана, наследница Ингамарны и будущая хозяйка Радужного замка… А мать бы по вечерам пела ей песни. У неё, наверное, был самый красивый и нежный голос. Говорят, она была самой красивой женщиной Ингамарны. Гинта никогда такой не будет. Девочка вздохнула. Ну и ладно, что тут поделаешь… Зато она уже учится таннуму. Её анх опережает возраст. Может быть, когда-нибудь она станет самой мудрой женщиной Ингамарны.

В стенной нише между белламами стоял нафт — фигура из дерева лунд в три локтя высотой. Гинту всегда немного пугало загадочное узкое лицо с огромными, слегка раскосыми глазами. Радужные оболочки были сделаны из редкого тёмно-синего диурина и в полутьме казались совершенно чёрными. Временами они чуть-чуть светились, хотя их никто не зажигал. Дед говорил: это значит, что рядом кто-нибудь из предков. Чья-то нафф, летающая над землёй в промежутке между воплощениями. Гинта побаивалась нафтов, хоть и скрывала это — неприлично бояться своих родичей, которые даже после смерти охраняют тебя и твой дом. А ей и подавно не пристало пугаться таких вещей. Она ученица нумада. Таннум — знание для избранных, для тех, кто не боится переступать грань между мирами. Это очень зыбкая грань, и люди иногда нечаянно переступают её. Нумад делает это осознанно. И только тогда, когда надо. А иногда это просто необходимо. Даже если страшно. Даже если ты знаешь, что можешь не вернуться.

Над нишей с нафтом висел диуриновый светильник в серебряной оправе. В комнате было ещё три таких светильника. Сейчас они не горели. Если их все зажечь, станет совсем светло, но Гинте больше нравился полумрак. Она смотрела на диуриновые узоры камина и думала о том, что скоро его начнут топить. Он будет не только светить, но и греть.

— Значит, боги дали свой язык и людям, и животным… Но ведь звери совсем не произносят слов. Разве что птица ванг…