Вольдемар Балязин

Неофициальная история России

Ордынское иго и становление Руси

Первые 140 лет ордынского ига

От Юрия Долгорукого до Михаила Ярославича Хороброго

Само слово «город» или «град» означало в Древней Руси – «прочно огороженное, укрепленное место, военное поселение». В центре города строилась цитадель-детинец, с середины XIV века называемый Кремлем. Такой «детинец», превращавший село в город, и был заложен над Москвой-рекой, на одном из семи холмов – Боровицком, где стоял густой сосновый бор. Московский деревянный детинец-кремль начали строить в 1156 году и закончили (в первом варианте) примерно через два года.

Если о присутствии Юрия Долгорукого в начале строительства московского Кремля можно говорить с некоторой долей сомнения, то о его участии в окончании работ не может быть и речи, потому что достоверно известно, что он умер в Киеве 15 мая 1157 года, когда строительство было в самом разгаре. И вообще, когда мы говорим о первых десятилетиях в истории Москвы, следует иметь в виду, что о Москве в XII веке известий почти нет, а вот уже в XIII столетии летописи сообщают о ней все чаще.

В 1207 году здесь собираются войска Владимиро-Суздальских князей, чтобы пойти против князей черниговских. Во главе похода стоял сын Юрия Долгорукого – великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо. К нему на подмогу должны были прийти новгородцы и рязанские князья, но рязанцы изменили Всеволоду, напали на Москву и разгромили ее. В следующий раз Москва упоминается в летописи через пять лет, в связи с тем, что после смерти в 1212 году Всеволода Большое Гнездо в Москву на княжение приехал его сын – Владимир Всеволодович. Он княжил здесь всего около года, но именно тогда Москва стала центром хотя и маленького, но уже относительно самостоятельного княжества. Владимира сменил на московском княжении его племянник – Владимир Юрьевич, внук Всеволода Большое Гнездо.

В самом конце 1237 года Москва была взята штурмом и сожжена войском хана Батыя. Московский воевода Филипп Нянька был убит, а малолетний князь Владимир Юрьевич взят в плен. Москва вскоре полностью отстроилась, и уже через десять лет, в 1247 году, ею стал владеть новый князь, брат Александра Невского – Михаил Ярославич Хоробрый.

Даниил Александрович – родоначальник князей Московских

Четвертый сын Александра Невского – Даниил – родился в 1261 году. Он прожил сорок два года, когда на Руси постоянно шла борьба за первое место среди всех других княжеств между Москвою и Тверью. И московским князьям и тверским хотелось быть первыми.

Сначала и тех и других удерживал от борьбы друг с другом Александр Невский, но после его смерти 14 ноября 1263 года на Руси не оказалось человека, который смог бы продолжать дело Невского.

Когда Даниилу было пятнадцать лет, он стал князем Московским и по молодости лет сколько-нибудь заметной роли в политической борьбе на Руси не играл.

Впервые о Данииле заговорили в 1282 году, когда он вмешался в распрю между старшими братьями – Дмитрием и Андреем, выступив на стороне последнего. Распря эта растянулась на многие годы, пока, наконец, Андрей не оговорил Дмитрия перед могущественным темником Золотой Орды Ногаем, женатым на побочной дочери византийского императора Михаила VIII Палеолога – Евросинье.

По совету Ногая золотоордынский хан Тохта послал на Русь ордынские войска, которыми командовал его брат – хан Дюдень. Дюдень должен был поставить на Великое княжение во Владимир Андрея Александровича, союзника Даниила.

«Но сей предлог был только обманом, – пишет в „Истории государства Российского“ Н. М. Карамзин, – Муром, Суздаль, Владимир, Юрьев, Переславль, Углич, Коломна, Москва, Дмитров, Можайск и еще несколько других городов были ими взяты как неприятельские, люди пленены, жены и девицы обруганы. Духовенство, свободное от дани ханской, не спаслося от всеобщего бедствия: обнажая церкви, татары выломали даже медный пол собора Владимирского, называемый чудесным в летописях. В Переславле они не нашли ни одного человека: ибо граждане удалились заблаговременно с женами и детьми. Даниил Александрович Московский, брат и союзник Андреев, дружелюбно впустив татар в свой город, не мог защитить его от грабежа. Ужас царствовал повсюду. Одни леса дремучие, коими сия часть России тогда изобиловала, служили убежищем для земледельцев и граждан».

После опустошительного похода Дюденевой рати Даниил Александрович стал осваивать Московскую землю как предусмотрительный, дальновидный хозяин. Он построил в Москве церковь Спаса на Бору, основал Данилов и Богоявленский (1296 г.) монастыри. Но главное, за что «имя Даниила было в большом уважении у его потомков», то, что он стал родоначальником дома московских князей.

В 1301 году Даниил осуществил поход в Переяславль-Рязанский. Он разгромил войско Константина Романовича, пленил рязанского князя и присоединил к своим владениям город Коломну, важнейший стратегический пункт на месте впадения реки Москвы в Оку. В той малоизвестной русской истории битве сражалось немало ордынцев в дружине Константина Романовича, многие из них погибли в кровавой сече. Но повелители Орды спустили с рук столь дерзкое поведение младшему сыну Александра Невского, не придали значения самому факту крупного земельного приобретения московского князя в том походе.

Да, забот и дел у ханов Сарая и Каракорума в начале XIV века было немало. За всем не уследишь. К тому же чем неспокойней живут русские, тем надежнее и крепче положение Орды. Пусть русские князья дерутся между собой, пусть создают новые и упраздняют старые княжества – пусть так будет вечно! Ханы Сарая и Каракорума все равно землю Даниила Московского считали своей. Никто из них в первый год XIV столетия не догадывался о том, что усиление крохотного и незначительного княжества русских будет необратимо.

Слишком уверенные в своем благополучии, в своей силе, они не обратили внимания на еще одно знаменательное событие, произошедшее в 1301 году, – воскрешение обычая русских князей съезжаться для решения общих дел на съезд, в частности на Собор русских князей в городе Дмитрове.

На съезде князей в Дмитрове, правда, события развивались не так гладко, продолжилась все та же борьба за влияние. Здесь произошла размолвка между тверским князем Михаилом и Иваном Переяславским, внуком Александра Невского, еще резче обозначились противоречия между великим князем Андреем Александровичем и князем Михаилом. Все как обычно! Собрались, поговорили, высказали друг другу обиды и несогласия и разъехались врагами, так и не решив основных задач. Зачем же нужно было тратить время, средства, энергию, если всем было ясно, что съезд в Дмитрове не в состоянии примирить князей, не объединит Русь в борьбе против ордынцев? Странные русские люди! И ордынские ханы, узнав подробности событий в Дмитрове, были довольны: русским не дано договориться между собой.

Но кое-кто все же решил свои, пусть и не великие, задачи. Даниил, например, одержал на том съезде важную дипломатическую победу, установив теплые, родственные отношения с Иваном Переяславским. А тот уже в следующем году, перед своей кончиной, завещал московскому князю переславские земли. Академик В. О. Ключевский писал: «Московский князь – враг всякому великому князю, кто бы он ни был: казалось, самая почва Москвы питала в ее князьях неуважение к прежним понятиям и отношениям старшинства. Даниил долго и упорно боролся с великими князьями, собственными старшими братьями, с Дмитрием Переяславским, потом с Андреем Городецким. Но по смерти Дмитрия он сблизился с добрым и бездетным его сыном Иваном и так подружился, что Иван, умирая в 1302 году, отказал свой удел московскому своему соседу и младшему дяде помимо старших родичей…

Но враги старшинства, московские князья были гибкие и сообразительные дельцы».

Младший сын Александра Невского, получив в дар родовое гнездо своего отца, действовал решительно и напористо. Он приехал в Переяславль-Залесский, прогнал оттуда людей Андрея. Московское княжество за неполных два года резко расширилось.

В 1303 году князь Даниил Александрович умер и был похоронен в основанном им Свято-Даниловом монастыре, которому предстояла многовековая и славная история.

Юрий Данилович

Через год после кончины московского князя Даниила Александровича преставился и Великий князь Владимирский, его старший брат и союзник, Андрей Александрович, и в борьбу за великокняжеский владимирский престол вступили Михаил, князь Тверской – старейший в роде Рюриковичей, и его племянник, сын Даниила Александровича, князь Московский Юрий Данилович. Эта упорная, не на жизнь, а на смерть, схватка двух упрямых людей положила начало долгой борьбе за первенство среди русских княжеств, двух могучих молодых политических сил – двух юных городов: Твери и Москвы.

Тверского князя Михаила признали великим князем бояре Волжского Городца, где проживал и откуда долгие годы управлял страной Андрей Александрович. Предав земле усопшего, они явились в Тверь с поздравлениями. Михаила Александровича поддержал Новгород, жители которого надеялись, что великий князь поможет им сдержать натиск Владимиро-Суздальского княжества на север. Мудрый митрополит Максим поддержал тверитянина Михаила. Он клятвенно обещал Юрию «любые города в прибавок к его Московской области», лишь бы тот не затевал крупную ссору. Мощная опора была у Михаила в лице митрополита.

Но Юрия Даниловича это не смутило. Он смело предъявил противнику свои права на великокняжеский престол. Непонятно, на что он надеялся. Московское княжество, расширенное усилиями Даниила Александровича в первые годы XIV столетия, уступало в экономическом и политическом отношениях многим новым и старым княжествам. Но быть может, именно на это и рассчитывал Юрий Данилович, отправляясь в Орду в надежде вымолить у хана ярлык на великое княжение? Повелители Орды, слегка приподнимая слабого, сохраняли тем самым напряжение во взаимоотношениях русских князей.

Было это так или было иначе, но дерзость Юрия Московского, поехавшего в Орду за ярлыком, удивляет. Тверскому князю в ставке хана нужно было добиться того же результата, и он приказал своим людям перехватить соперника, задержать его. Юрий Данилович перехитрил ловцов, явился в Орду, но в тот год повезло все же Михаилу. Он получил ярлык на великое княжение и вернулся в Тверь с победой. Для Юрия Даниловича эта поездка в Орду была бесполезна. Он вернулся в Москву, уверенный в своем будущем. Князя Тверского он, естественно, признал великим князем, но покоряться ему и не думал, даже расширил Московское княжество за счет Можайского удела, и теперь вся Москва-река принадлежала Москве.

Михаил не стал долго терпеть независимый нрав Юрия. И в 1305 году тверской князь с крупным войском подступил к Москве. Но взять город тверитяне не смогли, вернулись домой.

В следующем году Юрий совершил поступок, который соотечественники его никак не могли одобрить: он повелел задушить рязанского князя Константина, плененного еще Даниилом Александровичем во время удачного похода на Рязань. Казнь пленника не дала никаких преимуществ московскому князю, так как сыну убитого, Ярославу, удалось получить у хана ярлык на Рязанское княжение. Ханы любили поддерживать слабых.

В 1313 году великий князь Михаил Александрович уехал в Орду и пробыл там долгих два года. Его отсутствием воспользовались шведы. В 1314 году они с боем взяли Ладогу, ограбили ее и предали огню, затем ворвались с помощью карелов в крепость Кексгольм (ныне город Приозерск в Ленинградской области, на берегу Ладожского озера). Новгородцы под руководством наместников Михаила выдворили налетчиков со своей земли, но обиделись на великого князя, который, по их мнению, совсем забыл о делах отечества, не встретил с дружиной шведов на подступах к Ладоге. Михаил конечно же не был виноват в бедах новгородцев, не по доброй воле он два года провел в Орде. Но кто будет слушать доводы подобного рода на пепелище?

Обострением отношений между великим князем и новгородцами тут же воспользовался Юрий Данилович. Он послал в Новгород князя Федора Ржевского, который арестовал людей Михаила. Горожане выбрали посланца московского князя своим начальником, собрали войско и осенью отправились в поход на Тверь мстить. Сын великого князя Дмитрий встретил новгородцев на берегах Волги, уже покрытой тонким слоем льда. Переправляться через Волгу тверитяне не рискнули и предпочли заключить мир. Юрий Данилович воссел на новгородском престоле.

Великий князь Михаил пожаловался на московского князя хану, тот потребовал слишком энергичного политика в Орду и оставил его там на целых три года. Великий князь за это время сумел справиться с крупным войском новгородцев в битве близ Торжка 10 февраля 1316 года и заключить с ними выгодный для себя договор. Жители Новгорода не преминули отправить в Орду послов с жалобой на Михаила. Узнав об этом, он приказал послов поймать, а сам собрал войско и двинул его на Новгород.

Но ему не повезло на этот раз. Новгородцы подготовились к войне основательно: укрепили стены крепости, призвали на помощь многочисленных союзников, собрались на шумное вече и решили стоять насмерть. Михаил испугался, драться с огромным войском защитников города не рискнул, повернул рать назад, в Тверь. Но вот незадача – заблудился, привел войско в болотистые дремучие леса. Коварна русская природа, не раз учила она людей, наказывала за непочтение к ней. Войско Михаила оказалось в родных лесах в ловушке – что может быть нелепей и нравоучительней? Потеряв конницу, обозы, побросав оружие, горстка самых сильных людей вернулась в Тверь.

Беды великого князя, однако, на этом не закончились. Из Орды приехал Юрий, да не один, а с женой – сестрой юного хана Узбека, Кончакой, получившей в крещении имя Агафия, и с сильным войском ордынцев, и с монгольским князем Кавгадыем.

Михаил не стал больше испытывать судьбу и отправил послов к Юрию. Те объявили в Москве, что князь Тверской признает Юрия Даниловича великим князем и желает только одного – мирно княжить в Твери.

Юрий же, понимая, что победа эта зыбкая и все может вновь измениться, решил окончательно обезопасить свое положение – и пошел на Тверь. Он был уверен в победе.

Михаил действительно не смог быстро восстановить свою дружину после трагического похода на Новгород, но бой надо было принимать. В сорока верстах от Твери, близ селения Бартенево, войско Юрия и Кавгадыя 22 декабря 1318 года вступило в сражение с тверитянами, возглавлял которых Михаил. В том неравном сражении он бился так отчаянно и смело, будто искал смерти, будто жизнь была ему не в радость. Он бросался на самые опасные участки битвы, отражал с горсткой воинов атаки превосходящих сил неприятеля, и в результате постепенно инициатива ведения боя перешла к тверитянам.

Воины Юрия, пораженные удачливостью вездесущего Михаила, подались назад. Сначала чуть-чуть отступили, на полшага всего. И если бы в тот миг какая-нибудь стрела сразила Михаила, то эти полшага ничего бы не изменили, москвичи победили бы в том бою. Но тверской князь носился по полю боя как заколдованный: стрелы, копья и мечи не достигали его мужественного сердца. И рать Юрия и Кавгадыя не выдержала, побежала от врага сломя голову.

Тверитяне взяли в плен Кавгадыя, захватили огромный обоз, жену Юрия, Агафию. Так уверен был Юрий перед походом в победе, что даже юную жену взял с собой. Постыдное бегство, поучительная история. Позабыв все на свете, он бежал в Торжок, а оттуда – в Новгород. Жители города встретили бывшего защитника своего хорошо, помощь военную обещали, послали к Михаилу людей с требованием «сделать все угодное Юрию».

Победитель, побаиваясь гнева хана Узбека и не желая осложнений с новгородцами, пошел на уступки. Он отпустил из плена Кавгадыя, но, на беду, Агафия по неизвестным причинам скончалась в Твери. Ордынский князь и московский князь пожаловались хану на тверского князя, который «не давал царевой дани, бился против царского посла и уморил княгиню жену Юриеву». Серьезные обвинения. Узбек, суровый человек, вызвал в ставку жалобщиков. Те быстро явились в Сарай. Хан призвал к себе и Михаила. Зная крутой нрав Узбека, тот отослал к повелителю Орды своего двенадцатилетнего сына Константина.

Но Узбек потребовал к себе самого князя. Михаил понял, что дела его плохи, и стал собираться в далекий путь. Получив благословение епископа, простившись с близкими, с родной Тверью, он отбыл в Сарай. До берегов Нерли его сопровождала верная жена Анна. Здесь они простились. Здесь же тверской князь исповедался своему духовнику: «Я всегда любил отечество, но не мог прекратить наших злобных междоусобий; по крайней мере, буду доволен, если хотя бы смерть моя успокоит его». Жене своей он горестных слов не говорил, улыбался ей, обещал привезти из Орды подарки. Анна верила ему. Но от хана она ждала любых козней и потому провожала мужа в большой печали.

Во Владимире сыновья его, Дмитрий и Александр, пытались убедить отца не ездить к хану, но решение его было твердо: «Если я ослушаюсь хана, то он приведет войско на Тверь, и много наших соотечественников погибнет. Лучше я один умру».

Он приехал в Орду. Через шесть недель Узбек устроил в огромном шатре суд над ним. Юрий и Кавгадый подготовились к делу основательно, но Михаил до поры до времени отметал все обвинения. Однако тверскому князю не удалось убедить Узбека в своей невиновности. Его заковали в цепи, на шею положили тяжелую колоду, но казнить сразу не стали: то ли поленились, то ли хан хотел потянуть время, помучить пленника, да и Юрия Даниловича подержать в неизвестности.

Как обычно, по осени Узбек готовился к походу за Терек на ловлю зверей. Любил он эту забаву. На месяц, а то и больше бросал он дела, созывал воинов, вождей, князей, бояр, послов, жен, детей и с большим обозом уходил на юг, в Персию. Там было раздолье для ловких людей!

Юрий Данилович боялся, как бы охота не изменила настроение хана, как бы тот не отменил приговор, не простил Михаила. Бывало такое в Орде, и нередко. Ко всему прочему, князь московский знал о том, что жена повелителя Орды и многие знатные ордынцы хорошо относятся к пленнику и некоторые из этих покровителей, а жена особенно, имели большое влияние на хана. Нельзя было пускать дело на волю судьбы: Михаил, если бы он остался в живых, не простил бы Юрию судилища.

Войско Узбека с большим обозом расположилось на перекрестке торговых дорог. В стане ордынцев открылся торг. Веселое дело – большой базар. Но только не для приговоренного к смерти, вынужденного стоять с колодой на шее на самом солнцепеке на виду у снующего туда-сюда люда.

Юрий и Кавгадый подошли к Михаилу. Ордынский князь облегчил колоду, сказал: «У нашего царя такой обычай: если он рассердится на кого-нибудь, хоть и на племянника, то приказывает надеть на него колоду. А как пройдет гнев, так и почести вернет и наградит. У нас хан добрый. Он и с тобой так поступит. Не волнуйся, жди!»

Кто его просил говорить эти слова, для кого он сказал их – для Михаила или для Юрия? Зачем он сказал это? Чтобы вселить в душу несчастного надежду? А может быть, для того, чтобы поторопить Юрия? После этого эпизода Кавгадый, хитрая бестия, стал проявлять заботу о Михаиле. Юрию такое отношение союзника к своему врагу не понравилось, и он при каждом удобном случае говорил Узбеку, что пора бы разделаться с пленным губителем невинной Кончаки – Агафий. Хан хитро отмалчивался. Молчание – знак согласия. Но не приказ. Разница большая, потому Юрий нервничал еще больше. Ждал. Двадцать шесть дней ждал. И наконец дождался! Узбек утвердил приговор. И тут же, боясь, как бы хан не передумал, враги князя Тверского послали в шатер пленника убийц. Те быстро исполнили приказ.

Узнав о гибели Михаила, Юрий и Кавгадый пришли к месту казни. Ордынский князь был спокоен. В этом деле он себя не запятнал, не нажил себе врагов. Русский князь взволнованно смотрел на казненного врага и не чувствовал себя счастливым победителем. Кавгадый пренебрежительно ухмыльнулся: «Это же твой старший родственник, дядя! Разве можно оставлять труп на поругание?!»

Юрий молча снес обидные слова. Слуга накрыл погибшего одеждой.

В этот миг русский князь увидел стоявшего в шатре Константина. Хрупкий отрок зло смотрел на него. В лице юноши, в глазах, во всей мальчишеской еще фигуре князь увидел гнев, вызов, нескрываемую жажду мести.

Тело тверского князя везли на родину люди Юрия Даниловича. Он запретил им ставить гроб в церквях, приказал ставить гроб в хлевах. Похоронили Михаила в Спасском монастыре.

Получив наконец ярлык на Великое княжение Владимирское, Юрий вернулся в Москву. Анна, вдова князя Тверского, просила у него разрешения на погребение мужа в Твери. Не остывший еще от борьбы со своим сильным противником, Юрий согласился не сразу. Сыновьям Михаила пришлось и с этим стерпеться. Старший, Дмитрий, даже заключил в 1321 году мир со своим врагом.

В 1322 году в Новгороде умер брат Юрия, Афанасий, и великий князь из Москвы переехал в этот город. А в Москве стал княжить Иван Данилович. Причины смены места жительства великого князя неизвестны. «Юрий любил Новгород, и новгородцы любили Юрия… За всю историю Великого Новгорода не было ни одного великого князя, за исключением Юрия Даниловича, с которым бы новгородцы находились в дружелюбной и искренней связи», – писал историк Н. И. Костомаров. Здесь он был удачлив и как правитель, и как воитель, и как дипломат. Он успешно воевал против шведов, основал город Орешек (Шлиссельбург), укрепив тем самым западные границы княжества, заключил со шведским королем выгодный для новгородцев мир, воевал с литовцами, ходил в поход на Устюг, захватил его, заключил – опять же очень выгодный для новгородцев – мир с его жителями. Напряженными и счастливыми можно назвать эти последние два года жизни князя в Новгороде. В такие счастливые времена люди, даже мудрые и опытные, забывают о плохом, о былом. Может быть, и Юрий Данилович надеялся на то, что все невзгоды и беды, отпущенные на его век, он пережил. Но нет, оказывается, не все. В 1324 году его призвал к себе хан Узбек.

Это известие никогда не радовало русских князей. Юрия Даниловича оно застало в Устюге. Князь простился с новгородскими воинами навсегда, и ратники отправились в Новгород, а Юрий Данилович доехал до Камы и по ней, а потом по Волге поплыл в Орду, в Сарай.

Он знал причину вызова – Дмитрий Михайлович (Дмитрий Грозные Очи) обвинял его в утаивании тверских денег от татарского посла. Оправдаться перед Узбеком можно было. Но все время в пути не покидала князя тревога. Юрий Данилович прибыл в Сарай, дождался разрешения хана, явился к нему в шатер, преклонил колена.

Узбек не успел сказать ни слова, как вдруг Юрий услышал резкий быстрый шаг, напористый, как степной ветер в зимнюю непогодь. Русский князь бросил опасливый взгляд вправо, увидел злобные глаза Дмитрия Грозные Очи, уже радующегося победе, и даже не привстал с колен, не успел.

Молниеносным выпадом старший сын Михаила Ярославича вонзил тяжелый меч в его грудь. Придавил князя к земле. Но не достиг Дмитрий цели, не возвысилась Тверь после убийства Юрия. Напротив – оказал он невольно большую услугу московским князьям: хан Орды не одобрил самосуд в своем шатре, следствием этого неодобрения стало покровительство хана брату убитого – Ивану Даниловичу. А при нем усилил свое влияние на Москве митрополит всея Руси Петр. Эти два человека имели много общего во взглядах на будущее Русской земли.

Митрополит Петр

Перейдем вновь к сюжетам, посвященным истории Русской православной церкви. В этой книге вы уже встречались с некоторыми вопросами становления и развития Киевской митрополии, с той ролью, которую играла церковь в развитии культуры и просвещения, приобщая свою паству к общечеловеческим ценностям. Об этом шла речь в разделах, посвященных Киевской Руси. Однако после 1240 года, когда Киев пал и во время штурма рухнула сожженная захватчиками Десятинная церковь, Киевская митрополия пришла в упадок, который продолжался на протяжении всего XIII столетия.

В 1299 году митрополит всея Руси Максим покинул Киев и со всем клиром прибыл во Владимир, который до середины XIV столетия был административным, культурным и религиозным центром Северо-Восточной Руси. «Матерь городов русских», город Киев надолго потерял свое влияние даже в княжествах Поднепровья.

В 1305 году митрополит скончался. Похоронили его во Владимире, в Успенском соборе. Митрополит в те века был высшим саном в церковной иерархии и власть имел немалую, да и авторитет православной церкви был уже очень высоким, поэтому на место митрополита было достаточно претендентов. Каждый из них имел свой взгляд на роль церкви в светской жизни и на политику князей, как, впрочем, имели свой взгляд на роль церкви в политике и князья, поддерживающие претендентов. Но вот чего у князей не было, так это стратегического политического мышления, а церковь имела его всегда. Высший сан на Руси назывался «митрополит всея Руси». Это «всея» указывало на стратегическую задачу церкви – объединение всего русского мира.

Но среди претендентов встречались люди разные, попадались и подверженные чрезмерно светским суетным влияниям.

В 1305 году игумен Геронтий при поддержке Тверского князя Михаила Ярославича завладел незаконно, по мнению некоторых ученых, митрополичьей кафедрой и отправился в Царьград (Константинополь), чтобы получить там официальное признание патриарха православной церкви Афанасия. В столицу Византийской империи поехал и ратский игумен Петр, посланный галицким князем Юрием Львовичем, который мечтал создать в своих владениях Галицко-Волынскую митрополию и тем самым обособиться от Руси. Князь Галицкий очень надеялся на игумена Петра, прославившегося своим ревностным отношением к пастырским обязанностям. Не знал Юрий Львович, что сама мысль дробить Русскую землю претила натуре ратского игумена, что мысли и идеи у него были совсем другие: Петр мечтал о единении страны.

На первом этапе пути – до Черного моря – Геронтий заметно опередил своего конкурента. Но вмешалась сама природа, море вдруг всколыхнуло крутую волну на маршруте следования корабля, на палубе которого находился посланник князя Тверского. Судно же с игуменом Петром пролетело на быстрой волне в Константинополь без заминки.

Император Византии и патриарх Афанасий приняли гостя очень хорошо. После беседы с ним они поняли, что слухи об этом служителе церкви были верны – Петра не зря уважали и ценили церковнослужители. Патриарх Афанасий рукоположил Петра в сан митрополита Киевского и всея Руси, и тот в прекрасном расположении духа отбыл на родину.

В Киеве, однако, митрополит находился недолго. Он понимал, что важнейшие для страны события будут теперь проходить в другом месте, а значит, и он должен быть там.

Вскоре Петр приехал во Владимир. Но и здесь он не успокоился, будто чувствовала его душа, что и Владимир, в те времена уже большой стольный град, в скором времени уступит первенство другим городам.

Хотя духовенство Северо-Восточной Руси «единогласно благословило его высокую добродетель», некоторые игумены и епископы попытались очернить митрополита в глазах византийского начальства. Они сочинили на Петра грязный донос и, видно, переусердствовали. Патриарх Афанасий прочитал донос тверского епископа, приходившегося сыном литовскому князю Герденю, и был потрясен злобным духом письма. Он тут же послал в Восточную Европу известного канониста с заданием самым тщательным образом разобраться во всех пунктах предъявленного обвинения.

В 1311 году в Переяславле-Залесском состоялся Собор князей. Сюда приехали священнослужители, князья и бояре из Твери, Ростова, Владимира и других городов, а также посол константинопольского патриарха. На соборе присутствовал Иван Данилович Калита, который княжил в это время в Переяславле-Залесском. Он, единственный из собравшихся, безоговорочно поддержал Петра, и эта активная позиция напористого молодого князя сыграла не последнюю роль в судьбе незаслуженно обвиненного митрополита Киевского и всея Руси. Византийский канонист хотя и испытывал на съезде мощное давление со стороны противников Петра, особенно со стороны тверских князей, но благодаря поддержке Петра Иваном Даниловичем сумел разобраться во всем.

Собор полностью оправдал митрополита всея Руси, снял с него все обвинения. А встреча в Переяславле-Залесском, родном городе Александра Невского, двух выдающихся людей – митрополита Петра и князя Ивана Даниловича – сыграла немалую роль в истории Москвы.

Новый высший сановник Русской православной церкви был человеколюбив и незлопамятен, а когда затрагивались его личные интересы, отличался поразительной беззащитностью, как то было в случае с оклеветавшим его тверским епископом. Он не обвинил ни в чем клеветника, а лишь сказал ему: «Мир тебе! Отныне остерегайся лжи…» Но когда дело касалось преступлений против церкви, Петр являл собой яркий пример непреклонности и строгости. Он мог снять епископский сан с преступившего законы и предать его анафеме. Но к мирянам был снисходителен, противостоял, как мог, неугасающей распре, тушил пожар вражды между московскими и тверскими князьями.

В 1313 году Петр ездил вместе с Михаилом, тверским князем, в Орду, привез оттуда для Русской церкви очень важную льготную грамоту, которая подтверждала уже установленные ранее выгоды для церковнослужителей. В этой грамоте, в частности, говорилось: «Узбеково слово ко всем князьям великим, средним и нижним, воеводам, книжникам, баскакам, писцам… во всех улусах и странах, где Бога бессмертного силою наша власть держит и слово наше владеет. Да никто не обидит в Руси церковь соборную, Петра-митрополита и людей его, архимандритов, игуменов и проч. Их грады, волости, села, земли, ловли, борти, луга, леса, винограды, сады, мельницы, хутора свободны от всякой дани и пошлины: ибо все то есть Божие; ибо сии люди молитвою своею блюдут нас и наше воинство укрепляют. Да будут они подсудны единому митрополиту, согласно с древним законом их и грамотами прежних царей ордынских… Кто возьмет чтонибудь у духовных, заплатит втрое. Кто дерзнет порицать веру русскую, кто обидит церковь, монастырь, часовню, да умрет!…»

Из этой грамоты видно, как важно было для возвышения власти какого-то отдельного княжества и князя над другими единство и единомыслие светской и религиозной властей.

Роль Петра в развитии Русского государства на этом не ограничилась. Он жил во Владимире. Но по долгу службы и по неспокойному характеру в своей резиденции митрополит всея Руси долго не сидел, много путешествовал по стране. Поставленные им перед самим собой задачи вынуждали его вести неспокойную жизнь «бродячего митрополита». Часто ездил он по удельным княжествам, встречался со священнослужителями, подолгу разговаривал с ними, стараясь убедить всех в необходимости единения Руси.

Уже в первые годы своей деятельности первосвященник Петр старался поставить Москву даже выше Владимира. «Он лишил Владимир значения церковной столицы всея Руси. Формального и торжественного переноса Всероссийской кафедры в Москву не было; а просто во время частых своих объездов русских областей все реже приезжал во Владимир, все долее гостил в Москве», – писал историк В. В. Назаревский.

Перенос в Москву митрополичьей кафедры чуть позже осуществит Иван Калита, но основу этому заложил митрополит Петр.

Иван Данилович Калита

Год рождения второго сына Даниила Александровича неизвестен. Но уже на Соборе князей в Переяславле-Залесском, который упоминался в очерке о митрополите Петре, Иван Данилович предстает перед князьями и священнослужителями как опытный политик, способный отстаивать свои убеждения и интересы единомышленников.

В 1322 году переяславский князь совершил поездку в Орду. Вернулся он от хана Узбека с ордынским войском, возглавляемым послом хана, Ахмылом, которому хан поставил задачу навести порядок в Великом княжестве Владимирском. Ахмыл разграбил Ярославль и с добычей вернулся к Узбеку.

В августе 1325 года митрополит всея Руси Петр и брат великого князя – Иван Данилович – заложили в Москве первую каменную церковь Успения Богородицы (Успенский собор). По замыслу князя и митрополита, храм должен был стать главной святыней города. «Близ места, на котором должен был стоять жертвенник, Петр собственноручно устроил себе гроб. „Бог благословит тебя, – говорил он Ивану Даниловичу, – и поставит выше всех других князей, и распространит город этот паче всех других городов; и будет род твой обладать местом сим вовеки; и руки его взыдут на плещи врагов ваших; и будут жить в нем святители, и кости мои здесь положены будут“», – писал Н. М. Карамзин.

В том же году в Орде от руки Дмитрия Грозные Очи погиб старший брат Ивана, великий князь Юрий Данилович. Похоронили его в Москве с подобающими почестями и невиданной роскошью.

Узбек осудил поступок Дмитрия Грозные Очи, и 15 сентября 1326 года убийца Юрия Даниловича был казнен. Но ярлык на великое княжение хан выдал не Ивану Даниловичу, а брату казненного Александру. Этот шаг Узбека не способствовал примирению Москвы с Тверью. Впрочем, что хан ни сделай, даже выдай он великокняжеский ярлык Ивану Даниловичу, междуусобица на Руси не затихла бы – не время.

Ордынским повелителям очень выгодно было поддерживать пожар междуусобицы, но они его не раздували до гибельной силы, чтобы не иссяк источник поступления дани. Но не ханы Сарая и Каракорума были первопричиной этого страшного зла, обессилившего Русь. Ордынцы лишь умело использовали в своих интересах по сути объективный, но очень длительный и мучительный процесс вызревания в недрах системы государственного правления, существовавшей со времен Рюрика, нового способа правления. От каждого московского князя зависело, как далеко в период его княжения продвинется Русь в создании централизованного государства. Завершится этот процесс на рубеже XV-XVI веков. Москва к тому времени усилится настолько, что даже недоброжелатели ее не смогут представить себе иного города в качестве столицы крепнувшей державы. Однако следует помнить, что Калита был только одним из удельных князей, а Великим князем Владимирским был давнишний недруг Москвы, в прошлом удельный князь Тверской Александр Михайлович.

Первый год он правил спокойно и успешно, о чем свидетельствует договорная грамота новгородцев, написанная в начале 1327 года. В ней вольнолюбивые горожане признавали Александра законным правителем, делали ему целый ряд уступок. Такое отношение к сыну Михаила, с которым новгородцы, мягко говоря, не нашли общего языка, говорит прежде всего об авторитете и о немалых потенциальных возможностях Великого князя как руководителя государственного масштаба. Впрочем, ситуация на Руси оказалась такой сложной и напряженной, что и Александр в ней растерялся. Иначе не объяснить случившееся с ним.

В 1327 году в Тверь с небольшим отрядом прибыл посол хана Шевкал, родственник Узбека, сын печально известного на Руси Дюденя. Целью всех подобных визитов была дань. Александр знал это, но до него дошли слухи, что ордынцы хотят его убить, а жителей Твери насильно обратить в мусульманскую веру, которую Сарай принял в 1312 году. Видимо руководствуясь поговоркой: «Дыма без огня не бывает», Александр стал собирать верных людей вокруг себя, рассказывал им, естественно сгущая краски, о планах коварного врага: «Ордынцы убили моего отца и брата, они хотят уничтожить весь наш род и обратить жителей в свою веру» – так, по-видимому, звучали его речи. И люди верили ему, верили на беду свою.

Великий князь, чувствуя поддержку народа, совсем распалился, не потрудился думать, взвешивать все «за» и «против». Ну зачем, спрашивается, ордынцам, известным к тому же своей веротерпимостью, убивать Александра в его собственном городе Твери? Да тверитяне наверняка растерзали бы Шевкала и его воинов. Недооценил князь Узбека, не было у него мудрости и сдержанности Калиты, который «особенно умел ладить с ханом, часто ездил в Орду, приобрел особенное расположение и доверие Узбека и оградил свою московскую землю от вторжения татарских послов…» – писал Н. И. Костомаров. Александр говорил народу страстные гневные слова, люди, как трава в августовской степи, возгорались, требовали от князя решительных действий. «Дай нам оружие! – кричали они, зверея. – Мы накажем их!»

15 августа вооруженная толпа подступила к дворцу Михаила, где находились ордынцы. Было раннее утро. Ордынцы, пробужденные диким криком, выбежали на улицу, и начался неравный бой. Александр уже не контролировал действия толпы, да и свои собственные тоже. Воины Шевкала продержались в открытом бою весь день, но когда дело пошло к вечеру, они, уставшие, отступили во дворец Михаила. Александр приказал поджечь его. Посол хана и его люди сгорели заживо. Толпа на этом не остановилась. На следующий день убили всех ордынцев, даже купцов, никогда в жизни не бравших в руки оружие.

Узбек был человеком неглупым, решительным и суровым. Узнав о трагедии в Твери, он повел дело очень мудро: призвал к себе Ивана Даниловича, дал пятьдесят тысяч человек и, пообещав в случае успеха боевой операции выдать ему ярлык на великое княжение, отправил на Тверь. Пять опытных темников Узбека возглавляли войско, к которому вскоре присоединились суздальцы.

Ордынское войско, подкрепленное суздальцами и москвичами, захватило Тверь, Кашин, Торжок. Кровь людей, огонь пожарищ, богатая добыча – темники на радостях чуть было не двинулись на Новгород. Но новгородцам удалось откупиться. Как объевшийся удав, ордынское войрко потянулось на юг, к теплу. Хан Узбек был доволен и выдал, как обещал, Ивану Даниловичу «самую милостивую грамоту на великое княжение», а кроме этого, еще и разрешение единолично собирать ханскую дань со всех русских княжеств. И распорядился невиданными доселе полномочиями, которыми князь Московский, а после 1328 года Великий князь Владимирский Иван Данилович пользовался по-хозяйски, мудро, как человек государственный.

Всю свою жизнь Иван Данилович носил на поясе мешок для денег (калиту), как бы показывая всем суть своей политики, внутренней и внешней. Все деньги, которые добывал великий князь, собирая с Русской земли ордынскую дань, он пускал на развитие и укрепление Московского княжества.

Всякий праздничный день – а было их по церковному календарю немало – Калита набивал монетами мешок для денег и отправлялся в город. Перед этим он молился. Очень набожным человеком был Иван, влюбленный в деньги, вынужденный покарать сородича за бунт против ненавистных ему ордынцев. Как всякий набожный человек, мечтал Калита о рае. А в раю, как хорошо известно, есть место только для добрых людей. Иван Калита совсем уж добрым не был, но в рай попасть хотел, и поэтому выходил он с большим мешком за поясом, быстро добрел лицом, а со всех концов Москвы устремлялись к нему люди, просили: «Дай на пропитание! Господь тебя не обидит!» – робко протягивая руки.

Великий князь доставал из мешка монеты, щедро одаривал просящих. Однажды нищий, получив от Калиты подаяние, подошел к нему вновь. Иван Данилович подал ему еще монету, но нищий в третий раз попросил подаяние. Великий князь удивился, подал упрямому нищему еще одну монету и, как гласит предание XIV века, недовольно сказал: «На, возьми. Несытые зенки». Нищий спокойно ответил: «Сам ты несытые зенки. И здесь царствуешь, и на том свете царствовать хочешь!»

А жизнь непрерывно ставила перед ним все более сложные задачи. Борьба с Тверью за главенство среди русских княжеств пока не закончилась. Это стало ясно уже в 1328 году, когда Иван Данилович с тверским князем Константином явились пред Узбеком. Хан принял Калиту хорошо. Но и Константина Михайловича не отверг, выдал ему ярлык на княжение Тверское. Кроме того, уже прощаясь с гостями, Узбек потребовал от обоих доставить в Орду князя Александра, прятавшегося в Пскове.

Чтобы выполнить приказ хана, Иван Данилович собрал большое войско, в которое вошли дружины многих русских князей, в том числе и братьев опального Александра, затем прибыл вместе с митрополитом в Новгород, а оттуда пошел медленно ко Пскову, надеясь, что жители этого города не решатся давать сражение огромной рати Калиты и выдадут ему без боя князя Александра. У псковичей, однако, дольше, чем у других, были в ходу прежние, незамутненные представления о чести, их не напугала сила противника, они не предали человека, обратившегося к ним за помощью.

Новгородский владыка архиепископ Моисей долго уговаривал Александра добровольно уехать в Орду на суд хана, «не давать христиан на погибель поганым». Князь чуть было не согласился с новгородским владыкой, «но псковичи удержали его и говорили: „Не иди, господине, в Орду; что бы с тобой ни было, заодно умрем с тобою!“» – писал Н. И. Костомаров.

Тогда Иван решил использовать новое для Руси средство воздействия и уговорил митрополита наложить проклятие на Александра и на всех жителей Пскова, если они не покорятся. Угроза отлучения от церкви подействовала на горожан, хотя решиться на предательство сами они так и не смогли. Помог им в трудном деле на этот раз сам князь Александр. Он поручил псковичам свою молодую жену и уехал, освободив горожан от данной ему клятвы, в Литву, где eгo по-дружески принял Великий князь Литовский Гедимин. Конфликт разрешился. Проклятие с Пскова было снято. Тверское княжество, разоренное ордынско-русским войском, быстро восстановило свою мощь, а проблема его взаимоотношений с Москвою так и не была разрешена.

Через полтора года после этих событий Александр вернулся в Псков. Жители города признали его на вече своим князем, объявили Псковскую республику независимой от Новгорода, но власть Великого князя над собой псковичи все же признали.

Иван Данилович и впредь старался избегать военных столкновений со своими соотечественниками, но политику централизации власти проводил жестко и не останавливался ни перед чем в достижении цели. Ему давно было известно, что новгородцы, торгуя с народами Зауралья, получают от них много серебра. Несколько раз он пытался повлиять на купцов Великого Новгорода, вынудить их платить в казну Великого князя долю с выгодной торговли. Купцы отказывались платить «серебряные деньги».

В 1333 году терпению Калиты пришел конец. Он собрал дружины князей низовских и рязанских и вторгся в пределы Новгородской земли. Поход был чисто грабительский, показательный. Войско Ивана Даниловича взяло Бежецк и Торжок, принялось опустошать окрестности этих городов. Ущерб Новгородской земле причинен был немалый, но справиться с сильной армией Великого князя, поддерживаемого к тому же ханом Узбеком, новгородцам было трудно. Все попытки уладить дело миром – откупом, переговорами – успеха не имели. Калита отклонил предложения испугавшихся новгородцев, забрал все награбленное и демонстративно отвел войско домой. Затем он явился в Орду с очередной порцией дани и богатых даров хану, жене его, вельможам.

Но многим соотечественникам не нравилась такая политика. После отъезда Ивана Даниловича новгородцы примирились с псковичами и князем Александром Михайловичем, что резко изменило соотношение сил. (Не надо забывать, что Александра поддерживал великий князь литовцев Гедимин – опытный и очень авторитетный политик.) Калита эти перемены учел и, вернувшись из Орды, примирился с новгородцами. Те, в свою очередь, тоже пошли на уступки, порвали отношения с Псковом, обещали Великому князю выделить войско для похода на отколовшуюся республику. Этот поход, однако, не состоялся, потому что Иван Данилович, обуреваемый желанием получить серебро Зауралья в казну, нарушил договор с новгородцами и отправил войско за Урал. Поход прошел неудачно. Изнуренные зимними дорогами, воины не смогли дать решительное сражение богатому сопернику и вернулись домой ни с чем. Случилось это в 1337 году.

Буквально через несколько месяцев отправился в Орду Александр Михайлович, самый непримиримый враг Ивана Калиты. Несчастья собственные и скитания по чужим уделам накалили тверского князя. Перед этой опасной поездкой он провел, если так можно сказать, тщательную дипломатическую подготовку и получил благословение митрополита всея Руси Феогноста. По прибытии в Орду Александр был немедленно приглашен в шатер хана. Суровому Узбеку понравился прямой, открытый человек. Повелитель Орды, выслушав смелую, но уважительную и краткую речь гостя, сказал, что князь Александр смиренною мудростью освобождает себя от казни.

И возвратился Александр в Тверь тверским князем.

Противостояние не мешало Ивану Калите созидать Московское княжество. Более того, именно во время его правления началось переустройство Москвы, она превращалась в великокняжеский город. По совету митрополита Петра князь расширил и укрепил на Боровицком холме Кремль. В летописи 1331 года говорится о пожаре 3 марта: «Бысть пожар – погоре город Кремник на Москве». После второго, зафиксированного летописными источниками, пожара, 3 июня 1337 года, началось строительство нового города. Тогда же были сооружены стены Кремля из дуба.

Около 1330 года в Кремле была построена каменная церковь Иоанна Лествичника, на том месте, где теперь стоит колокольня Ивана Великого. Тогда же на Боровицком холме построили каменную церковь Спаса-Преображения, ставшую усыпальницей московских княгинь, а через три года возвели неподалеку каменную же церковь Михаила Архангела, в которой хоронили московских князей.

В 1337 году «у Лубянки бысть возведен каменный храм Иоанна Предтечи».

В 1339 году Иван Калита, человек уже немолодой, вновь отправляется в Орду к Узбеку. Это был его последний шанс победить тверского князя. Великий князь взял с собою старших сыновей, Симеона и Ивана. Хан принял его милостиво. После этого Узбек велел вызвать к нему Михаила Александровича Тверского. Князь приехал в Орду и был там убит. На следующий год Иван Калита организовал поход на Смоленск, в который сам не пошел.

Через некоторое время внезапная болезнь уложила Ивана Даниловича в постель, и 31 марта 1341 года он, приняв схиму, умер. Похоронили его на следующий день в построенной им церкви Архангела Михаила.

По завещанию, оставленному Иваном Даниловичем, Московское княжество в целом делилось между членами княжеской семьи, каждый из которых получал в нем свой удел. Столица княжества рассматривалась как общее владение всех потомков Калиты. Это общее владение находило выражение в «сместном», то есть совместном, управлении Москвой членами Московского княжеского дома.

Калита завещал Москву трем своим сыновьям – Симеону, Ивану и Андрею, которые договорились совместно владеть городом. Управляли же ею – тысяцкий, наместник Великого князя, и наместники от князей – совладельцев.

«Третное» владение Москвой установилось с 1340 года и продолжалось почти до конца XV века.

Иван Калита оставил свой трон старшему сыну Симеону, прозванному Гордый.

О нем-то и пойдет речь в следующем очерке.

Симеон Гордый

Имя Симеон, записанное в Святцах, по официальному, церковно-славянскому, календарю в обиходе звучало как Семен, подобно тому как Иоанна звали Иваном, Матфея – Матвеем, Сергия – Сергеем и т. п. Так и мы станем в этом очерке называть нашего следующего героя – Семеном Ивановичем.

Когда скончался его отец, Иван Данилович Калита, Семену было двадцать пять лет. Сразу после смерти Калиты в Орду поехали Константин, князь Тверской, и Константин, князь Суздальский. Поехал на поклон к хану и сын Калиты Семен. Хан Узбек принял его приветливо. Семен Иванович получил ярлык на великое княжение с еще большими полномочиями, чем были у его отца.

Молодой князь с первых же дней повел решительную внутреннюю политику. Согласно преданиям, Великий князь, приняв в «руце своя всех князей», заставил удельных князей «целовать у отчего гроба крест на том, что они все будут заодно и будут чтить его во отца место, имея общих врагов и друзей».

Добившись полного подчинения, Семен делает еще один смелый ход – пытается подчинить Новгород великокняжеской власти. Вместо того чтобы поехать в этот город и уладить разногласия, возникшие при очередном сборе дани, а также другие наболевшие проблемы, выказав своим появлением, как это делали все князья до Семена Ивановича, уважение к новгородским обычаям, Семен отправил туда наместников. Они захватили Торжок и, зная о прочном положении своего князя, стали, собирая дань, притеснять население, грабить жителей города и его окрестностей. Новгородцы написали великому князю: «Ты еще не сел у нас на княжение, а уже бояре твои насильничают!»

Семен прочитал послание, собрал дружины целовавших ему на верность крест князей и пошел войной на Новгород. Огромное войско противника напугало новгородцев. На вече они решили просить мира у Семена с условием оставить все по-прежнему. Великий князь проявил взвешенность и спокойствие, уступил просьбе, но взял с новгородцев за мирное завершение конфликта контрибуцию, как с побежденных, – «черный бор» (поголовный сбор), который больно ударил горожан по карману. Но этого победителю показалось мало. Он потребовал, чтобы новгородская знать просила у него прощения, и босые, униженные, одетые в простые платья, нечесаные явились к нему новгородцы, встали на колени, потупили глаза, повлажневшие от стыда: за себя – слабых и за Семена – гордого.

Семену Гордому понравились униженные новгородцы и изъявленная ими покорность. «Симеон, в бодрой юности достигнув великокняжеского сана, умел пользоваться властию, не уступал в благоразумии отцу и следовал его правилам: ласкать ханов до уничижения, но строго повелевал князьями российскими и заслужил имя Гордого», – писал Н. М. Карамзин.

Его авторитет в стране и в Орде, куда он регулярно свозил дань, пугал многих. Воевать в Заокскую землю другие князья ходить не решались, хотя между собой частенько выясняли отношения с оружием в руках. Великий князь относился к мелким распрям между уделами на удивление спокойно: пусть дерутся, лишь бы дань платили. Мир в Заокской земле манил к себе людей из других княжеств.

После похода на Новгород великий князь распустил войско, но, оказалось, рано успокоился Семен. Начался период войн Руси с Литвой: Ольгерд, сын Гедимина, подступил к Можайску, осадил город, выжег предместья. А потом неожиданно ушел назад в Литву.

Литовцы к середине XIV столетия усилились настолько, что постоянно тревожили русских на западных границах. Они взяли Ржев, Брянск, добирались в своих походах до Тверского и Рязанского княжеств. Ольгерд был прекрасным полководцем, «не токмо силою, елико умением воеваши», с его похода на Можайск началась так называемая «литовщина». Продолжалась она лет сорок, причем победа доставалась то одному, то другому сопернику. Люди пользовались этим: было куда сбежать от преследования, от московских князей уходили в Литву, а провинившиеся в Литве шли на службу в Москву.

В 1341 году случилось еще одно немаловажное для Москвы и ее князей событие: умер хан Узбек, и в Орде началась «замятия»: ханы, убивая друг друга, сменялись чуть ли не ежегодно. Угодить всем им было трудно. Но угождать ханам в те десятилетия русские князья еще были должны: очень уж сильны, воинственны и опасны для Руси были ханы, даже дерущиеся между собой. Насколько опасны, станет ясно чуть позже, после битвы на поле Куликовом, а пока великие князья терпели унижение, отвозили в Орду большие обозы с данью и укрепляли Москву.

По своим размерам, экономической мощи, культурным и духовным ценностям Москва первой половины XIV века уступала лишь таким городам, как Владимир или Новгород. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что в 1334 году во время пожара, когда выгорела вся Москва, огонь уничтожил 28 церквей. В 1340 году пожар в Великом Новгороде сжег 74 церкви. Впрочем, нельзя забывать, что Москву в тот век окружали многочисленные густонаселенные села, которые составляли с городом единый экономический, культурный и духовный организм. Подмосковные села по мере расширения города входили в его состав, и процесс этот продолжается по сей день.

В начале 1340-х годов в Москве возрождается угасшее было в последний период великого княжения Ивана Калиты каменное строительство. В 1344 году именно в Москве, а не во Владимире, Ростове или Суздале возобновляется искусство монументальной росписи церквей. Приглашенные митрополитом Феогностом греки расписали за одно лето Успенский собор в Кремле. Собор Архангела Михаила украшали писцы великого князя, руководили работами Захарий, Иосиф, Николай. На деньги первой жены Семена Гордого, литовской княжны Айгусты (Анастасии), в 1345 году мастером Гойтаном была расписана церковь Спаса на Бору. Затем в Москве украсили фресками церковь Иоанна Лествичника.

В Москве при Семене Гордом стали развиваться ювелирное искусство, иконное дело, гончарное, другие виды искусств и ремесел.

В 1345 году мастер Борис отлил три больших и два маленьких колокола, опережая в этом деле другие города. Согласно летописным сведениям, за несколько лет до этого новгородский архиепископ Василий приглашал к себе из стольного града мастера Бориса с его людьми для отливки колокола на Софийский собор.

Во времена правления Семена в Москве появилась бумага тряпичная, заменившая пергамент. На ней написаны договор его с братьями и завещание великого князя.

В те же годы еще малоизвестный монах Сергий, родом из Радонежа, основал под Москвой знаменитую Троицкую обитель.

В 1345 году Ольгерд стал единственным владыкой Литвы, в эти же годы активизировались шведы – положение на западных и северо-западных границах Русской земли ухудшилось. Шведский король Магнус ворвался в Новгородское княжество, занял Псков.

Новгородцы собрали всех воинов, способных постоять за себя и за свою землю, подошли к Пскову и 24 февраля 1349 года выбили оттуда врага с большими для него потерями. Добыча у победителей была немалая: 800 пленников они отправили в Москву, а захваченное у шведов серебро использовали для украшения церкви Бориса и Глеба.

На этом новгородцы не остановились. Они ходили в Норвегию, разгромили шведов в сражении под Выборгом, заключили с Магнусом выгодный мир.

А Семен Иванович в эти годы хранил мир в Московской земле, всегда готовый выступить с крупным войском против опытного Ольгерда, и зорко следил за настроением ханов. Когда до великого князя дошли слухи, что Ольгерд отправил брата Корияда в Орду с просьбой об оказании литовцам помощи для борьбы с немцами, Семен мгновенно отреагировал на это известие. Он явился к хану и в личной беседе «внушил Джанибеку, что сей коварный язычник есть враг России, подвластной татарам, следовательно, и самих татар…» – писал Н. М. Карамзин. Хан поддержал русского князя и даже отдал ему Корияда! И Ольгерд вынужден был выручать брата, прислал в Москву послов с богатыми дарами, женился на снохе Семена Гордого – Ульяне, женил брата Любарта на племяннице великого князя.

Это была великолепная дипломатическая победа Семена Гордого. Однако вдруг подкралась неожиданная беда: на Русь пришла эпидемия «черной смерти» – чумы. На Руси чуму называли еще и «моровой язвой».

Чума появилась в 30-40-е годы XIV века в Индии и Китае. Она прошла по Европе, унося десятки тысяч жизней. В одном только Париже ежедневно погибали от нее до восьмисот человек. На Русь чуму, как полагают, занесли и европейские купцы, и ордынцы.

В 1351 году моровая язва пришла во Псков, а в начале 1353 года уже вовсю бушевала в Москве. Именно от чумы 11 марта скончался митрополит всея Руси Феогност. В том же месяце умерли сыновья Семена Гордого, Иван и Семен, и заболел чумой и сам великий князь. Ему недавно исполнилось всего тридцать шесть лет.

В тот день, когда великий князь писал завещание, у него уже не осталось ни одного сына в живых. Но была одна надежда – беременная жена Мария Александровна, тверская княжна.

Первой женой Семена Гордого была литовская княжна Айгуста, в крещении принявшая имя Анастасия. Она умерла рано. Ее два сына тоже пожили недолго. В 1345 году Семен женился во второй раз на дочери одного из князей смоленских Евпраксии. Но через год брак с ней был насильно расторгнут.

Семен, мечтая о продолжении рода, женился в третий раз – на тверской княжне Марии Александровне. Она родила ему четверых сыновей, но и они умерли в раннем детстве.

Передав по завещанию своей беременной жене Московскую вотчину, Семен надеялся, что власть перейдет в конце концов к его сыну. Его не смутило в данном вопросе даже то, что матерью его еще не родившегося сына будет тверская княжна, а это, естественно, обострило бы противоречия между Москвой и Тверью. Подобный шаг для гордого человека в общем логичен: все-таки сын от любимой жены будет князем.

Далее в своем завещании Семен Иванович пишет: «А по отца нашего благословлению и то нам приказал: жити за один; тако же и аз приказываю своей братии, жити за один; а лихих бы людей не слушали, слушали бы отца нашего владыку Алексея, такоже старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам, а пишу вам се слово того деля; чтобы не перестала бы память родителей наших и наша, и свеча бы над гробом не погасла…» Эти строки важного документа говорят о том, что в Москве к середине XIV века оформилась связь между великим князем, боярами и митрополитом, и Семен Гордый понимал, как важно сохранить это динамичное единство светской власти, духовной власти и политической силы, которую представляли собой бояре.

После смерти Семена Гордого великим князем Владимирским, получившим из рук хана Джанибека ярлык на сбор дани со всей Руси, стал брат покойного Иван Иванович Красный.

Иван Красный

Ивана Ивановича, сына Ивана Калиты, по русскому монархическому счету, числили Иваном II, так как отец его значился по тому же счету – Иваном I.

Иван I носил кличку Калита, о чем нам уже известно. Известно и то, почему его так прозвали.

А его сына чаще всего звали Красным, что означало «Красивый». Было у Ивана II Красного и еще одно прозвище – Кроткий. Современники утверждали, что и то, и другое прозвища были совершенно справедливы, честно отражая внутренние и внешние его качества.

После смерти Ивана Калиты Руси, и особенно Московскому княжеству, нужны были хотя бы несколько относительно мирных десятилетий. Между прочим, это понимал даже Семен Гордый, а может быть, отец хорошо вдолбил эту мысль сыну. При нем на территории Московского княжества не произошло ни одного крупного сражения. А значит, сюда, на территорию, ограниченную примерно современной Московской областью, продолжали стекаться отовсюду мирные, деятельные, умелые люди. Правление Ивана II Кроткого тем-то и знаменательно, тем и положительно для Москвы, что этот процесс продолжался, хотел того хан Джанибек или нет.

Но как ни парадоксально, а первым важным государственным делом нового великого князя стала навязанная Олегом, князем Рязанским, война. Юный Олег воспользовался отсутствием Ивана Ивановича, ворвался на территорию Московского княжества, захватил местность в долине реки Лопасни и присоединил ее к Рязанской земле. Действовал Олег напористо и зло: жег, грабил, взял в плен наместника Лопасни.

Великий князь вернулся из Орды, узнал, что натворил на Русской земле русский же князь, и… не стал с ним воевать. Он уклонился от удара и, кроме того, разорителю за освобождение своего наместника отдал богатый выкуп.

Два года великий князь спокойно переносил вольные выходки новгородцев, не желавших признавать его великим князем, не исполнявших его повелений. Но когда умер князь Суздальский Константин Васильевич, новгородцы на вече без всякого давления приняли у себя наместников из Москвы…

Сложные взаимоотношения складывались между великим князем и литовским князем Ольгердом. Это, как уже известно, был воинственный политик. С одной стороны, он налаживал родственные связи с русскими князьями, а с другой – упрямо продвигался на восток и юг, захватывая и подчиняя своей власти русские земли. В 1356 году Ольгерд присвоил Брянск, но этого ему показалось мало, и он взял Ржев, вплотную приблизившись к Тверскому и Московскому княжествам. Жителям Твери и Можайска не понравилась политика западного соседа, они сами собрали войско и выбили литовцев из Ржева. Иван II Красный в этом деле участия не принимал.

Не сказал он великокняжеского слова, когда потребовалось погасить мятеж в Новгороде, – это сделал архиепископ Моисей. Не смог Иван Иванович погасить ссору между Василием Михайловичем Тверским и его племянником – Всеволодом Александровичем, князем Холмским.

Историки заслуг за Кротким князем почти не числят. «Даже церковь российская в Иоанново время представляла зрелище неустройства и соблазна для верных христиан», – пишет Н. М. Карамзин. Видимо, поэтому Джанибек в 1353 году дал ему вместе с ярлыком на великое княжение и судебную власть над всеми северными князьями. Но, судя по летописным источникам, Кроткий князь не воспользовался ими для усиления своего влияния на севере, 13 ноября 1359 года Иван II умер, успев перед смертью принять схиму. Было ему всего тридцать три года.

Еще раз о «сместном владении» Москвой

Чуть раньше вы познакомились с фрагментом завещания Ивана Калиты о «сместном», то есть совместном, или «третном» (так как речь шла о трех братьях-наследниках и совладельцах), владении. Теперь же еще раз вернемся к этой же проблеме, но в более поздний период.

Ивану Даниловичу Калите, единственному наследнику отца и братьев, московская «отчина» досталась целиком и полностью, и он, как видно из вышесказанного, по-хозяйски распорядился немалым богатством. Но даже он не пошел наперекор обычаям, вековым традициям и, умирая, завещал «отчину свою Москву» трем сыновьям – Семену, Ивану и Андрею. Это решение может показаться странным, поскольку оно осложняло управление крупным, быстроразвивающимся городом, но – удивительно! – просуществовал заведенный порядок передачи по наследству земель еще более двух столетий.

Братья, довольные (все – в меру) отцовским завещанием, у гроба умершего дали клятву верности друг другу, целовали крест, все, как заведено было у Рюриковичей, заключили договор, в котором среди многих других были положения о совместном владении Москвой. Из пунктов данного договора ясно, что в жизни столицы княжества важнейшую роль играл великокняжеский тысяцкий, он ведал хозяйственными делами и в мирное и в военное время. Князья-совладельцы управляли и, естественно, получали доходы с помощью наместников. У великого князя также был свой наместник. Система управления была, как видим, сложной и часто приводила к разного рода путанице. Сыновья Калиты неоднократно вынуждены были вести между собой переговоры, чтобы устранять возникающие недоразумения. Младшие братья пошли на некоторые материальные уступки великому князю Семену Гордому, передали ему право судить княжеских слуг, живших в столице.

После его смерти новый великий князь Иван Иванович Красный присоединил его треть к своей, проигнорировав завещание старшего брата. Вскоре умер и сам Иван II Красный, и его московские владения, согласно завещанию, вновь были поделены пополам между Дмитрием Ивановичем – в будущем Донским – и Иваном Ивановичем, вскоре, однако, скончавшимся. Москвой теперь владели Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич, князь Серпуховской. Подробнее об этом будет сказано позже.

Митрополит Алексий

Подобно тому как Симеон в просторечии звался Семеном, Сергий – Сергеем, Алексия называли Алексеем. Однако, так как в этом очерке речь пойдет о лице духовном, станем и мы звать его по церковным канонам – Алексием.

Он происходил из известного боярского рода Бяконтов и был первым сыном боярина Федора Бяконта, у которого потом родились еще четыре сына.

Первенца, появившегося на свет около 1293 года, назвали Елевферием. По сведениям, наверняка легендарным, крестным отцом новорожденного был Иван Калита, скорее всего совсем мальчик.

Когда было Елевферию двадцать лет, он постригся в монахи и стал жить в Богоявленском монастыре, основанном в 1296 году недалеко от Кремля князем Даниилом Александровичем. При пострижении Елевферий Бяконт стал иноком Алексием.

В Богоявленском монастыре Алексий сошелся с монахом Стефаном, братом Сергия Радонежского. В обители образовался монашеский кружок, который поддерживал тесные связи с самим митрополитом Феогностом и пользовался авторитетом среди московских бояр и великокняжеского окружения. Стефан, например, был духовником Семена Гордого и тысяцкого Василия.

Феогност вскоре заметил выдающиеся способности Алексия. Молодой монах стал епископом Владимирским, а вскоре Феогност выбрал его среди других достойных своим преемником на митрополичьей кафедре.

В 1353 году моровая язва поразила митрополита Феогноста. На смертном одре он написал Константинопольскому патриарху послание, в котором просил рукоположить в сан митрополита Русской православной церкви Алексия. Великий князь Семен, как мы помним, тоже пораженный этим беспощадным недугом, отправил аналогичное письмо императору Византии. По два посла – от митрополита и великого князя – отправились в Константинополь. Приняли их там благожелательно, и просьба Феогноста и Семена была исполнена. Послы вернулись на родину, когда тот и другой рекомендатели уже скончались.

Моровая язва опустошила в середине XIV столетия многие страны Евразии и Северной Африки. На Русь она накатывалась многократно. В некоторых городах и сельских районах население сократилось в несколько раз. В Глухове и Белозерске в живых не осталось ни одного человека. В Смоленске после третьего нашествия чумы уцелели пятеро счастливцев. Они вышли из родного города, закрыли ворота и побрели куда глаза глядят. В Москве Семен Гордый тоже заболел чумой. После того как Семен Иванович умер, Алексий в начале 1354 года отправился в Константинополь. Алексий был первым москвичом, претендующим на место митрополита всея Руси. Из-за этого в столице Византийской империи встретили коренного москвича настороженно, долго приглядывались к нему. Решения ждать пришлось не один месяц. Лишь 30 июня 1354 года Вселенский патриарх православной церкви рукоположил Алексия в сан митрополита всея Руси и выдал ему грамоту.

Вернувшись на родину, новый глава Русской церкви стал при мягкотелом великом князе Иване Ивановиче и первым советником, и наставником, и руководителем во всех важных делах. Впрочем, как ни старался Алексий удержать на должной высоте авторитет великокняжеского престола, правление Ивана II было неспокойным для Москвы. К тому же в конце пятидесятых годов константинопольский патриарх Филофей рукоположил в митрополиты всея Руси еще одного человека – некоего Романа, по-видимому грека. Это во всех отношениях странное решение внесло неразбериху в жизнь русского духовенства.

Митрополит Алексий вынужден был вновь поехать в Константинополь. Патриарх Филофей внимательно выслушал рассказ о беспорядках, причиною которых явилось двоевластие в Русской церкви, и принял еще одно, совсем не Соломоново, решение: он объявил Алексия митрополитом Киевским и Владимирским, а Романа – Литовским и Волынским.

Некоторое время спустя после возвращения из Константинополя великий князь получил письмо от хана Джанибека. В нем грозный повелитель Орды, в частности, писал: «Мы слышали, что Небо ни в чем не отказывает в молитве митрополита Алексия: пусть он вылечит с помощью молитвы мою супругу».

Митрополит Алексий приехал в Орду и излечил Тайдулу, страдавшую от глазной болезни. Благодарная ханша щедро наградила митрополита Алексия. Он получил от нее конюшенный двор в Кремле, до этого принадлежавший баскакам, драгоценный перстень Тайдулы с изображением дракона и грамоту, освобождающую русское духовенство от податей. Жена Джанибека также «прекратила зло», которое чинил на Руси ордынский посол Кошак, налагавший по личной прихоти обременительные налоги на князей. Во время его пребывания в Орде началась распря между отцом и сыном. Хана Джанибека, вернувшегося домой с богатой добычей из Персидского похода, убил сын Бердибек. Митрополит с дарами Тайдулы поспешил в Москву.

Вслед за ним в столицу княжества прибыл посол Бердибека Иткар с грозным посланием хана. Русские князья не на шутку испугались. Человек, убивший своего отца, мог натворить на Руси, и без того ослабленной нашествием чумы, много бед. Митрополит Алексий вновь отправляется в Орду. С помощью Тайдулы ему удалось «укротить сего тигра».

Через год после этой поездки в Москве умер Иван Иванович, а в Орде продолжались убийства: Бердибека убил Кульпа, он правил Ордой недолго, всего через пять месяцев его убил потомок Чингисхана Наврус. Распря поразила Орду. Новый хан дал ярлык на великое княжение Дмитрию – князю Суздальскому, который 22 июня 1360 года приплыл во Владимир, надеясь вернуть городу былое величие и славу. Митрополит Алексий, проявив дипломатический такт, благословил Дмитрия на великое княжение, но сам уехал в Москву.

Дальнейшая судьба митрополита всея Руси Алексия тесно связана с судьбой великого князя Дмитрия Ивановича (Донского), организатора победы русского воинства на поле Куликовом. Поэтому рассказ об Алексии в последующие годы целесообразно соединить с рассказом о жизни и деятельности Дмитрия Ивановича Донского.

Дмитрий Иванович Донской

Первые годы правления

Иван Иванович Красный оставил своей жене двоих сыновей: Дмитрия, родившегося 12 октября 1350 года, и Ивана – младшего сына, вскоре умершего.

Дмитрию в день смерти отца было девять лет. Он-то и наследовал от умершего титул Великого князя Владимирского и Московского.

Через тридцать лет он получил прозвание Донского.

Главой боярского правительства при малолетнем Дмитрии и одновременно его опекуном стал, по воле покойного Ивана Ивановича Красного, митрополит Алексий.

Весьма важным было и то, что под властью Алексия находилась и Русская православная церковь, ставшая духовным оплотом державы.

Необычайно умный, авторитетный и волевой, митрополит с самого начала своего регентства вступил в решительную борьбу за то, чтобы Дмитрию был передан владимирский великокняжеский стол, а вместе с тем, по установившейся уже традиции, передан был и ярлык на сбор дани по всей Руси.

Борьба была длительной и сложной. Сначала соперником Дмитрия Ивановича оказался князь Нижегородский Дмитрий Константинович, который сумел получить у хана Ноуруза ярлык на Великое Владимирское княжество и 22 июня 1360 года занял Владимирский стол. Он пользовался поддержкой своего брата – нижегородского князя Андрея, наследовавшего Нижегородский стол от Дмитрия Константиновича, а также поддержкой Новгородской республики и ростовского князя Константина Васильевича.

Между тем в Золотой Орде с 1357 по 1380 год на престоле перебывало около тридцати ханов. В 1357 году Великим ханом стал чингисид Бердибек. Однако фактическую власть он передал темнику Мамаю, своему зятю. Мамай не был чингисидом и после смерти Бердибека, последовавшей в 1361 году, продолжал править через подставных ханов, меняя их на троне каждый год. Мамай постоянно мешал консолидации русских земель, более всего опасаясь усиления Москвы, как ее центра. И все же, несмотря на это, в обход Мамая в 1362 году Алексию удалось получить от хана Мюрида для Дмитрия Ивановича ярлык на Владимирский стол. Однако Дмитрий Константинович из Владимира не ушел, и тогда московские рати выбили его из города.

Все это происходило одновременно с успешной вооруженной борьбой московских войск с Великим княжеством Литовским, которое, кроме всего прочего, оказывало постоянную помощь традиционному сопернику Москвы – Твери. На престоле тверского княжества в эти годы находился князь Михаил Александрович, непрерывно интриговавший в Орде. Пользуясь постоянной сменой ханов и неразберихой, царящей возле Мамая, он в 1370, 1371 и 1375 годах получал великокняжеские ярлыки, но во Владимире утвердиться не смог.

Важную роль в эти годы сыграли враждебные отношения между Дмитрием Константиновичем и его родным братом Борисом, захватившим Нижний Новгород. Эта вражда привела Дмитрия Константиновича в лагерь друзей Москвы.

В 1366 году, когда Дмитрию Ивановичу исполнилось шестнадцать лет, Дмитрий Константинович выдал за него свою дочь Евдокию.

С этого времени значение Дмитрия и в делах государственных резко возросло.

Москва при митрополите Алексии

Мы уже познакомились с политической деятельностью митрополита Алексия, возглавлявшего правительство Москвы в годы детства и юности Дмитрия Ивановича.

Теперь остановимся на вопросах развития Москвы и ее градостроительства при митрополите Алексии.

В 1365 году на месте конюшенного двора ордынских баскаков, полученного Алексием от Тайдулы, митрополит всея Руси заложил монастырь во имя чуда Архангела Михаила, который обычно называли Чудовым монастырем. Владыка Русской православной церкви оснастил этот особый митрополичий монастырь богатой церковной утварью, книгами, отдельные из которых сохранились до сих пор. На смертном одре Алексий написал завещание, согласно которому Чудову монастырю передавалось много сел.

Чуть раньше Алексий основал Андроников монастырь, заложил на его территории церковь Нерукотворного Спаса.

Этот монастырь был построен митрополитом всея Руси по обету, который он дал во время жестокой бури в Черном море, которая застала его на обратном пути из Константинополя. Местность, выбранная им на берегу Яузы, называлась Болванской. По ней проходил путь ордынских послов, приезжавших в Москву с ханскими болванками или басмой.

Перед тем как основать монастырь, Алексий ходил к преподобному Сергию. Тот одобрил идею строительства монастыря и дал митрополиту своего ученика Андроника, руководившего работами. Преподобный Сергий и митрополит Алексий благословили место закладки, и в 1361 году каменный храм был построен. Здесь под руководством преподобного Андроника воспитывались великие русские иконописцы Андрей Рублев и Даниил Черный.

Согласно мнению некоторых специалистов, Алексий основал на Остоженке по просьбе своих сестер Евпраксии и Юлии еще один монастырь, Алексеевский, на том месте, где в настоящее время находится Зачатьевский монастырь. Позже, в правление Василия III, Алексеевский монастырь перенесли на Чертолье (это слово произошло от названия Черторый – ручья, роющего овраги). В XIX веке на месте Алексеевского монастыря в Чертолье поставили храм Христа Спасителя, а монастырь, основанный митрополитом всея Руси, перенесли за Красный пруд. (Красный пруд сохранился и поныне, имея то же название.)

После знаменитого Всесвятского пожара 1365 года по совету и благословению митрополита всея Руси великий князь Дмитрий Иванович и его двоюродный брат Владимир Андреевич, князь Серпуховской, в короткие сроки обнесли Боровицкий холм каменными крепостными стенами.

Митрополит Алексий умер 12 февраля 1378 года. Мощи его почивали в Чудовом монастыре в Москве.

Константинопольский патриарх после смерти митрополита Алексия написал грамоту: «Спустя немного времени скончался великий князь московский и всея Руси (речь идет об Иване Красном), который перед своей смертью не только оставил на попечение тому митрополиту своего сына, нынешнего великого князя – Дмитрия, но и поручил управление и охрану всего княжества, не доверяя никому другому ввиду множества врагов внешних, готовых к нападению со всех сторон, и внутренних, которые завидовали его власти и искали удобного времени захватить ее».

Этой характеристикой будет уместно завершить рассказ о митрополите Алексии, хотя автор немного забежал вперед, доведя дело до 1378 года.

Московские тысяцкие

Вступив в пору возмужания, Дмитрий Иванович столкнулся не только с проблемами внешнеполитическими, но и с не менее сложными и злободневными вопросами внутренней политики. И здесь перед ним встала жгучая проблема структуры и реалий власти, особо актуальная для человека, желающего обладать всей ее полнотой. Реальной угрозой великокняжеской власти, по мнению Дмитрия Ивановича, были тысяцкие – начальники городского ополчения, назначавшиеся князем из виднейших бояр. В Москве должность тысяцкого стала наследственной и по стечению обстоятельств именно в конце 70-х годов XIV столетия превратилась в сильный противовес великокняжеской власти.

Как и всякий общественный институт, власть тысяцких и перипетии, с нею связанные, имели не сиюминутный характер, а коренились в прошлом. Однако редко где и когда достаточно внятно рассказывалось об этом.

Исходя из того, что многие стороны деятельности Дмитрия Ивановича освещены довольно подробно, расскажем здесь пером А. П. Торопцева о тысяцких второй половины XIV века.

Вернемся во времена Ивана Ивановича Красного и предоставим слово А. П. Торопцеву.

…На рассвете 3 февраля 1356 года, когда звонили к заутрене, когда появились на снежных скрипучих улицах первые москвичи, на городской площади был обнаружен труп тысяцкого Алексея Петровича Хвоста. Подобного в Москве еще не было. Даже расправа Юрия Владимировича над Степаном Ивановичем Кучкой в 1147 году так не встревожила обитателей Боровицкого холма и окрестных сел, как это странное, страшное, таинственное убийство.

Великий князь Иван II Иванович растерялся, не зная, что делать. Люд волновался – Алексей Петрович Хвост пользовался авторитетом у горожан. Кто мог убить тысяцкого? Кому была нужна смерть этого человека? Москвичи начали искать виновного. Подозрение пало на бояр Вельяминовых, у которых были свои счеты с Алексеем Петровичем. Страсти быстро накалялись. В городе запахло бунтом, кровью, самосудом.

Род Вельяминовых, если верить летописным источникам, берет свое начало от варяга Шимона. Его сын, Георгий Симонович, являлся учителем, другом, советником, а по сути дела, соправителем и сподвижником Юрия – сына Владимира Мономаха – в Ростово-Суздальском княжестве. Некоторые источники называют его тысяцким в Ростове. Он сделал очень много для развития и усиления Заокского края. Его потомок Протасий был тысяцким при Иване Калите. Тысяцкий в Москве имел власти больше, чем тысяцкие в других городах Руси: он ведал военными и мирскими делами.

Но при Иване Калите порядок вещей изменился, и тысяцким стал Алексей Петрович Хвост. Летописцы не уточняют, по какой причине сын Даниила Александровича произвел эту замену. Быть может, виною тому стала смерть Протасия, но если вспомнить, что должность эта, хоть и получали ее бояре от князя, часто переходила по наследству, то даже кончина потомка Георгия Симоновича не может полностью объяснить причину смены тысяцких.

В первые годы правления Семена Гордого должность тысяцкого принадлежала А. П. Хвосту. Но он «вшел в коромолу к великому князю», и тот сменил его на Василия Протасьевича Вельяминова. Более того, заразившись чумой, Семен Гордый взял у родных братьев клятвенное обещание не принимать крамольника и даже его детей к себе на службу в Москву. В духовной этого великого князя много неясного, но… чем же так провинился Алексей Петрович Хвост перед Семеном Гордым?

Некоторые ученые, ссылаясь на данные родословных книг, отождествляют А. П. Хвоста с боярином Алексеем Босоволковым. А хорошо известно, что этому человеку Семен Иванович доверил привезти из Твери свою невесту, Марию Александровну. Обычно подобные дела поручают только тем, кого очень уважают, ценят, к кому относятся по-дружески. Кроме того, отец Алексея, Петр Босоволков, был у великого князя московским наместником.

Кто же и за что мог убить Алексея Петровича Хвоста?

Вельяминовы? Но отношения между ними и А. П. Хвостом были известны и во дворце великокняжеском, и во всем городе. И коль скоро Хвоста хорошо знали и любили горожане и купцы, то потомки Шимона Вельяминовы вряд ли решились бы на это крайнее средство.

М. Н. Тихомиров называет убийство А. П. Хвоста своего рода этапом борьбы старого мира (а он ассоциировался с вече) с новым миром, с единодержавной властью. Вполне возможно, что Хвост, близкий к купцам и населению, имел старые московские корни, уходящие во вторую половину XI века, когда в окрестностях Боровицкого холма стали возникать красные села. А если вдруг окажется, что Хвост является потомком… Степана Ивановича Кучки, то и это легко будет оправдать и логически осмыслить.

Москва – город тихий. За два века здесь произошло всего два громких убийства: знатного боярина (а может быть, тысяцкого) Кучки и тысяцкого Алексея Хвоста. И то, и другое убийство оказывалось на руку сторонникам самодержавной власти, для которых усиление исполнительной власти, как сказали бы сегодня, было всегда опасно. Как в 1147 году, так и в 1356-м им важно было искоренить у местных бояр привычку к власти, заставить их забыть о прежних правах и привилегиях, в том числе о передаче должностей по наследству.

Алексей Петрович Хвост не устраивал великих князей именно своими «старорежимными» выходками, близостью к населению, особенно к купцам, тягой к вече, а возможностью обратиться к народу на вече в случае нужды был даже опасен. Впрочем, это только версии, которые можно множить до бесконечности именно потому, что дело не расследовано, дело неясное, а «свидетельские показания» немногочисленны, сбивчивы и противоречивы.

Летописец пишет, что «убит он был неведомо от кого и неведомо кем, только оказался лежащим на площади; некоторые говорили, что на него втайне совещались и составили заговор, и так ото всех общей думой, как Андрей Боголюбский от Кучкович, так и этот пострадал от дружины». Некоторые летописи с «общей думой» связывают бояр, «нецые же глаголют, яко общею думою боярскою убьен бысть».

Много версий и самых разных предположений этого загадочного убийства было уже в те дни февраля 1356 года. Город находился на грани бунта. Иван Кроткий пассивно ожидал грядущих событий. На шумной площади все чаще повторялась фамилия Вельяминовых. Над потомками Шимона нависла смертельная опасность. Защититься от буйной толпы они бы не смогли. Иван Кроткий защищать их, по всей видимости, не собирался.

У них остался один шанс спастись от разъяренной толпы. В тихую лунную ночь из Кремля к Москве-реке выехали сани. В них сидели в богатых тулупах два больших боярина, Михаил Александрович и Василий Васильевич Вельяминов, сын Василия Протасьевича, а также их дети, жены. Они бежали в Рязань и там переждали волнения в городе.

Москва шумела несколько дней, затем страсти поугасли. Но память была еще свежа, и в любую минуту бунт мог вспыхнуть с новой силой. Только на следующий год, когда люди в своих извечных заботах о хлебе насущном стали забывать странное убийство Алексея Петровича Хвоста, Иван Иванович пригласил в Москву Вельяминовых, и потомки варяга Шимона вновь завладели местом тысяцкого. Им стал Василий Васильевич Вельяминов.

Иван Иванович, человек тихий, незлой, вернул роду Вельяминовых не только место тысяцкого, они получили возможность богатеть и вообще усилились во всех отношениях. А усилившись, начали заметно влиять на политику великих князей. Как они воспользовались этой возможностью, говорит история, произошедшая шесть лет спустя после смерти Ивана Кроткого, на свадьбе его сына Дмитрия Ивановича.

Перед самыми торжествами в княжеском дворце бесследно исчез прекрасной работы пояс, украшенный драгоценными камнями. Его подменили поясом похуже. Как пишут летописцы, подмену не заметили. Но кто не заметил? Сам князь Дмитрий Иванович? Его мать? Нет, такого быть не может. Наверняка юный князь примерял свадебную одежду за несколько дней до свадьбы, и пояс он и его приближенные видели. И видел его тот, кто рискнул осуществить подмену. И наверняка Дмитрий Иванович догадался, кто сделал это.

Свадьба от этого не пострадала… Великий князь с помощью бояр и митрополита всея Руси Алексия вершил великие дела. Но в 1373 году, после смерти Василия Васильевича Вельяминова, Дмитрий Иванович упразднил должность тысяцкого. Это был точно выверенный ход. При жизни Василия Васильевича отменить должность тысяцкого было невозможно, несмотря на то что великого князя поддерживали бояре, митрополит, воеводы: такую громадную власть захватили в свои руки потомки Шимона.

Сын умершего тысяцкого, Иван Васильевич, не смирился с приговором судьбы. Некоторые специалисты считают, что он после смерти отца некоторое время был тысяцким. Но сколько именно времени – несколько дней, месяцев, – никто не уточняет. Так или иначе, но Иван Васильевич вдруг совершает отчаянный шаг, бежит в Тверь вместе с Некоматом Сурожанином, по-видимому греком, торговавшим в Суроже и имеющим авторитет в Орде, – странный ход сына последнего тысяцкого и столь же странная связь его, потомственного вельможи, с богатым купцом.

Некомат Сурожанин через два года после бегства из Москвы отправляется в Орду и 14 июня 1375 года привозит ярлык на великое княжение… князю тверскому Михаилу Александровичу!

Вот о чем мечтали потомственные тысяцкие, имевшие в Москве практически безграничную власть и громадные средства: управлять не только Москвой, но и князьями манипулировать, и страной. О каких-либо других преступлениях Василия Васильевича, Ивана Васильевича, Некомата Сурожанина летописи не сообщают, да, видимо, им незачем было грешить по мелочам. Они властвовать мечтали. У них для этого было все необходимое: потомственная гордость, чванство, средства, авторитет, связи, опыт, ум и практическая смекалка. У них не было только одного – наследственной связи с родом Рюриковичей.

Почему так произошло в Восточной Европе? Почему Рюриковичи безраздельно правили Киевской Русью, Владимиро-Суздальским, затем Московским княжеством вплоть до Бориса Годунова, почему даже такие мудрые организаторы и государственники, какими, вне всякого сомнения, были Георгий Симонович и его потомки, должны были ограничиваться «долей» тысяцких? Ответов на эти вопросы много. Но чтобы понять, в какое время происходили описываемые события, достаточно вспомнить забавный эпизод, произошедший уже после Куликовской битвы между темником Мамаем, по сведениям даже русских летописцев – неплохим организатором, но, к его несчастью, безродным, и ханом Орды Тохтамышем – потомком Чингисхана. Они встретились на поле битвы на берегах печально известной для русских князей реки Калки в 1380 году. У Мамая сил было чуть больше, чем у Тохтамыша, но перед самой битвой несколько туманов темника перебежали к потомку Чингисхана, в результате чего Мамай потерпел сокрушительное поражение. Время было такое. Время наследственных вождей.

На Руси правили Рюриковичи. Они близко не подпускали к себе представителей низших, не правящих родов, женились и выходили замуж только за наследственных, потомственных принцесс и принцев, княгинь и князей. Нарушалось это неписаное правило в редчайших случаях.

Такие энергичные и влиятельные люди, какими были московский тысяцкий Василий Васильевич, его сын Иван, да и темник Мамай тоже, смириться с подобным положением дел не могли. Они делали все, чтобы не тем, так иным путем преодолеть барьер, установленный перед ними судьбой.

Василий Васильевич Вельяминов… подменил драгоценный пояс князя Дмитрия Ивановича и передал его своему сыну Николаю, человеку очень хитрому. Он был женат на старшей сестре жены Донского. Старшего брата, Ивана, бежавшего в Тверь, он не поддержал, не проявил к нему сострадания в тот трагический день, когда Ивана Васильевича, пойманного в 1379 году в Серпухове, повели на Кучково поле казнить.

То была первая в Москве публичная казнь. Официально сына последнего тысяцкого обвинили в том, что он, будучи в Орде (куда прибыл из Твери), послал своего попа в 1378 году в Москву с мешком «злых, лютых зелий». Попа схватили после битвы на Воже. Конечно же поп ни в чем не сознался, но мешок с зельем явился страшной уликой. В Москве всем стало ясно, что Иван Васильевич хотел отравить Дмитрия Ивановича. 30 августа 1379 года повели его на Кучково поле и «казнили мечом до обеда, в 4 часа дня». Народу собралось много. Люди плакали, вспоминая благородство и величие Ивана Васильевича. По всей видимости, он действительно был благородным человеком. Благороднее своего младшего брата, владельца краденого пояса. Хотя внешне все выглядит иначе. Николай во всем поддерживал Дмитрия, предводительствовал коломенским полком в Куликовской битве, погиб в ней смертью храбрых… Казалось бы, никаких претензий нельзя предъявить этому человеку. Кроме одной – сокрытия драгоценного пояса, который после гибели Николая Васильевича (по летописи – Микулы Васильевича) перешел к его дочери, вышедшей замуж за боярина Ивана Дмитриевича Всеволжского, а не в руки законного владельца. Всеволжский и стал обладателем краденого пояса, который послужит через полвека поводом к последней распре русских князей.

Куликовская битва

Через полтора года после описанных событий в Орде было принято решение идти походом на Москву. Не следует думать, что казнь Вельяминова была причиной такого решения, но и она являлась подтверждением того факта, что власть Дмитрия еще более усилилась, а это представляло несомненную опасность для Орды.

Летом 1380 года более чем стотысячная татаро-монгольская рать, возглавляемая самим Мамаем, двинулась с северо-востока к Оке, а с юга шел к Оке союзный Мамаю Великий Литовский князь Ягайло.

Узнав об этом, Дмитрий Иванович разослал гонцов к союзным Москве русским князьям от Белого озера и Ярославля до Брянска. Под его знамена вскоре пришло примерно столько же войск, что и у Мамая. К 15 августа все русские рати должны были прийти в Коломну, а Дмитрий отправился в Троицкий монастырь, игуменом которого вот уже более четверти века был отец Сергий, славившийся по всей Руси своей святостью и мудростью.

Князь Дмитрий попросил у Сергия благословения на битву, получил его и, взяв с собою в поход двух монахов – Александра Пересвета и Романа Ослябю, вышел навстречу неприятелю.

К концу августа все русские войска собрались при слиянии Оки и Лопасни и 1 сентября, переправившись на южный берег Оки, двинулись к Дону, куда уже подходили ордынские рати.

В ночь с 7 на 8 сентября 1380 года войска перешли через Дон и утром выстроились в боевые порядки на огромном Куликовом поле.

Впереди стал Передовой полк, за ним – Большой полк, а на его флангах – полки Правой и Левой руки. За левым флангом в густой дубраве спрятался Засадный полк, которым командовал московский воевода, князь Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский.

Сражение, по свидетельству летописи, началось поединком Пересвета со знаменитым ордынским богатырем Темир-Мурзой, который у русских был известен как богатырь Челубей.

Воины помчались навстречу друг другу, как «стрелы, выпущенные из лука». Они сшиблись на бешеном скаку и оба пали замертво. Вслед за тем две человеческие лавы кинулись в смертный бой.

Незадолго перед тем князь Дмитрий Иванович снял с себя дорогие доспехи и надел их на своего любимца Михаила Бренка, поставив его под великокняжеское знамя, а сам, одевшись простым воином, вошел в ряды Большого полка и смешался с ратниками.

Битва началась с того, что неприятельская конница смяла Передовой полк и стала теснить Большой. Русские рати стали отступать по всему десятиверстному фронту, неся тяжелые потери. Потом летописцы записали, что на Куликовом поле «кровь лилась, как вода, лошади шли по телам павших, воины задыхались от тесноты, а пешая русская рать сначала гнулась, как трава под ветром, а потом легла, как скошенное сено».

Мамай уже торжествовал победу, как вдруг из леса неожиданно вырвался Засадный полк и войско ордынцев побежало.

Русская конница гнала неприятеля пятьдесят верст и остановилась только на берегу реки Мечи.

А в это время воины-пехотинцы, оставшиеся на Куликовом поле, стали разбирать груды тел, лежащих по всему полю, и нашли князя Дмитрия Ивановича, казавшегося мертвым. Только через долгое время пришел он в себя, и радость победы смешалась в его душе с великой горечью из-за того, что в этой битве пали мертвыми десятки тысяч его воинов.

Нам и сегодня неизвестно число потерь, но мы знаем, что после Куликовской битвы Русь сильно обезлюдела.

Академик Д. М. Петрушевский писал: «Оскудела Русская земля воеводами, слугами и всяким воинством после Мамаева побоища; невмочь была Московскому князю новая битва с татарами, и Русь стала снова платить им дань.

Но слава и честь Мамаева поражения от этого не убавились; Димитрий получил название Донского, и в память Куликовской битвы установлено поминать убитых в роды и роды в Димитриевскую субботу. Русская земля увидела, что может одолеть татар, что силы у нее на это хватит, если не уйдет эта сила на смуты и усобицы. Русские перестали смотреть на татарскую Орду так опасливо, боязливо, как прежде. Да и татары были уже не те, что в Батыево время: Куликовская битва много сбавила с них спеси».

Однако сразу же после Куликовской битвы ордынцы вновь подошли к Москве и сожгли ее. И все же Куликовская битва была расценена русским народом как величайшая победа над Золотой Ордой, которая после поражения на Дону стала медленно угасать.

А Дмитрия Ивановича после одержанной им победы стали называть Донским, как после 1240 года его пращура Александра Ярославича, одержавшего победу над шведами на Неве, назвали Невским.

С. М. Соловьев о Дмитрии Донском

Отношение С. М. Соловьева к Дмитрию Ивановичу Донскому весьма определенно выражается в цитатах из его жития и в истолковании посмертного завещания князя.

Вот эти цитаты:

«И наружность Димитрия описывается таким образом: „Бяше крепок и мужествен, и телом велик, и широк, и плечист, и чреват вельми, и тяжек собою зело, брадою ж и власы черн, взором же дивен зело“. В житии прославляется строгая жизнь Димитрия, отвращение от забав, благочестие, незлобие, целомудрие до брака и после брака; между прочим, говорится: „Аще и книгам научен беаше добре, но духовныя книги в сердце своем имяше“».

«Важные следствия деятельности Димитрия обнаруживаются в его духовном завещании; в нем встречаем неслыханное прежде распоряжение: московский князь благословляет старшего своего сына Василия великим княжением Владимирским, которое зовет своею отчиною. Донской уже не боится соперников для своего сына ни из Твери, ни из Суздаля. Кроме Василия у Димитрия оставалось еще пять сыновей: Юрий, Андрей, Петр, Иван и Константин; но двое последних были малолетки; Константин родился только за четыре дня до смерти отцовской, и великий князь поручает свою отчину, Москву, только четверым сыновьям. В этой отчине, т. е. в городе Москве и в станах, к ней принадлежащих, Донской владел двумя жребиями, жребием отца своего Ивана и дяди Симеона, третьим жребием владел Владимир Андреевич: он остался за ним и теперь. Из двух своих жребиев великий князь половину отдает старшему сыну Василию, на старший путь; другая половина разделена на три части между остальными сыновьями. Другие города Московского княжества разделены между четырьмя сыновьями: Коломна – старшему Василию, Звенигород – Юрию, Можайск – Андрею, Дмитров – Петру».

Кончина Димитрия описывается таким образом: «Разболеся и прискорбен бысть вельми, потом же легчае бысть ему; и паки впаде в большую болезнь и стенания прииде к сердцю его, яко торгати внутрьним его, и уже приближися к смерти душа».

Преподобный Сергий Радонежский

Дмитрий Донской не случайно поехал в Троицкий монастырь просить благословения у его игумена – Сергия Радонежского, еще при жизни многими почитавшегося святым.

Он родился в 1313 году в доме ростовского боярина Кирилла и при крещении был наречен Варфоломеем.

Однако вскоре отец его впал в нищету и переехал в городок Радонеж. После смерти родителей молодой Варфоломей стал монахом, приняв при пострижении имя Сергия, и стал называться Сергием Радонежским. Когда было ему около двадцати лет, построил он в девяти верстах от Радонежа маленькую церковку во имя святой Троицы и стал жить отшельником.

Вскоре стали приходить к нему другие монахи и возник монастырь, названный Троицким. В 1354 году монахи, очень почитавшие Сергия за доброту, честность и трудолюбие, избрали его игуменом.

Слава о его святости, о прозорливости, мудрости и сотворении многих чудес вышла за стены монастыря и сделала имя Сергия известным во всех уголках Руси.

Митрополит Алексий почитал Сергия и часто советовался с ним. Все это и привело Дмитрия Ивановича в Троицкий монастырь, когда двинулся он навстречу Мамаю.

Умер он в 1391 году, в 78 лет, а в 1452 году был причислен к лику святых.

Основанный им монастырь стал называться Троице-Сергиевым, сыграв в истории России исключительно важную роль.

Краткий эпилог и пролог одновременно

После разгрома ордынцев на Куликовом поле роль Москвы возросла, ибо она стала городом, который «превзыде вся грады в Русской земли, честию многою».

При Великом Московском князе Иване III Васильевиче, правившем с 1462 по 1505 год, Москва стала столицей централизованного русского государства, подчинив себе Ярославль и Ростов-Великий, Новгород Великий и Псков, Тверь и Вятку, бывшие до того центрами самостоятельных земель. В 1480 году Русь избавилась от татаро-монгольского ига, и в этой победе главную роль сыграл Великий князь Московский и московские рати.

При Иване III были в основном построены и те стены и башни Кремля, которые мы видим сегодня. Разумеется, можно говорить о том, что они были построены в главных своих чертах, а потом было привнесено немало различных дополнений и изменений, но в общих чертах стены и башни Кремля и ныне сохраняют облик конца XV – начала XVI века.

Василий II Васильевич Темный

От деда к внуку

Дедом Василия Васильевича по отцовской линии был Дмитрий Донской, а по материнской – великий князь Литвы Витовт. По-видимому, в нем сошлись лучшие качества двух этих династий – Рюриковичей и Гедиминовичей.

Легенда сообщает, что когда Великая княгиня Софья Витовтовна, жена сына Донского – Василия Дмитриевича, «не скоро разрешилась от бремени и терпела ужасные муки», взволнованного супруга успокоил один старец: «Не тревожься! Бог дарует тебе сына и наследника всей Руси». В это же время духовник великого князя, молившийся в своей келье, услышал голос: «Иди и дай имя великому князю Василию». Священник удивился, вышел из кельи, никого рядом не обнаружил, прибыл во дворец и узнал радостную весть: княгиня родила сына!

Это случилось 10 марта 1415 года. Ему не было и десяти лет, когда умер его отец, и через два года, после смерти старших братьев, он оказался претендентом на трон, который был никем не занят, но возле которого находился регентский совет, состоявший из его матери, митрополита Фотия и боярина И. Д. Всеволожского. В руки этих людей и была передана его судьба и судьба принадлежавшего ему по праву крови Великого Московского княжества.

Детство и юность Василия Васильевича

После смерти Василия Дмитриевича, разумеется, началась борьба за опустевший московский престол. И конечно же первым претендентом на него оказался брат покойного, второй сын Дмитрия Донского, пятидесятилетний Юрий. Митрополит Фотий пытался убедить Юрия не воевать за Москву, но тот не внял совету и стал собирать войско. Блюстители трона ответили тем же и пошли к Костроме. Юрий не вступил в бой с московской ратью и бежал сначала в Нижний Новгород, а потом – в Галич Мерьский, расположенный в 120 верстах к северо-востоку от Костромы.

Вскоре в Галич приехал на переговоры с Юрием Фотий, но переговоры ни к чему не привели, и митрополит поехал в Москву. И тут, если верить летописям, случилось чудо: сразу после отъезда Фотия на Галич налетела страшная болезнь. Она нещадно косила людей и сильно напугала Юрия. Он догнал митрополита, уговорил его вернуться в Галич и благословить народ. Согласно летописным легендам, Фотий исполнил просьбу, болезнь из Галича ушла, а Юрий замирился со своим племянником до окончательного решения вопроса о великокняжеском престоле в Орде.

На следующий год на Русь, в том числе и на Москву, в очередной раз налетела моровая язва, и дедушка малолетнего Василия, Витовт, пользуясь слабостью десятилетнего внука, собрал крупное войско, в котором были «даже богемцы, волохи и дружина хана татарского, Махмета», и напал на город Опочку. Лишь удивительная воинская смекалка русских и страшная буря вынудили Витовта отступить. Однако по пути на родину он осадил Порхов, жители которого, а следом за ними и новгородцы решили откупиться от воинственного старца.

То был последний поход Витовта. В 1430 году он, видимо предчувствуя скорую кончину, пригласил к себе в гости всех знаменитых правителей Восточной Европы. В Троку (Тракай) – резиденцию князей литовских – приехали Василий II Васильевич и митрополит Фотий, многие русские князья, послы императора Византии, великий магистр прусский, польский король Ягайло, другие знатные и венценосные особы. Каждый из них старался перещеголять всех в роскоши, но Витовт, восьмидесятилетний седой старик, удивил их роскошью пиров. «Ежедневно из погребов княжеских отпускалось 700 бочек меду, кроме вина, романеи, пива, – а на кухню приводили 700 быков и яловиц, 1400 баранов, 100 зубров, столько же лосей и кабанов. Праздновали около семи недель в Троках и в Вильне…» – писал Н. М. Карамзин.

Старик Витовт, поражая всех великолепием и богатством, не забывал, однако, о политике. Он пытался уговорить венценосцев разрешить ему называться королем литовским. Ягайло был категорически против этого, боясь, как бы Литва не отделилась от Польши. Нунций папы римского стоял на стороне интересов Польши. Витовт, завоевывая земли на востоке, вполне мог войти в тесный контакте православными русскими и отойти от католиков – поляков. Праздник для Великого князя Литовского был загублен. Он загрустил, занемог. Гости разъехались. Лишь митрополит Фотий еще некоторое время оставался при больном Витовте, надеясь, видимо, получить у Великого князя разрешение на присоединение Киевской митрополии к Московской.

Витовт вскоре умер. Государство Литовское пережило вместе с ним апофеоз могущества и славы. Князья Тракая и Вильно, потомки Витовта, долгое время представляли грозную силу, но того могущества они уже не имели, того громадного влияния на дела русских князей уже никогда не оказывали.

В 1431 году исполнилось шесть лет со дня заключения договора между Василием II и Юрием Дмитриевичем, не позабывшим, на беду русским людям, о великокняжеском престоле и заразившим этой мечтой своих упрямых сыновей. В 1428 году дядя и племянник продлили договор, но по прошествии трех лет Юрий объявил великому князю войну. Тот не хотел кровопролития и предложил дяде решить спор в Орде. Претендент на великокняжеский престол охотно согласился с этим и отправился в Сарай.

Василию II помог московский боярин Иван, который смог убедить хана Махмета оставить ярлык на великое княжение внуку Дмитрия Донского. Счастливый Василий Васильевич вернулся в Москву, и здесь ордынский царевич Улан посадил его на трон. После этого город Владимир окончательно потерял статус столичного.

В том же 1433 году состоялась свадьба великого князя и Марии Ярославны, правнучки Владимира Андреевича Храброго, княжны Серпуховской и Боровской. И здесь, на свадьбе, вдруг воскресла, казалось бы, давно и основательно забытая история о похищенном много лет назад драгоценном поясе Дмитрия Донского.

Вот как описывает этот эпизод А. П. Торопцев:

«Давно утерянный, подмененный еще на свадьбе Дмитрия Донского, золотой, красивый, с цепями, осыпанными драгоценными каменьями и жемчугом, забытый многими (но не всеми!), он вдруг появился на свадьбе Василия II Васильевича и Марии, правнучки серпуховского князя Владимира Андреевича. В 1367 году тысяцкий Василий, видимо, надеялся на то, что суздальский князь Дмитрий Константинович либо его дети победят в борьбе за власть, и тогда драгоценный пояс поможет возвыситься, приблизиться к вершинам власти ему либо его сыну Николаю, женатому на дочери князя суздальского, которому вор и подарил драгоценную безделушку.

Уже тысяцких в Москве давно не было, ликвидировал их Дмитрий Донской, но история с подмененным поясом, начатая ими, еще не закончилась.

На свадьбу Василия II прибыли сыновья Юрия, Дмитрий Шемяка и Василий, который явился во дворец, опоясанный дивным поясом. Не скрывая восхищения, все смотрели на богатую, исполненную прекрасным мастером игрушку, но вдруг Петр Константинович, наместник Ростовского княжества, старый человек, подошел к матери жениха, Софии, шепнул ей на ухо: „Это тот самый пояс, который подменили на свадьбе великого князя Дмитрия Ивановича“. София, неравнодушная, как и большинство женщин, к такого рода изделиям, гордой походкой подошла к Василию Юрьевичу, медленным движением сняла с него пояс.

Василий от неожиданности опешил. Несколько секунд он стоял молча. Пояс достался ему по наследству. Лично он его не подменивал. Значит, он носил его по праву. София опозорила, унизила его. Такое мужчины не прощают. Никому. Ссора вспыхнула вмиг. Василий и Дмитрий Шемяка попытались силой отобрать пояс, но слуги великого князя были начеку. Обиженные и злые, сыновья Юрия крикнули в один голос: „Мы отомстим! И месть наша будет жестокой!“ – и покинули хоромы великого князя.

Повод – это не причина. Повод – это последняя капля. Повод – приманка для слабых и для сильных».

Начало последней междоусобной распри

Последняя распря русских князей продолжалась почти двадцать лет.

Ею могли бы воспользоваться соседи – Литва и Орда. Но именно в эти годы в Литве началась своя распря между наследниками Витовта, а также с другими соискателями богатейшего приза – государства Литовского. Да и в Орде наметившаяся было во времена правления Едигея стабильность пошатнулась: Золотая Орда в тридцатые годы XV столетия распалась на Сибирское, Казанское, Крымское, Астраханское ханства, а затем и на другие ханства. Ханы этих государств еще представляли собой могучую силу, но влиять на состояние дел в Восточной Европе уже не могли. Может быть, поэтому последняя распря на Руси продолжалась так долго.

В апреле 1433 года Василий II Васильевич, узнав о стремительном продвижении к Москве войска Юрия Дмитриевича и его сыновей, наскоро собрал рать и встретил противника на Клязьме. Увидев огромное войско дяди, племянник насмерть перепугался, бежал из Москвы с матерью и молодой женой сначала в Тверь, а затем в Кострому, где был пленен победителем.

Юрий объявил себя великим князем, дал Василию в удел Коломну. Бывшие недруги по-родственному обнялись, Василий уехал в Коломну. И тут-то началось нечто необычное для всех русских распрей прошлого: в удел племянника со всех сторон потянулись бояре, князья, народ – сказалась соответствующая идеологическая обработка населения окружением князя, Юрия называли хищником, давали другие нелестные определения. Самозваный великий князь тоже не дремал, только слушали его плохо. Особенно жители столицы – бояре, которых Юрий лишил их постов, и простолюдины, по неясным причинам проявившие вдруг жалость и любовь к внуку Донского, – встали единодушно в его защиту. «В несколько дней Москва опустела: горожане не пожалели ни жилищ, ни садов своих и с драгоценнейшим имуществом выехали в Коломну, где не доставало места в домах для людей, а на улицах для обозов. Одним словом, сей город сделался истинно столицею великого княжения, многолюдною и шумною. В Москве же царствовали уныние и безмолвие; человек редко встречался с человеком, и самые последние жители готовились к переселению. Случай единственный в нашей истории и произведенный не столько любовью к особе Василия, сколько усердием к правилу, что сын должен быть преемником отца в великокняжеском сане!» – писал Н. М. Карамзин.

С этим выводом Н. М. Карамзина могут согласиться далеко не все, но сам факт исхода жителей Москвы из любимого города говорит о многом и главным образом о том, что на рубеже XIV-XV веков действительно (как об этом писал в XIX веке И. Е. Забелин) «вокруг Москвы-города уже существовал Москва-народ, именно та сила, которая впоследствии заставила именовать и все народившееся Русское Государство – Москвою, Московским Государством».

В этом действе обитателей окрестностей Боровицкого холма впервые столь ярко проявилась одна из главных, определяющих русский дух черт московского характера: невоинственное упрямство, которое можно с большой степенью точности определить всем хорошо знакомым русским «не замай!». Справедливости ради следует отметить, что подобные открытые проявления какого-либо недовольства для московского люда были в последующие века чрезвычайной редкостью. Москва-народ «выступал» исключительно редко. Хотя бунтов всевозможных бывало здесь предостаточно, новгородским духом на Москве и не пахло. Но с виду спокойный, этакий трудяга Москва-народ внутренне всегда готов был устроить нечто подобное «исходу в Коломну».

Посидел князь Юрий в Москве, понял, что управлять пустыми домами, улицами очень трудно, просто невозможно, уехал в Галич, перед этим уведомив соперника в том, что он уступает ему Москву, «где Василий скоро явился с торжеством и славою, им не заслуженною, сопровождаемый боярами, толпами народа и радостным их криком. Зрелище было необыкновенное: вся дорога от Коломны до Москвы представлялась улицею многолюдного города, где пешие и конные обгоняли друг друга, стремясь вслед за государем, как пчелы за маткой, по старому, любимому выражению наших летописцев», – писал Н. М. Карамзин.

Московский люд всегда был щедрым на авансы всем своим законным правителям. Но далеко не всегда эти авансы шли в дело.

В 1434 году Юрий одержал полную победу над войском Василия, тот позорно сбежал в Нижний Новгород, а победитель после недолгой осады столицы вошел в Москву. Внук Донского в отчаянии решил бежать в Орду, но вовремя подоспела весть о кончине 6 июня 1434 года Юрия Дмитриевича, и распря вспыхнула с новой силой. Взаимное озлобление было столь великим, что Василий Васильевич приказал ослепить собственного племянника – князя Василия Юрьевича, сына своего родного брата и главного соперника – Юрия. А между тем в 1437 году изгнанный из Орды Махмет отошел со своим войском в Белев, в то время принадлежавший литовцам. Василий Васильевич, когда-то получивший из его рук ярлык на великое княжение, теперь послал на бывшего благодетеля войско во главе с Шемякой и Дмитрием Красным, еще одним сыном Юрия (некоторые ученые считают, что был лишь один сын у Юрия с именем Дмитрий, а именно Шемяка).

Братья шли к Белеву как по чужой стране: грабили местное население нещадно. Но когда дело дошло до битвы с Махметом, они проявили бездарность и трусость. Русские потерпели жестокое поражение. Василий II Васильевич перестал доверять Шемяке, хотя спустя три года вновь заключил с ним дружественный союз. Махмет покинул Белев – бывший хан был человеком энергичным и упорным, он откочевал в Казань, разрушенную несколько лет назад, восстановил город и основал ханство. Обиду на русского князя он не забыл.

В 1440 году умер Дмитрий Красный; Шемяка после смерти младшего брата стал еще опасней, будто перешла к нему от родственника непримиримость по отношению к Василию Васильевичу.

Они воевали друг с другом в 1441 году. Игумен Троицкий, Зиновий, примирил их, но ненадолго.

В 1444 году русские воевали уже трижды. Сначала обменялись налетами с Литвой. Войско, посланное Василием на Брянск и Вязьму, дошло чуть ли не до Смоленска, вернулось с богатой добычей. Затем семь тысяч литовцев ворвались в Русскую землю, очистили окрестности Козельска, Калуги, других городов, разгромили наспех собранный русский отряд и ушли домой.

Организовать серьезное сопротивление литовцам помешали ордынцы, вторгшиеся во главе с царевичем Мустафой на Русь с юга. Мустафа шел быстро. Ограбил Рязанскую землю, взял за пленных большой выкуп, отправился на юг, но ранняя зима остановила его. Он понял, что домой ему не добраться, попросил у жителей Переяславля-Рязанского приюта до весны. Переяславцы, не желая лишних осложнений, впустили ордынцев в город, но тут подоспела рать Василия Васильевича, подкрепленная мордвинами, у которых были великолепные для глубокого снега лыжи. Мустафа оказался меж двух огней: жители Переяславля могли взбунтоваться, но выходить на бой в поле, покрытое глубоким снегом, было самоубийством. Царевич, понимая всю безрассудность своего решения, вывел войско к берегу реки Листени и дал последний в жизни и свой лучший бой. Ордынцы дрались самоотверженно и без единого шанса победить. Был у них еще один шанс спастись – смириться с пленом. Ордынцы в тот день выбрали бой вместо плена и погибли почти все.

В тот же год войско хана попыталось отомстить за поражение Мустафы. Рязанцы и мордва встретили ордынцев во всеоружии. Противник отошел на юг, а с востока налетел на Русь хан Махмет. Василий Васильевич моментально собрал рать, выступил на врага, тот благоразумно отступил. Русское войско было распущено.

Тяжелый год прошел, но не прошли тяжелые времена. Ранней весной разведчики доложили Василию Васильевичу о том, что Махмет вновь ворвался в Русскую землю.

На этот раз Шемяка не подал руку помощи великому князю. Василий Васильевич выступил в поход, сразился с превосходящим войском Махмета. В том бою русский князь превзошел самого себя. Дрался он, как былинный богатырь. Но ордынцы выиграли битву и взяли его в плен. В Москву были доставлены лишь золотые кресты Василия.

Расчет ордынцев был гениально прост. Они знали, как благоговейно относятся к законному великому князю жители Москвы, и были уверены в том, что известие о его пленении вызовет в городе панику. Ордынцы не ошиблись. Слухи о силе их войска, явно преувеличенные, и, главное, весть о пленении Василия сделали свое дело. Паника волнами страха прокатилась по окрестностям Москвы. В город со всех сторон устремились люди, покидая родные очаги. Пришла ночь. Город еще не уснул, как в Кремле вспыхнул страшной силы пожар. Вырвавшись из Кремля в город, он сгубил около трех тысяч человек, все деревянные постройки сгорели, даже каменные стены церквей рухнули. Не выдержали мать и жена великого князя. От ужаса пожара, от страха они бежали в Ростов Великий. В это время к Москве подошли ордынцы, но, не решаясь на штурм, командовавший ими хан Махмет решил нанести удар с другой стороны. Он отправил послов к Шемяке. Тот очень обрадовался подвернувшемуся случаю и согласился на все предложенные ему условия. В обмен на великое княжение согласился отдать в вечную зависимость от Орды всю Русь.

Переговоры велись не так быстро, как хотелось бы Махмету. Не имея точных сведений об их результатах, он заволновался, поверил слухам об убийстве Шемякой своих послов. А тут пришла весть о том, что Казань взяли соперники Махмета. Он срочно прекратил переговоры, выпустил из плена, правда за богатый выкуп, Василия Васильевича, отправился в Казань, а великий князь поехал в свою столицу.

В Москву он вернулся через полтора месяца, 17 ноября 1445 года. Город восставал из пепла и руин. Разрушенная пожаром Москва претерпела 1 октября, в день «расставания» Махмета и Василия, невиданное в этих краях бедствие – землетрясение. Оно не нанесло городу страшных бед, но напугало москвичей. Несколько дней они со страхом обсуждали это явление. Но… удивительно, почему так долго ехал из Курмыша в Москву Василий II Васильевич? Сорок семь дней! В чем причина труднообъяснимой медлительности? Чего он ждал? Кого боялся? Может быть, черни? Или Шемяки? Ответить на эти вопросы сложно, но ответы могли прояснить многое, затушеванное летописцами, да так и не проявленное позднейшими историками, во взаимоотношениях Рюриковичей и других слоев населения.

Народ встретил Василия с великой радостью. Москва уже была готова к единодержавию. Она и относилась-то к великим князьям как к государям. Но для единодержавия еще не «созрели» многие князья из рода Рюриковичей. Шемяка пользовался этим. Он вновь, бежав в Углич, объявил войну Василию Васильевичу и 12 февраля 1446 года пленил его в Троицкой лавре, куда тот, по обычаю, поехал молиться. В ту же ночь войска Дмитрия Юрьевича взяли Москву.

Шемяка повелел ослепить Василия, отправил его в Углич и объявил себя великим князем. Москва приняла Дмитрия Юрьевича настороженно, но приняла.

Так закончился первый этап великой междуусобной распри на Руси: Великий князь Московский Василий II Васильевич был ослеплен и с этих пор вошел в историю под именем Темного, а на его престоле оказался в эту пору удачливый победитель – Дмитрий Шемяка.

Правление Дмитрия Шемяки

Объявив себя великим князем, он управлял государством из рук вон плохо. В этом очень скоро убедились все: чернь, бояре, купцы, воины, князья. И слава Шемяки, а лучше сказать, тот ореол, который создают вокруг победителя люди, стала быстро растворяться, как дым от сухой березовой ветки. Особенно раздражали народ суды Шемяки. Суд – последнее убежище справедливости. Справедливость – последняя надежда победителей, теряющих авторитет у своего народа, восстановить его. Шемяка этого не понимал, потому что выскочил на первые роли случайно. Победа застила ему глаза, а чрезмерное высокомерие и грубость не позволили проникнуть в нужды людей: будь то чернь, будь то князья. Политик из него получился слабый и бездарный. Люди часто прощают правителям многие слабости, но не прощают несправедливости. Шемяка судил именно как избалованный победой выскочка. О справедливости этот человек будто бы и не слышал вовсе. Его бессовестные приговоры породили в народе поговорку «Шемякин суд» (суд несправедливый, незаконный).

И вновь начался исход жителей из Москвы. Он не был таким всеохватным, как несколько лет назад, но недовольных правлением Шемяки с каждым днем становилось все больше. И Дмитрий Юрьевич занервничал.

В день восшествия на престол московские дворяне ему присягнули. Лишь Федор Басенок наотрез отказался служить ему. Смутьяна заточили в темницу, но он вырвался из оков и бежал в Литву к князю Боровскому, тоже не признавшему власть сына Юрия Дмитриевича. Только эти два человека в начале правления Шемяки решительно встали на сторону ослепленного Василия да князья ряполовские – Иван, Семен и Дмитрий. Они взяли сыновей Василия – Ивана и Юрия – под свою опеку, спрятали их в монастыре, а затем перевезли в Муром, где была возведена прекрасная по тем временам крепость. Этот благородный поступок ряполовских князей почти не комментируется историками. Отвезли, мол, детей в безопасное место – и молодцы, спасибо вам на том. Но, зная жестокий нрав Шемяки, можно предположить, как он мог покарать сердобольных и благородных. До этого момента детей на Руси еще не убивали. Но Иван и Юрий, сыновья Василия, были не просто детьми великого князя, они были потомственными престолонаследниками, и ряполовцы проявили не только добросердечие в том деле, но и государственную мудрость.

Шемяка, теряя почву под ногами, судорожно искал выхода из опасного положения. Видимо, ему казалось, что слепой Василий теперь не представляет для него угрозы. Зато дети Темного, Иван и Юрий, были силой серьезной! Наследники престола, признанные многими князьями и боярами на Руси и на Москве.

Дмитрий Юрьевич решил нейтрализовать их. На большее он пока не решился. Он попросил князей ряполовских через рязанского епископа Иону привезти в Москву детей, обещал, что даст Василию Темному удел и не будет притеснять его. Спасители сыновей Василия поверили Ионе, привезли мальчиков Шемяке, а тот переправил их в Углич, где под охраной жил низвергнутый и ослепленный великий князь. Неплохой тактический шаг узурпатора, захватившего своих главных соперников в заложники, произвел неожиданный для Шемяки эффект. Оскорбленные вероломством Дмитрия Юрьевича, ряполовские князья объявили ему войну. Они бежали из Москвы, хотели выкрасть Василия с сыновьями, не получилось: дружина Шемяки настигла их. Ряполовские князья выиграли бой, но рисковать не стали, ушли в Литву к боровскому князю Василию Ярославичу.

Вызов, брошенный ряполовскими князьями, поддержали другие князья, бояре, люди рангом пониже. Они уходили в Малороссию и готовились к сопротивлению узурпатору. Шемяка в отчаянии призвал к себе священнослужителей. Они посоветовали ему замириться с Василием. Откровенная речь Ионы, занявшего митрополичий стол после удачно проведенной операции с сыновьями Темного, потрясла Дмитрия Юрьевича оценкой содеянного им злодейства. Иона оставил узурпатору шанс на мирное решение конфликта, но только в том случае, если Шемяка сохранит достоинство Василия и его семейства, выполнит свои обещания: «Бог накажет тебя, если ты не выпустишь великого князя с семейством и не дашь им обещанного удела. Можешь ли опасаться слепца и невинных младенцев? Возьми клятву с Василия, а нас, епископов, во свидетели, что он никогда не будет врагом твоим». Дмитрий Юрьевич отправился в Углич.

В Угличе бывшие враги помирились и, дав друг другу клятву в прекращении былых раздоров, разъехались в разные стороны. Шемяка уехал в Москву, Василий – в Вологду, которую получил он в удел. Почти сразу Василий поехал на богомолье в близкий от Вологды Белозерский монастырь, и там игумен этой святой обители Трифон объяснил своему гостю, что клятва, данная в неволе и страхе, не может считаться клятвой. Утвердившись в этом, Василий поехал в Тверь к своему бывшему недругу – тверскому князю Борису Александровичу, и тот поклялся в вечной ему любви и дружбе. Чтобы доказать серьезность своих намерений, Борис Александрович предложил обручить свою маленькую дочь Марию с семилетним сыном Василия – Иваном, будущим Великим князем Московским Иваном III.

Обручение состоялось, и в Тверь со всех сторон потянулись сторонники Василия Васильевича. В 1448 году в Москву тайно проник небольшой отряд приверженцев Василия Васильевича. Они переловили близких Шемяке людей и привели москвичей к присяге на верность Василию Темному.

Шемяка понял, что игра проиграна, и в 1448 году отказался от московского престола.

Василия решительно поддержал новый митрополит Иона, только что занявший митрополичью кафедру.

Иона проклял Шемяку и отлучил от церкви.

С 1449 по 1453 год Шемяка пытался вооруженным путем противостоять Великому князю Московскому, но потерпел ряд поражений и ушел под защиту Великого Новгорода.

Там при невыясненных обстоятельствах Шемяка погиб 17 июля 1453 года. Утверждают, что он был отравлен клевретом Василия Васильевича – собственным своим поваром.

Последние годы правления Василия Темного

После смерти Шемяки Василий Васильевич стал активно и целенаправленно укреплять свое единодержавие. Вот как пишет об этом А. П. Торопцев:

«В 1454 году тверской князь Борис Александрович заключил с Василием Васильевичем договор, в котором обещал поддерживать Москву во всем.

В 1456 году рязанский князь, почуяв близкую кончину, отдал восьмилетнего сына на попечение великому князю. Василий воспользовался подвернувшимся случаем без осложнений присоединить Рязань, обласкал мальчика, а в Рязань послал своих наместников. В том же году были отвоеваны серьезные уступки у республиканского Новгорода. Кроме денежных компенсаций и возврата земель, завоеванных ими в годы распри, новгородцы обязались писать впредь грамоты не от имени вече, но от имени великого князя и скреплять их княжеской печатью. Вечевой строй в Новгороде доживал последние десятилетия.

В 1460 году великий князь с младшими сыновьями сам прибыл в Новгород. Ивана Васильевича он благоразумно оставил в Москве. Положение в этом оплоте демократии было напряженным. Горожане не хотели менять шестисотлетние традиции, отказываться от вече, от вольницы. Они собрались на площади у храма Святой Софии и расшумелись.

В тот день новгородцы превзошли себя. Распалившись на вече, они захотели убить великого князя и его сыновей, не подумав даже, что это гости, что это великий князь, а не наместник новгородский. Беда могла случиться большая, если бы новгородский владыка не успокоил народ. Он сказал: „В Москве остался старший сын Василия, Иван. Он выпросит у хана войско и разгромит нас“. Страсти у Святой Софии поостыли. Люди уже знали, что Иван Васильевич может и сам, без ордынского войска, жестоко отомстить за родного отца и братьев. Сила Москвы напугала горожан. Они разошлись, унылые, по домам.

В 1460 году Василий Темный потребовал от князя Пскова дать присягу верности Москве. Князь псковский Александр (был он из литовского княжеского рода) отказался присягать и, не желая воевать с Москвой, отправился в Литву. А Василий с тех пор стал посылать в Псковскую республику своих наместников.

Годом раньше князья ряполовский и Патрикеев вынудили Вятку признать власть Москвы. Это были серьезные приобретения Василия Темного. Основание Московского государства стало прочнее и мощнее».

В самой же Москве за годы правления Василия II Васильевича Темного было построено не много новых каменных храмов, о чем говорил еще И. Е. Забелин. В своей книге «История города Москвы» он перечислил следующие постройки:

«В 1450 году Владимир Ховрин заложил на своем дворе церковь каменную Воздвижения, на месте первой церкви, каменной же, что распалась в пожаре 1445 года.

В тот же год митрополит Иона заложил на своем дворе палату каменную, а в ней потом, как упомянуто, устроил домовую церковь Положения Риз Пресвятой Богородицы.

В 1458 году построена в Кремле на Симоновском подворье церковь Введения с палатою.

В 1459 году пристроен небольшой придел у южных врат Успенского собора во имя Похвалы Богородицы.

В 1460 году построена на Троицком подворье в Кремле церковь Богоявления.

В 1461 году построена в Кремле же у Боровицких ворот церковь Рождества Иоанна Предтечи.

В 1462 году была поновлена стена городняя от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот каменем, предстательством Василия Дмитриевича Ермолина…

В духовной великого князя Василия Темного 1462 года упомянута каменная церковь Егорья на Посаде (Георгиевский монастырь). По случаю пожара в 1472 году упомянута церковь Богоявленное, чудное, как его именовали (Богоявленский монастырь)».

Умер Василий II Васильевич Темный 17 марта 1462 года в возрасте шестидесяти семи лет.

Заниматься непосредственно московскими делами серьезно и целенаправленно ему было некогда: «последняя распря русских князей», длившаяся с затуханиями и перерывами почти двадцать лет, отняла у него слишком много времени и сил.

Размышления над картой Москвы

Введение к новой топонимике районов столицы

Перечисленные только что сюжеты получат дальнейшее развитие на последующих страницах этой книги, а теперь, уважаемые читатели, позвольте представить вам, как и было обещано, историю названий главных территорий Москвы.

Автор полагает, что имеет смысл рассказать о топонимике исторических районов столицы, существующих в Москве в начале 2001 года.

Москва делится на девять округов, которые включают 126 районов. Границы этих районов чаще всего обусловлены и исторически.

Порядок изложения материала будет самым простым: начнем с Центрального округа, а потом двинемся по часовой стрелке, обойдя последовательно все округа Москвы: Северо-Восточный, Восточный, Юго-Восточный, Южный, Юго-Западный, Западный, Северо-Западный и Северный.

Центральный округ

В Центральный административный округ входят десять районов и единственная в Москве особая территориальная единица – Китай-город, расположенный в самой сердцевине столицы вокруг Кремля.

Центральный административный округ с севера ограничен Сущевским валом, с востока – Госпитальным валом, рекой Яузой и Скотопрогонной улицей, с юга – улицами Мельникова, Павла Андреева, Нескучным садом и Лужнецкой излучиной Москвы-реки, с запада – Шелепихинской набережной и 2-й Магистральной улицей. В него полностью входит территория, расположенная внутри Садового кольца, состоящего из 17 улиц и 15 площадей. От него во все стороны отходят важнейшие проспекты столицы.

1. Китай-город – один из древнейших исторических районов Москвы, лежащий к востоку от Кремля. Название «Китай-город» появилось в XVI веке и происходит оно, как предполагают ученые, от славянского слова «кита», означающего «связка жердей, применяемых при строительстве укреплений», а в центре Москвы таких укреплений было множество.

В Китай-город входила и старейшая торгово-ремесленная часть Москвы, прилегавшая к левому берегу Москвы-реки, называвшаяся Подол, или Поречье, как в древнем Киеве. С XVI века после постройки на Красной площади торговых рядов эта территория стала называться Зарядьем.

2. На правом берегу Москвы-реки расположен район Замоскворечье. Он охватывает историческую территорию Заречья, активное заселение которого началось после строительства на юге и востоке укрепленных монастырей Богоявленского и Свято-Данилова. Название это в пояснениях не нуждается.

3. Арбатский район почти сплошь застроен историко-культурными и архитектурными памятниками. Слово «Арбат» в обиходе часто производят от названия «арба» – телега, но ученые считают, что название это происходит от арабского «рабад», что означает «пригород, предместье».

4. Басманный район включает прежнюю Басманную слободу, Старую и Новую Басманные улицы. Существуют две версии о происхождении этих названий. Слово «басма» имело два значения. Басмой называли металлические оклады икон, а ремесленники, делавшие эти оклады, назывались басманщиками. Вторая версия связывает название слободы и улиц с дворцовыми пекарями, выпекавшими особый, дворцовый, хлеб – «басман».

5. Красносельский район получил название от имени старинного села Красное, лежавшего в XV веке на берегу Красного пруда, называвшегося тогда и Великим прудом. Пруд засыпали в 1910 году, но память о нем сохранилась в названии Краснопрудных улиц. А название Красного села сегодня носят Красносельские улицы и проезды и станция метро.

6. Район Мещанское получил название от населявших его с 70-х годов XVII века мещан. Однако не следует думать, что здесь поселились мелкие торговцы и ремесленники, относящиеся к российскому мещанскому сословию, хотя среди жителей Мещанской слободы и четырех Мещанских улиц были и такие. Название же свое слобода и улицы получили из-за того, что территория была отдана белорусским и смоленским переселенцам – горожанам, которые на польском языке назывались мещанами, что просто означало «горожанин».

7. Район Пресненское получил название по гидрониму – реке Пресне, позднее заключенной в подземный коллектор. Река брала начало в Горелом болоте, некогда занимавшем современную Рижскую площадь, и протекала через Петровский парк, царский зверинец, находившийся на месте современного зоопарка, и впадала в Москву-реку. Название сохранилось в именах станции метро «Краснопресненская» и одноименных с нею площади, прудов и набережной.

8. Район Таганское расположен в юго-восточной части центра между реками Яузой и Москвой. Название получил от имени старинной Таганской слободы, заселенной с XVI века ремесленниками, изготовлявшими таганы – подставки для котлов. Название сохранено в именах двух станций метро – кольцевой и радиальной, – улицы и площади.

9. Тверской район назван так потому, что центральной его улицей была с давних пор и является сейчас улица Тверская, в XII веке расположенная вдоль дороги из Москвы на Тверь. Много веков она была главной улицей Москвы. Именем улицы названа станция метро, площадь, бульвар. На север от Тверской улицы идут четыре Тверские-Ямские улицы, некогда находившиеся в Тверской ямской слободе, где жили ямщики.

10. Район Хамовники расположен на левом берегу большой Лужнецкой излучины Москвы-реки. Район получил название от имени Хамовной слободы, с XVII века заселенной ткачами, изготовлявшими белое – «хамовное» – полотно.

11. Район Якиманка находится в Замоскворечье, между Якиманской набережной и Калужской площадью. Название получил от имени церкви Иоакима и Анны (не сохранилась). Так как на Руси имя Иоаким звучало как «Яким», подобно тому как Ивана никогда не звали Иоаном, если не был он лицом духовным, то и улицу назвали Якиманкой.

Как видим, из одиннадцати районов Центрального административного округа перечислены все до одного и раскрыта топонимика каждого из них. Однако это – привилегия центра.

О районах восьми других округов мы расскажем лишь самое интересное.

Итак, продолжим.

Северо-Восточный округ

1. Алексеевский район получил свое название от церкви Алексия Божьего Человека, построенной в селе Копытове. Село называлось так по гидрониму – реке Копытовке, притоку Яузы, но когда была построена здесь церковь, село стало называться Алексеевским.

Многие полагают, что свое имя село получило вследствие того, что в нем с середины XVII века находился путевой дворец царя Алексея Михайловича, но это не так – второе название села дал ему храм. Названия сохранили станция метро и улица.

2. Алтуфьевский район на севере примыкает к МКАД – Московской кольцевой автомобильной дороге (далее в этой книге везде будет сохранена аббревиатура – МКАД), находясь в окружении Бибирева и Лианозова. Название района произошло от села Алтуфьево, известного с XVI века.

Название сохранили станция метро, шоссе и лесопарк.

3. Бабушкинский район носит имя полярного летчика, Героя Советского Союза М. С. Бабушкина, родившегося близ поселка Лосиноостровский, в деревне Бордино. После его гибели в авиационной катастрофе 18 мая 1938 года поселок Лосиноостровский был переименован в город Бабушкин. Кроме этого, название сохранено в имени станции метро и главной улице района.

4. Район Бибирево получил свое название от старинной деревни Бибирево (иногда ее называли Биберово), известной с XVI века и располагавшейся на правом берегу реки Ольшанки, впадавшей в Яузу. Название сохранила станция метро.

5. Бутырский район получил свое имя от деревни Бутырки, известной с XVI века. В 1667 году в деревне был размещен солдатский полк, получивший название Бутырского, а деревня стала называться Бутырской солдатской слободой. Название сохранено в имени улицы, тюрьмы и площади.

6. Район Лианозово сохранил название дачного поселка, построенного в начале XX века на земле, принадлежавшей купцу Г. М. Лианозову. Имя Лианозово сохранено в названиях Парка культуры и отдыха и лесопарка.

7. Лосиноостровский район называется так по имени первого в России национального парка «Лосиный остров», созданного в 1983 году. Само же название «Лосиный остров» этот лесной массив, занимающий площадь в одиннадцать тысяч гектаров, получил в XVII веке при царе Алексее Михайловиче, для которого устраивались здесь псовые тонные охоты на лосей. В южной части леса было создано еще одно царское охотничье хозяйство – Соколиный двор, о чем вы прочтете в очерке, знакомясь с историей районов Сокольники и Соколиная гора.

(Следует иметь в виду, что из одиннадцати тысяч гектаров на территории Москвы находится лишь три тысячи – остальные расположены к востоку, за МКАД.)

8. Район Марьино получил свое название от одноименного старинного села, известного с XIV века. Название сохранилось в именах улицы и проезда.

9. Район Марьина Роща получил название от территории, лежащей между Сущевским валом и линией Октябрьской железной дороги, называвшейся точно так же с середины XVIII века. Марьина роща возникла после прокладки Камер-Коллежского вала, проходившего близ старинной деревни Марьино, лежавшей в лесу. Лес расчистили, а оставшаяся на северо-западе от деревни часть его стала называться Марьиной Рощей. Название сохранилось в именах 1-й, 2-й, 3-й, 4-й Марьино-Люблинских улиц, 1-17-го проездов Марьиной Рощи.

10. Останкинский район называется так по имени села и усадьбы Останкино. Село известно с 1558 года; усадьба – с XVII века. Название сохранилось в именах улиц – Останкинских и Новоостанкинских, парка, дворца-музея и телевизионной башни. Сохранилась усадьба Останкино, принадлежавшая с XVIII века графам Шереметевым.

11. Район Отрадное заимствовал название от одного из дачных поселков, который возник здесь в конце XIX века. Имя сохранено в названии станции метро.

Восточный округ

1. Район Богородское сохранил название бывшего старинного села Богородское, известного с XIV века. Село это до XVIII века принадлежало кремлевскому Чудову монастырю, уничтоженному в 1929 году. Название сохранилось в наименовании шоссе и улицы Богородский Вал.

2. Район Вешняки получил свое название от слободы великокняжеских бортников – сборщиков меда диких пчел, которые облюбовали соседнее урочище, названное Вешняками. Одна из главных улиц – Вешняковская.

3. Название района Измайлово сохранило имя села Измайлово, которое с XIV века было великокняжеской, а затем царской вотчиной, через триста лет оно стало большой загородной резиденцией царя Алексея Михайловича, на территории которой были поля и леса, тринадцать прудов, соединенных протоками, дворец и несколько церквей. Название сохранили две станции метро – «Измайлово» и «Измайловский парк», – лес, бульвар, пруды и парк.

4. Район Гольяново получил название от бывшего села Гольяново, известного с XVII века. Ныне существует Гольяновская улица и одноименный проезд.

5. Район Ивановское. Сохранил название старинного села Ивановское, в котором традиционно существовала церковь Рождества Иоанна Предтечи. Церковь существует и ныне, сохраняя память о названии села в имени храма.

6. В Восточном административном округе существуют два района – Косино-Ухтомское и Новокосино, имеющие общий топоним. О селе Косино вы уже знаете, прочитав одну из легенд о начале Москвы. Название Косино сохранилось от одного из самых старых сел, лежавших к востоку от Москвы.

Косино-Ухтомское примыкает к Новокосино, и здесь пояснения требует топоним «Ухтомское». Так была названа платформа на Московско-Рязанской железной дороге в честь террориста-эсера А. В. Ухтомского – машиниста, перевозившего вооруженных дружинников, участников Декабрьского вооруженного восстания 1905 года и расстрелянного карательным отрядом.

7. Район Новогиреево сохранил название дачного поселка, основанного в конце XIX века. В свою очередь, дачный поселок был назван Новогиреево из-за соседства старинного села Гиреево. Название сохранилось в имени метро и улицы.

8. Район Перово сохранил название села, существовавшего здесь с XVII века. Название оставлено станции метро, улице, трем проездам Перова Поля.

9. Преображенский район назван по имени села, носившего такое имя с XVII века. Раньше на месте села Преображенское было место, называвшееся Собакина пустошь, но когда построили там церковь Преображения, вскоре и село стали называть по имени храма. В XVII веке здесь была выстроена Преображенская слобода, в которой разместился первый регулярный гвардейский полк русской армии – Преображенский.

Название сохранилось в именах станции метро, площади, улицы, старообрядческого кладбища.

10. Район Соколиная Гора назван так, потому что с XVIII века здесь находилась Сокольничья слобода, в которой жили царские сокольники и размещался «государев соколиный охотничий двор».

Название сохранилось в наименовании 3-й, 5-й, 8-й, 9-й, 10-й улиц Соколиной Горы.

11. Район Сокольники получил название от того же топонима, что и у предыдущего района – Соколиная Гора, от имени Сокольничей слободы. Название сохранилось в наименовании станции метро, парка, 1-й, 2-й, 4-й, 8-й, 9-й, 10-й, l1-й, 12-й Сокольнических улиц, площади Сокольническая Застава.

12. Район Ростокино название получил от одноименного старинного села, известного с XV века. Название сохранилось в именах улицы и проезда, 4-го, 6-го и 8-го проездов Ростокинского студенческого городка, построенного здесь в 30-е годы XX века, двух мостов и станции, расположенной на Малом кольце Московской железной дороги.

13. Район Свиблово. Название получил от старинного села, известного с XIV века как владение воеводы Ф. А. Свибло, сподвижника Дмитрия Донского. Название сохранили станция метро, две улицы – Большая и Малая.

14. Названия двух районов – Северного Медведково и Южного Медведково – имеют один общий топоним.

Название Медведково происходит от имени села Медведково, в начале XVI века принадлежавшего князю В. Ф. Пожарскому по прозвищу Медведь – одному из предков знаменитого военачальника Д. И. Пожарского. Название сохранено в именах станции метро, 1-й, 2-й, 3-й Медведковских улиц.

Юго-Восточный округ

1. Район Выхино-Жулебино разделен МКАД на две части – Выхино и Жулебино. Выхино располагается западнее МКАД, примыкая на севере к Вешнякам, на юге – к Кузьминкам. Название произошло от деревни Выхонь, известной с XVII века. Имя сохранилось в названии станции метро и железнодорожной платформы. Жулебино – название деревни, принадлежавшей в XV веке боярину А. Т. Жулебе-Остееву.

2. Район Капотня получил название от одноименной деревни, известной с начала XVII века. Главные улицы района – 1-й и 2-й Капотненские проезды.

3. Район Кузьминки назван по имени села, известного с начала XVII века. Так же называлась и знаменитая усадьба князей Голицыных, сохранившаяся до наших дней.

Названия носят станция метро, лесопарк и усадьба.

4. Район Лефортово сохранил традиционное название местности, где в конце XVII века был расквартирован Лефортовский полк, которым командовал ближайший соратник Петра I – Ф. Я. Лефорт. Имя Лефорта сохранилось в названиях дворца и моста через реку Яузу.

5. Район Люблино сохранил название усадьбы помещика Н. А. Дурасова, построенной в конце XVIII века. Теперь имя «Люблино» носит железнодорожная станция, улица и станция метро.

6. Район Марьино получил свое название от одноименной деревни. (Вспомните, что когда шла речь о Марьиной Роще, там тоже встречалась деревня Марьино, но не та, о которой мы говорим сейчас, а просто ее тезка. Ведь имя Мария, Марья, как и мужское имя Иван, был самым распространенным в России.) Название сохранили станция метро и 1-4-я Марьино-Люблинские улицы.

7. Район Печатники носит название одноименной деревни, известной с XV века и принадлежавшей боярам Кутузовым, предкам великого полководца М. И. Голенищева-Кутузова. Название сохранено в имени станции метро «Печатники».

Южный округ

1. Районы Бирюлево Восточное и Бирюлево Западное имеют топоним – название рабочего поселка, возникшего в 1900 году при строительстве Павелецкой железной дороги. Название сохранили улица и лесопарк.

2. Даниловский район носит название, произошедшее от имени Даниловской слободы, возникшей в XVI веке рядом со Свято-Даниловским монастырем, основанным еще в конце XIII века Великим Московским князем Даниилом Александровичем.

3. Донской район получил название от имени Донского монастыря, основанного в конце XVI века в память об избавлении Москвы от нашествия крымского хана Казы-Гирея, произошедшего в 1591 году. Победа над татарами объяснялась чудесной помощью образа Донской Богоматери, хранившегося в походной церкви святого Сергия Радонежского, находившейся на том месте, где впоследствии и был выстроен Донской монастырь.

Названия сохранились в именах кладбища, монастыря.

4. Район Котловка топонимически своеобразен. Расположен он на берегах реки Котловки – третьего по величине правого притока Москвы-реки. По имени реки в XIV веке было названо село Котел, которое в XVII веке разделилось на две деревни – Нижние и Верхние Котлы, располагавшиеся на реке Котловке. Имя никак не увековечено.

5. Два района – Нагатино-Садовники и Нагатинский Затон – имеют общий топоним – Нагатино.

В их названиях сохранено имя села, известного с XIV века. Что же касается Нагатинского затона, то он находится в старом русле Москвы-реки, являясь частью Нагатинской поймы – крупнейшей в черте города.

Названия сохранились в именах станции метро, улицы, набережной, моста.

6. Два района – Орехово-Борисово Северное и Орехово-Борисово Южное – также имеют общий топоним. Среди бывших на территории этих районов пяти деревень две – Орехово и Борисово – и дали название двум районам. Деревня Орехово была известна с XVI века как Орехова пустошь, принадлежавшая боярину Л. С. Стрешневу, а Борисово в то же время была вотчиной Бориса Годунова. Рядом находится самый большой в Москве пруд – Борисовский, или Царевборисовский.

Названия сохранились в именах станции метро и бульвара.

7. Район Царицыно носит название усадьбы, купленной Екатериной II в 1775 году и названной так именно в связи с этим. Это имя носит станция метро, пруд, лесопарк.

8. Три района – Чертаново Центральное, Чертаново Северное и Чертаново Южное – имеют общий топоним. Это – Чертаново, сохранившее название села XVIII века, лежавшего на правом берегу реки Чертановки, впадающей в Нижний Царицынский пруд. Имя «Чертаново» в названиях станции метро, улицы и железнодорожной платформы.

Юго-Западный округ

1. Район Зюзино сохранил название села, известного с XVI века. Считают, что село принадлежало выходцам из Твери, дворянам Зюзиным. Имя села, кроме названия района, никак не увековечено.

2. Район Коньково находится на месте двух старинных деревень, известных с XIII века. Затем деревни стали селами, в каждом из которых был свой храм, в одном – во имя святого Сергия Радонежского, в другом – Троицы. Из-за этого села стали называться Коньково-Сергиевское и Коньково-Троицкое. В XIX веке оба села слились воедино, образовав большое село Коньково.

Имя сохранено в названии станции метро.

3. Два района – Северное и Южное Бутово – имеют общий топоним. Они возникли на месте дачного поселка, построенного в начале XX века.

Имя сохранено в названии лесопарка.

4. Теплый Стан сохранил название двух из четырех старинных деревень, находившихся на этой территории с XIV века. Две деревни, давшие имя этому району, назывались Верхние и Нижние Теплые Станы.

Имя сохранено станцией метро и лесопарком.

5. Район Черемушки сохранил имя реки Черемушки – левого притока реки Котловки. Второй вариант происхождения названия района – от имени села Черемушки, известного с XVI века, лежавшего на берегу одноименной речки.

Имя сохранено в названии станции метро.

6. Район Ясенево сохранил имя старинной деревни, известной с XIII века. Название осталось в имени станции метро и Новоясеневского проспекта.

Западный округ

1. Район Дорогомилово, расположенный на правом берегу Москвы-реки, в ее излучине, сохранил название села, принадлежавшего в XIII веке дворянину Ивану Дорогомилову. В XVI веке здесь была основана Дорогомиловская ямская слобода. Название сохранилось в имени Большой Дорогомиловской улицы.

2. Район Крылатское сохранил название от одноименного села, известного с XV века. В конце XV – начале XVI века – владение бояр Романовых. Имя сохранили станция метро, холмы, мост, Большой спортивный комплекс, 1-6-я Крылатские улицы.

3. Район Кунцево сохранил название села, известного с XVII века. Имя сохранилось в названиях станции метро, железнодорожной станции, улицы, кладбища.

4. Район Ново-Переделкино возник в 80-90-х годах XX века рядом с дачным поселком Переделкино, частично заимствовав его имя. Название сохранено в имени улицы.

5. Район Очаково-Матвеевское сохранил название двух деревень – Очаково, известной с XVI века, и Матвеевское, известной с XVIII века. Название Очаково сохранилось в именах Очаковского шоссе, Большой Очаковской улицы, проездов.

Название Матвеевское сохранилось в имени улицы.

6. Район Раменки сохранил название старинной местности, название которой – «раменье» – означало «густой еловый лес по соседству с полями». Там же текла река Раменка – самый крупный правый приток реки Сетуни, на берегу которой стояла деревня Раменки. Все эти топонимы и легли в основание названия района.

7. Район Солнцево назван по имени дачного поселка, получившего это имя в 1938 году. До 1938 года он назывался поселком Суково. Существует платформа Солнцево и одноименная улица.

8. Район Тропарево-Никулино включает название двух старинных сел. Тропарево существовало с XIV века и тогда уже принадлежало боярину И. М. Тропарю. Никулино – название другого села, лежавшего по соседству с Тропаревом. Название сохранилось в именах улицы и лесопарка.

9. Два района – Фили-Давыдково и Филевский парк – имеют общий топоним. Это – название села Фили, известного с XVI века, стоявшего на реке Фильке. Здесь 1 сентября 1812 года состоялся Военный совет, принявший решение об оставлении Москвы. Название сохранено в именах станций метро – «Фили» и «Филевский парк», – лесопарка, улицы.

Северо-Западный округ

1. Район Покровское-Стрешнево известен по имени старинной вотчины бояр Стрешневых, в которой в 1622-1628 годах была построена церковь Покрова Богородицы, изменившая название вотчины на Покровское-Стрешнево.

Существуют одноименные платформа железной дороги и лесопарк.

2. Два района – Северное и Южное Тушино – имеют общий топоним. Село Тушино известно с XIV века. Оно принадлежало боярину В. И. Туше. В 1608-1610 годах в селе располагался так называемый Тушинский лагерь Лжедмитрия II.

Название сохранилось в именах станции метро, железнодорожной станции, улицы, 1-го, 2-го, 3-го проездов.

3. Район Строгино сохранил название старинного села, которое называлось и Острогино. С начала XVII века принадлежало боярам Романовым. Имя существует в названиях бульвара, моста и поймы Москвы-реки.

4. Район Хорошево-Мневники сохранил названия двух деревень, лежавших около Серебряного бора. Деревни эти были известны с XVII века и принадлежали сначала Борису Годунову, а затем – боярам Романовым. Название сохранилось в именах канала, шоссе, улицы, проездов, моста, лесопарка.

5. Район Щукино сохранил название деревни, известной с XV века. Принадлежала князьям Патрикеевым. Имя существует в станции метро, Щукинской и Новощукинской улиц и 3-го Щукинского проезда.

Северный округ

1. Район Аэропорт назван так в связи с тем, что на его территории расположен Центральный аэродром Москвы. Аэродром был создан накануне Первой мировой войны. Впоследствии, в 1960-1965 годах, рядом был построен Центральный городской аэровокзал.

Название района сохранила станция метро.

2. Район Беговой назван так из-за того, что на его территории с 1899 года действует Центральный ипподром – самый крупный в России. Существуют станция метро, железнодорожная платформа, Беговая улица и Беговая аллея.

3. Район Бескудниковский сохранил имя деревни, расположенной здесь и известной с XVI века. Существуют Бескудниковские бульвар, переулок, железнодорожная платформа и улица Бескудниковская Ветка.

4. Два района Дегунино – Восточное и Западное – имеют общий топоним. Название происходит от села, известного с XV века и впоследствии принадлежавшего разным московским монастырям.

Существует Дегунинская улица.

5. Головинский район сохранил название старинного села Головино, известного с середины XV века. Село было вотчиной боярина И. В. Ховрина-Головы, родоначальника рода Головиных. Имя района существует в названиях шоссе, кладбища, прудов.

6. Район Коптево сохранил имя двух деревень – Старое и Новое Коптево. Южнее двух этих деревень располагалась еще одна – Коптевские Выселки. Название Коптевских носят улицы, проезд, бульвар, рынок.

7. Савеловский район получил название по имени Савеловского вокзала, построенного в 1897-1899 годах. Вокзал был назван так потому, что Савеловская железная дорога шла к станции Савелово на Верхней Волге. Имя сохранилось, кроме вокзала, в именах станции метро и эстакады.

8. Район Сокол сохранил имя первого в Москве кооперативного жилого поселка, возникшего в 1921 году. Жителями поселка стали художники, учителя, преподаватели вузов, чиновники наркоматов, рабочие.

Название носит станция метро.

9. Район Ховрино сохранил название села, известного с XV века. Село принадлежало купцу Г. С. Сафарину по прозвищу Ховря-Свинья. В каких-либо названиях имя Ховрино не фигурирует.

Мозаика времен ордынского ига

Легенда о граде Китеже

Татаро-монгольское иго оставило по себе страшную память, но народ создал во времена владычества золотоордынцев и немало высокохудожественных произведений – былин, песен, богатырских сказов.

Среди русских легенд одной из самых поэтичных является легенда о граде Китеже. Невидимый сказочный город народная молва расположила на дне озера Светлояр, находящегося в Семеновском районе Нижегородской области. Это почти идеально круглое озеро редкой для Поволжья глубины – до 30 метров – имеет необычайно чистую прозрачную воду, уровень которой одинаков в любое время года. Рассказывают, что оно связано подземным протоком с Волгой, откуда попадают в него невиданные чудовища. Еще рассказывают, что в тихую погоду из-под воды доносится колокольный звон. Воде этой приписываются целебные свойства, и, по местным поверьям, для того чтобы вода оставалась чистой, в Светлояре нельзя купаться, а плавать по озеру можно только в долбленых лодках местного производства.

Однако когда говорят о самом граде Китеже, то помещают его в разных местах: и на дне Светлояра, и под береговыми холмами, и на берегах. В последнем случае добавляют, что Китеж хотя и стоит по берегам, но остается силой древнего волшебства невидим.

Письменно легенда о граде Китеже была зафиксирована в конце XVIII века в «Книге, глаголемой летописец», или «Китежский летописец». В ней рассказывалось, что последний владимирский Великий князь домонгольского периода Георгий Всеволодович однажды сел в струг и поплыл из Ярославля вниз по Волге. Во время этой поездки он заложил город Городец, на месте древнего города Радилова, и основал мужской монастырь. Этот Городец называли Малым Китежем. В ста верстах от него, в заволжских лесах за рекой Керженец, Георгий остановился на берегу озера Светлояр. И, увидев, что озеро это прекрасно, а место многолюдно, велел построить на его берегах город и крепость – Большой Китеж. Сам же уехал во Псков.

Когда орды хана Батыя ворвались на Русь, Георгий выступил против татар, но потерпел поражение и бежал сначала в Городец, а потом и в Большой Китеж. Наутро ордынцы взяли Городец и стали пытать его жителей, добиваясь, чтобы они показали им путь к Светлояру. И один из жителей – Гришка Кутерьма, – не выдержав мук, привел войска Батыя на берега Светлояра. Татары взяли град Китеж и убили князя Георгия Всеволодовича, после чего повоевали всю русскую землю, а град Китеж в один прекрасный миг стал невидим и пребудет таковым до второго пришествия Христа.

Невидимый град Китеж может увидеть лишь праведник, человек чистого сердца, утверждает легенда.

Образ града Китежа вдохновлял многих корифеев русской культуры. О нем писали прозаики П. И. Мельников-Печерский, В. Г. Короленко, М. М. Пришвин, поэты С. М. Городецкий, М. А. Волошин, А. А. Ахматова, в его честь сочинялась музыка Н. А. Римским-Корсаковым и С. Н. Василенко, писались живописные полотна А. А. Васнецовым и Н. К. Рерихом.

В сознании старообрядцев град Китеж был той волшебной страной, где ждут праведников русской земли обетованной, где нет ни печали, ни воздыхания.

Изменения, произошедшие в русской одежде в XIII веке

Пища и напитки, о которых рассказывалось в этой книге в разделе. «Становление цивилизации», когда речь шла о IX-XI веках нашей эры, остались традиционными и позднее, а многие из них дошли и до наших дней. Что же касается одежды, то она со временем изменяла форму, пополняясь новыми видами и предметами гардероба, привнесенными на Русь монголами и татарами.

Наиболее важными и стойкими оказались новые вещи, появившиеся на Руси в результате заимствования их у монголов и татар и бытовавшие здесь в течение многих столетий потому что они соответствовали и климату, и уровню хозяйственного развития восточных славян.

Упомянем лишь четыре из них: армяк, поярковую шляпу, кафтан и тулуп, рассказав и о более поздней истории этих вещей.

//-- Армяк и поярковая шляпа «гречник» --//

Армяк, первоначально называвшийся «ормяк», – наиболее распространенная верхняя одежда крестьян-мужчин, известная на Руси с XIII века.

Ее название происходит от татарского слова «армак», что означает «одежда из верблюжьей шерсти».

На Руси армяк выделывался из серой, коричневой или черноватой ткани домашней выделки – армячины или сермяги. Подпоясывались армяки цветными кушаками, представляя собой длинный, довольно теплый, просторный халат без сборок.

Как правило, владелец армяка носил на голове шляпу, сделанную из овечьей шерсти. Такая шляпа называлась поярком, ибо стриглась с ярки – овцы. Эта шляпа именовалась гречником, так как напоминала пирог из гречневой муки, изготавливавшийся во время постов.

Пирог-гречник имел форму столбика высотою в два вершка, широкий сверху и чуть сужающийся снизу.

Точно такой же формы была и шляпа.

//-- Краткая история кафтана (XIII-XIX вв.) --//

Кафтан, как и армяк, появился на Руси в первые десятилетия XIII столетия. Он был заимствован у завоевателей и представлял собой верхнюю мужскую одежду самого разнообразного кроя. Он мог быть длиною и до колен, и до щиколотки, с рукавами до кончиков пальцев или всего лишь до локтя. От этого возникли выражения: «Работать спустя рукава» и «Работать засучив рукава». Существовало несколько типов кафтана. Наиболее распространенным на нашей Родине был так называемый «русский кафтан». Его нижняя часть кроилась прямыми клиньями, с боков были разрезы, на талии образовывались сборки.

Кафтаны были широко распространены среди мужчин всех сословий, и его шили и из сукна разных цветов, и из шелка, и из парчи, украшая шитьем и богатыми пуговицами.

В XIX веке кафтан носили преимущественно кучера-лихачи, в то время как их младшие собратья – извозчики – ваньки продолжали носить армяки.

//-- Краткая история тулупа (XIII-XVIII вв.) --//

Вместе с армяками, шляпами-гречниками и кафтанами появились на Руси и тулупы – просторная мужская и женская верхняя одежда, очень длинная, мехом внутрь, ничем не крытая, чаще всего сделанная из овчины.

До того как тулупы (от тюркского слова «тулуп» – кожаный мешок из звериной шкуры) появились на Руси, здесь была известна подобная им одежда – кожух.

В XVII веке тулупы стали крыть разными тканями – сукном, крашеной холстиной, а богачи – шелком, расшивая эти ткани камнями и металлическими бляхами.

В XVII – начале XVIII века тулуп носили даже летом, чтобы показать свое положение – общественное и имущественное.

Короткие легкие тулупчики носили как теплые домашние куртки, делая их из любых мехов – заячьего, козьего, кроличьего и т. п.

Появление водки

В 1422 году факторы Тевтонского ордена, проживавшие в Данциге, демонстрировали «горящее вино», – спирт, изготовленное в монастырских лабораториях, возможно и алхимических.

А в 1429 году винный спирт получили генуэзцы, жившие в Кафе, в Крыму, и оттуда, как и из Данцига, спирт попал в Ливонию, Литву, Польшу и на Русь.

Первыми русскими городами на торговых путях немцев в глубину России были Псков и Новгород, но они, получая «заморские» вина и «горящее вино», лишь потребляли их, не заводя собственного винокурения. Не заводили винокурения и все другие княжества Руси, кроме Москвы.

Именно Москва стала общерусским центром по производству «хлебного вина», или «водки», которую называли «московской». Кроме водки московскими называли только калачи, в то время как тульскими были пряники, коломенской – пастила, валдайскими – баранки и т. п.

И потом, до появления промышленного производства водки, она изготавливалась только в Москве.

Андрей Рублев

//-- Феномен Рублева --//

На протяжении многих лет ученые-обществоведы спорят о том, существует ли зависимость индивидуального творчества от социальных условий и как влияет уровень развития производительных сил, а также тот или иной политический строй и связанные с ним категории – свобода, благополучие, общественное спокойствие – на развитие литературы, искусства, науки и иных проявлений духовных начал.

Дискуссии продолжаются с переменным успехом, а факты заставляют верить в то, что творчество столь же индивидуально и феноменально, как и его создатель – выдающийся человек, свободный от многого, чего не может преодолеть его ординарный современник, зависящий от множества крупных и мелких факторов.

Таким феноменом был и гениальный иконописец Андрей Рублев.

//-- Расплывчатые контуры биографии Рублева --//

Первый великий художник России Андрей Рублев творил в конце XIV – первой трети XV столетья.

Мы до сих пор не знаем точно, где и когда он родился, не можем датировать многие из его работ, к счастью сохранившиеся, как не можем и хотя бы перечислить те его произведения, которые не сохранились.

Создатель московской школы живописи, художник, чье творчество признано одной из вершин отечественной и мировой культуры, не оставил потомкам каких-либо сведений о своей жизни, подарив человечеству несколько шедевров, вызывающих изумление и восторг зрителей вот уже более пяти веков.

Крупный историк русского искусства В. Н. Лазарев писал:

«Было бы неверно рассматривать Андрея Рублева как первого русского художника. Уже задолго до него владимирские, новгородские и псковские мастера сумели выразить на языке живописи то неповторимое русское, что лежит вне сферы византийского мироощущения. И если мы все же воспринимаем Рублева как новатора, то только потому, что в его работах получает свое логическое завершение процесс обособления русской живописи от византийской, наметившийся уже в XII веке и развивавшийся в непрерывном нарастании вплоть до XV. В рублевских иконах и росписях количество оригинальных русских черт переходит в новое качество. Вот почему его творчество знаменует в нашем сознании столь значительную веху.

Рублев окончательно отказывается от византийской суровости и византийского аскетизма. Он извлекает из византийского наследия его античную, эллинистическую сердцевину. Он освобождает ее от всех позднейших напластований, он проявляет удивительную для человека того времени восприимчивость к античной грации, к античному этносу, к античной просветленности, к античной ясности замысла, лишенного всяких прикрас и подкупающего благородной и скромной простотой».

Несомненно, Рублев не был первым русским художником по времени, но еще более несомненно, что он был первым по своему значению во всем древнерусском искусстве.

Наиболее вероятно, как считают историки искусства, родился он около 1360-х или же 1370-х годов, но где и в какой семье – неизвестно. Скорее всего, воспитывался в светской среде и, вероятно, уже в довольно зрелом возрасте постригся. А вот где это произошло, мы не знаем. Искусствоведы склоняются к тому, что, по-видимому, Рублев принял постриг или в Троице-Сергиевом монастыре, или в Андрониковом монастыре.

В пользу второй точки зрения говорит то, что именно в Андрониковом монастыре находится сохранившаяся до наших дней могила Андрея Рублева.

Сведения о том, когда, где и с кем расписывал великий мастер стены храмов и создавал иконы, лишь иногда оказываются относительно точными, чаще же всего эти данные весьма приблизительны.

Искусствовед И. А. Иванова пишет:

«Мы не имеем и подписанных работ Андрея Рублева, однако история сохранила нам его имя. О Рублеве неоднократно упоминается в летописях. Правда, сведения летописцев, повествующих о его работах, скупы, но и они говорят нам о том, что слава пришла к художнику еще при жизни, что уже современники отмечали и ценили его замечательный талант.

Андрей Рублев принимал участие во всех крупнейших художественных работах того времени. О том, насколько ценились его произведения, свидетельствует случай, когда Иосиф Волоцкий, писатель-публицист конца XV – начала XVI века, желая умилостивить разгневанного удельного князя, послал ему в дар „иконы Рублева письма“.

В XVI веке, при Иване Грозном, на Стоглавом соборе 1551 года, где обсуждались различные вопросы общественной жизни Руси, было постановлено: „Писати живописцам иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андрей Рублев“.

Из столетия в столетие передавалось имя художника. С ним связывались легенды, предания. В XIX веке любители старины приписывали все лучшие произведения Рублеву.

Как бы ни были скудны исторические сведения о Рублеве, они служат для нас канвой, на основе которой мы воссоздаем этапы его жизни и творчества».

Познакомимся с наиболее вероятной хронологической канвой его жизни и творчества.

В 1405 году, как сообщает летопись, Рублев вместе с двумя другими иконописцами – Феофаном Греком и Прохором с Городца – расписал стены Благовещенского собора в Московском Кремле, однако эти фрески не сохранились.

В 1408 году с иконописцем Даниилом Черным и артелью других мастеров расписал Рублев стены Успенского собора во Владимире. Здесь его фрески частично сохранились и являются ценнейшей реликвией русской живописи.

Его фреска «Страшный суд» – не ужас перед неминуемой небесной карой, а светлый праздник торжества справедливости.

В 1420-1427 годах в Андрониковом монастыре был построен белокаменный Спасский собор, и Рублев с Даниилом Черным расписали его. В интерьере собора сохранились фрески, как полагают искусствоведы, принадлежащие кисти Андрея Рублева.

По мнению большинства исследователей, между 1412 и 1427 годами Андрей Рублев создал свое величайшее произведение – икону «Троица». Основная идея этой иконы, где изображены три ангела, сидящие перед чашей, – самопожертвование, которое художник воспринимал как высочайшее состояние духа, ведущего не к смерти, а к созиданию жизни и мира.

В 1425-1427 годах вместе с Даниилом Черным расписал он только что построенный белокаменный Троицкий собор в Троице-Сергиевом монастыре и создал часть иконостаса. Некоторые из этих икон сохранились.

В Третьяковской галерее хранятся и написанные Рублевым иконы «звенигородского чина», названные так потому, что были написаны Рублевым для построенного в 1399 году белокаменного Успенского собора. Это – «Спас», «Апостол Павел», «Архангел Михаил», написанные в начале XV века.

Здесь же, в Успенском соборе, сохранились фрески, которые, как полагают некоторые историки искусства, тоже принадлежат Андрею Рублеву.

Скончался он скорее всего в Андрониковом монастыре в Москве около 1430 года, там и похоронен.

В 1947 году в этом монастыре открыт Музей древнерусского искусства имени Андрея Рублева, а в 1985-м – памятник великому художнику (автор – О. К. Комов).

Завершая очерк о Рублеве, уместно привести оценку, данную итогам его жизни и деятельности искусствоведом Н. А. Деминой:

«Рассматривая все созданное русскими художниками далекого прошлого, художниками эпохи, предшествующей А. Рублеву и его времени, и, кроме того, мастерами южнославянских стран и греками, видим, что Рублев сумел отобрать все самое лучшее, что заключалось в их произведениях. Творчески претворив богатство этой многообразной художественной культуры, он обрел свой собственный изобразительный язык, родной и понятный всем его окружающим. Он сумел в своем творчестве отразить лучшие чаяния и устремления русского народа в решительный момент его борьбы за свое национальное бытие».

//-- Академик И. Э. Грабарь о творчестве Рублева --//

Известный художник, выдающийся реставратор и, несомненно, самый крупный историк русского искусства, академик И. Э. Грабарь (1871-1960) в книге «О древнерусском искусстве», вышедшей через шесть лет после его смерти, высказал несколько соображений, касающихся творчества Андрея Рублева и его места в мировой живописи:

«История искусства знает художников, имена которых уже вскоре после их смерти обросли легендой. К таким легендарным мастерам относится и Андрей Рублев, „русский Рафаэль“, как величали его наши деды, „русский Беато Анжелико“, как было бы правильнее назвать его в наши дни, если уж прибегать к италианским сравнениям: они не только современники, не только оба были монахами и за одним народная память сохранила прозвище „преподобного“, а за другим „блаженного“, но в самом их искусстве, в его чудесной внутренней гармонии и обаятельности, в легких линиях и нежных красках есть отдаленное духовное родство, не вполне стираемое даже глубочайшим различием италианского и русского художественного миропонимания…

К 1405 году, к сорокалетию Рублева, его искусство сложилось уже окончательно в тот стиль, который мы отныне называем рублевским. В его тогдашних работах есть все черты, отличающие и работы последних лет: исключительное, ни у кого столь ярко не выраженное чувство ритма, чувство цветовой гармонии, необычайная одухотворенность концепции. Одного из этих редких даров было бы достаточно, чтобы выделить художника среди его современников и обеспечить ему неувядаемую славу; Рублев владел всеми тремя, и оттого так единодушны восторги перед „Троицей“ археологов и художников, реалистов и стилистов, русских и иностранцев. Совершенное и прекрасное, это произведение отвечает на все запросы, удовлетворяет все желания.

Как это могло случиться? Так же, как мы это видим на примере Рафаэля: как он, так и Рублев неподражаемо использовали плоды художественных усилий нескольких поколений и, найдя наилучшую формулу для воплощения идеалов своей эпохи, сумели столь прозорливо связать их с намечавшимися чаяниями, что надолго предопределили содержание и форму искусства, шедшего им на смену…

Вбирая в себя всю сумму великого коллективного достояния, наследованного его поколением от прошлого, он медленно, но неуклонно идет по пути, ведущему к графическому стилю. Этот путь он совершает без колебаний, но и без излишней горячности, с уверенностью мастера и со спокойствием гения устраняя все неровности и достигая совершенного выражения».

Иван III и Софья Палеолог

Иван Васильевич в первые годы его жизни

При Иване III в истории Москвы произошли очень крупные изменения: из стольного города одного из русских княжеств она превратилась в столицу огромного государства, появившегося на рубеже Европы подобно сказочному исполину. Будучи сторонником той точки зрения, что история – многотомный исторический роман, автор предлагает вашему вниманию, уважаемые читатели, фрагменты биографии Великого князя Московского Ивана III.

…22 ноября 1440 года у Великого князя Московского Василия Васильевича Темного и жены его Марии Ярославны родился сын, названный Иваном.

Род Рюриковичей, по утверждению хорошо знающих свое дело, однако же изрядно льстивых и небескорыстных московских летописцев, происходил от внучатого племянника Юлия Цезаря – императора Августа, в царствование которого явлен был миру Христос. От брата Августа – Пруса – и пошли, по их писаниям, Рюриковичи.

Много было в их роду и великих законодателей, и угодных Богу праведников, среди коих блистал и один равноапостольный князь – Владимир Красное Солнышко, креститель Руси, но более всего было среди Рюриковичей воинов и героев, с младых ногтей повенчанных с мечом и копьем.

Таким же надлежало быть и юному князю Ивану Васильевичу.

Вот что пишет об этом сибирский историк Н. Г. Алексеев в книге «Государь Всея Руси», вышедшей в Новосибирске в 1991 году:

«Уже на двенадцатом году жизни он участвовал в большом походе московских войск. Это был последний поход против мятежного Шемяки. 1 января 1452 года великий князь Василий двинулся к Ярославлю, а „из Ярославля же отпусти сына своего князя великого Иоанна на Кокшенгу, противу князя Дмитрия“. Позже из Костромы Василий отправил на помощь сыну отряд татарских вассалов царевича Ягупа. Но еще ранее лучшие воеводы, князь Семен Иванович Оболенский и Федор Басенок, а с ними серпуховской князь Василий Ярославич с „двором“ великого князя – лучшими, отборными войсками, – двинулись прямо к Устюгу, где, по московским данным, находился Шемяка. Тот, узнав о прибытии Ивана Васильевича в Галич, сжег устюжский посад, оставил Устюг с наместником своим Иваном Киселевым и побежал на Двину. Московские воеводы, пройдя мимо Устюга („под городом не стояли ничего, ни единого дни“), бросились за ним в погоню. А сам великий князь Иван с царевичем Ягупом двинулся наперерез ему, через Кокшенгу на Вагу. Спасаясь от преследования, Шемяка побежал с Двины к Новгороду. С его политической ролью было покончено.

Зимний поход 1452 года должен был многому научить молодого великого князя. Он дошел с войсками до устья Ваги, а потом вернулся с ними в Вологду, пройдя за поход около полутора тысяч километров. В суровых условиях северного края войска стремительно передвигались на большие расстояния, преследуя противника. Опытные московские воеводы хотели окружить Шемяку, отрезать ему пути отступления на Новгород. Великий князь Иван впервые мог увидеть своими глазами жестокие сцены феодального способа ведения войны, привычные средневековому человеку. Проходя через Кокшенгу, край, населенный „кокшарами“, еще не принявшими христианства, войска предавали его огню, мечу и полону. „И градки их поимаша, и землю ту всю плениша и в полон поведоша“, – повествует московский летописец. „А городок Кокшенский взял, а кокшаров секл множество“, – с удовлетворением вторит ему устюжский».

Василий Васильевич рано стал думать о продлении своего рода и о женитьбе наследника московского трона. Он знал из летописей, что в стародавние времена лестно было европейским государям породниться с Рюриковичами. И потому сидела прапрабабка его – о чем вы, уважаемые читатели, уже знаете из очерка «Анна Ярославна – королева Франции» – на троне в Париже, а кроме нее были киевские и новгородские княжны женами ярлов и королей в Норвегии, в Чехии, в Венгрии и в других государствах. Однако же было так до пленения Руси золотоордынскими ханами, ибо кому из европейских владык было лестно иметь женою дочь, сестру или племянницу татарского раба, хотя бы носил на себе этот раб жемчуга и алмазы и имел титул Великого князя? И потому не выдавали своих дочерей и сестер в Московию неподвластные Орде европейские правители.

Теперь следовало искать невесту среди своих – тех же Рюриковичей.

Перебрав немногих, с кем Василий Васильевич хотел бы породниться, остановился он на тверском княжеском доме. И этот выбор следовало считать прекрасным, потому что тверские великие князья были потомками родного брата Александра Невского – Ярослава Ярославича, ставшего вскоре и Великим князем Владимирским. Однако в политике не только происхождение играло первую роль. Дело было в том, что к середине XV столетия Великий Тверской князь Борис Александрович был самым верным и надежным союзником Москвы.

Борис Александрович был женат на можайской княжне Анастасии Андреевне, от которой имел дочь Марию. Эта Мария и была помолвлена с сыном Василия Васильевича Иваном.

Жениху было тогда семь лет, а невесте – пять, а еще через пять лет – 4 июля 1452 года – двенадцатилетний Иван Васильевич и десятилетняя Мария Борисовна были повенчаны и стали мужем и женой.

А вот и то, чего вы, уважаемые читатели, еще не знаете: их супружество продлилось пятнадцать лет. Мария Борисовна через шесть лет после свадьбы, когда пошел ей семнадцатый год, родила сына. Первенца, как и отца, назвали Иваном. Однако мальчику не исполнилось и десяти лет, как остался он сиротой – Мария Борисовна умерла не то от колдовства, не то от яда.

Иван Васильевич и Софья Фоминична

Овдовев в 1467 году, двадцатисемилетний Иван Васильевич решил жениться еще раз. Выбор его остановился на греческой принцессе Зое Палеолог – племяннице последнего византийского императора Константина XI Драгаса, погибшего в бою с турками при штурме Константинополя 29 мая 1453 года.

Отец Зои – Фома Палеолог – был родным братом погибшего. Убегая от турок, сначала он поселился на острове Корфу вместе с двумя сыновьями и дочерью. Через некоторое время, оставив детей на Корфу, Фома уплыл в Рим, надеясь найти защиту у римского папы Николая V. Добравшись до Рима, он преподнес папе бесценную христианскую святыню – голову апостола Андрея Первозванного. Голову апостола при необычайном стечении народа положили в храме Святого Петра – главном святилище католического мира, а Фома Палеолог удостоился папского покровительства, почета и, что весьма немаловажно, – ежегодной пенсии в шесть тысяч золотых экю.

Фома Палеолог скончался через три года, так и не дождавшись детей, которые незадолго перед тем похоронили на Корфу свою мать и уже плыли на корабле в Италию.

Когда Андрей, Мануил и Зоя Палеологи появились в Риме, к ним перешла пенсия отца и вместе с нею благорасположение нового папы – Павла II, занявшего ватиканский престол в 1464 году.

Зое предложил свою руку кипрский король Яков II, однако судьбе было угодно распорядиться иначе: Зоей заинтересовался Иван III, и выбор был сделан ею в пользу Великого князя Московского.

Случилось же это так.

В Москве, на Монетном дворе, работал итальянец Джованни Баттиста делла Вольпе. Он был знаком с Зоей и однажды рассказал Ивану Васильевичу о прелестной племяннице последнего императора Византии.

Иван Васильевич тут же послал мастера в Рим, чтобы получить «парсуну» – так на Руси называли портрет, изменяя на свой лад слово «персона».

Вольпе поручение выполнил, привез и портрет, и, главное, согласие на брак, после чего снова уехал в Рим за невестой.

Новый папа Сикст IV, надеявшийся на содействие Зои – без пяти минут «королевы русской» – в борьбе с турками-османами, дал ей на дорогу шесть тысяч дукатов, многочисленную свиту и обоз из ста лошадей и нескольких десятков телег.

Весело и торжественно проехав по Италии, перевалив затем через Альпы, прибыла Зоя в Нюрнберг, а потом в Любек – главный город купеческого союза Ганзы.

Отсюда «королева русская» со свитой ушла в море, и вскоре ее эскадра бросила якоря в Ревеле – нынешнем Таллине. Это был на пути в Москву последний нерусский город. Рядом был Псков. 11 октября 1472 года свою будущую повелительницу встречали лучшие граждане-псковичи и бояре, приславшие ей навстречу шесть больших насадов – речных судов с насаженными, то есть высоко поднятыми, бортами. Палубы насадов были покрыты большими коврами, а сами корабли наполнены подарками.

Встретив Зою на восточном берегу реки Эмбах, псковичи поднесли ей «кубки и роги злащённые с медом и вином, и пришедши к ней челом ударили», – сообщает Псковская летопись.

Переплыв озеро Пейпус и Псковское озеро, насады поднялись по реке Великой и оказались во Пскове.

Здесь с воспитанницей пап и кардиналов произошла мгновенная и глубокая перемена – царьградская принцесса истово отстояла долгий молебен в Троицком соборе Псковского кремля, вызвав восторг своих будущих подданных искренним православным благочестием.

Затем, проследовав через Новгород Великий, Зоя 12 ноября въехала в Москву, где все уже было приготовлено к обряду венчания.

Зое бросился в глаза странный парадокс: встречавшие ее князья и бояре были усыпаны золотом и драгоценными камнями, а церковь Успения в Кремле – первый по значению храм Московской Руси, где служил митрополит и происходило венчание на царство, – была деревянной, как и все строения внутри Кремля.

Митрополит Геронтий при встрече с Софьей Фоминичной (так прозвали Зою на Руси) благословил ее и православных греков, сопровождавших царевну, а затем отправил невесту к матери Великого князя, где она впервые и увидела своего будущего мужа.

Там молодых обручили и в тот же день обвенчали.

Софья приехала из страны, залитой солнцем, в слякоть и морозы засыпанной снегом Московии. Оливковые рощи и виноградники сменились болотами и заснеженными, голыми и мокрыми лесами. Вместо камня и мрамора дворцов и замков Европы встретила ее тысячеверстная избяная Русь, где от деревни до деревни ехала она порой по многу часов, а то и несколько дней.

С Софьей Фоминичной приехали в Москву наученные грамоте и разным языкам слуги. Они привезли привычные для них, но неизвестные в Москве порядки и нравы далекого и таинственного Царьграда.

С появлением в Кремле греков рассыпались тонкие интриги, двусмысленные словеса, хитрые улыбки, загадочные взоры. Софья Фоминична недооценила новой, варварской, как она считала, страны, ибо эта страна и этот двор были не менее коварны и лукавы, чем Царьград и Рим, и где с первых же дней завязались вокруг нее нити интриг не менее опасные, чем в Византии или Италии, ибо в ней видели опасную соперницу, способную разделить власть и, главное, передать ее возможному будущему наследнику, которого она должна была родить своему венценосному мужу.

Однако же пока это были не более чем пустые мечтания, ибо между ее будущим сыном, которого пока не было и в помине, видела Софья Фоминична несокрушимого соперника – сына Ивана Васильевича и покойной Марии Борисовны, Ивана Ивановича.

Иван Молодой – второй великий князь Московский

В 1467 году, когда умерла Мария Борисовна, ее сыну Ивану, прозванному Молодым, в отличие от его отца, тоже Ивана, было всего девять лет. Когда же в Кремле появилась царьградская царевна, объявленная новой женой его отца и, стало быть, его мачехой, Ивану Молодому сравнялось уже четырнадцать.

Вроде бы и немного, да все же и не девять. К тому же за время, прошедшее после смерти матери, отец сделал его своим полноправным преемником и несомненным вторым человеком в Московском царстве, как уже тогда называли подвластные Москве земли.

Отец с самого юного возраста стал вводить сына в сферу сначала военных, а потом и государственных дел.

Мальчик был передан в руки суровых воевод, с удовольствием обучался ратному делу, на первых порах присматриваясь ко всему, что происходило вокруг него, а потом все с большим интересом шаг за шагом входил в эту увлекательную и интересную игру, в которой участвовали тысячи взрослых и даже старых мужчин.

Через год после смерти матери, когда исполнилось ему десять лет, отец отправил его в поход на казанского царя Ибрагима, и хотя поход этот не был доведен до конца, мальчик понял, что ратные дела – не простые забавы, а трудное и очень опасное дело.

И за год до приезда в Москву Софьи Фоминичны ходил он в поход еще раз. Это был знаменитый поход 1471 года на Новгород, который возглавлял князь Даниил Дмитриевич Холмский, лучший из московских воевод, родом из Тверской земли.

Перед тем как пойти на Новгород, Иван Молодой уже знал, что новгородские бояре захотели перейти под власть великого князя Литовского Казимира и пригласили на княжение в Новгород литовского князя Михаила Олельковича. Знал он и то, что меньшие люди не захотели видеть литвина в своем городе и просили Москву защитить их от иноземного князя и его пособников.

К этому времени Иван Молодой был уже соправителем своего отца и довольно хорошо разбирался не только в военных делах, но и в вопросах административных и международных.

Отец делал все, чтобы утвердить в народе мысль о нем как о своем преемнике. Да и сам Иван Молодой старался, как мог, лучше играть эту роль, тем более что она ему нравилась.

Весной 1471 года пятитысячная московская рать двинулась на север – к Новгороду. 14 июля в 30 верстах от озера Ильмень москвичи неожиданно наткнулись на новгородское войско, превосходящее их в четыре раза. Но инициатива была на стороне москвичей – они знали, что до Новгорода 50 верст, они наступали, и, главное, новгородцы не ждали их появления.

Холмский, не теряя ни минуты, ударил по неприятелю, за спиной которого была река Шелонь, прижал смятенную новгородскую рать к берегу и через два часа разгромил ее.

Более десяти тысяч новгородцев пало в битве и было побито, когда московская конница гнала побежденных к Новгороду, а две тысячи их попало в плен.

«Господин Великий Новгород» открыл ворота и принял победителей с покорностью и миром.

И князь Холмский, и Иван Молодой вернулись в Москву героями и победителями. Конечно же и в Кремле, и в городе понимали, кто добыл эту победу, но и Иван Молодой в глазах всех выглядел удальцом и человеком вполне достойным трона.

С этих пор все те, кто думал о делах в Кремле, совершенно уверовали в то, что отныне Иван Молодой – второй Великий князь Московский.

Вскоре, кстати, так это и произошло: сыну Ивана Васильевича стали отдавать великокняжеские почести, рядом с троном отца поставили еще один трон, а иноземные послы на приемах били челом обоим Великим государям.

Византийцы и иные иноземцы в Москве

На кого могла рассчитывать Софья Фоминична как на верных слуг и помощников, оказавшись в Кремле? Прежде всего на своих попутчиков, приехавших с нею. Это были Траханиоты, Ховрины, Ралевы, бывшие самыми доверенными ее слугами. Однако же и многие другие греки, приехавшие с нею из Рима, быстро заняли ключевые посты и в дворцовой администрации, и в окружении митрополита, а позднее и приглашенные в Москву итальянцы, для которых Москва стала второй родиной. Это были выдающиеся зодчие, преобразившие к концу века Кремль, воздвигнувшие белокаменные Успенский, Архангельский и Благовещенский соборы. Грановитую палату и Каменный государев дворец и все те стены и башни Кремля, что стоят и сегодня.

В 1475-1479 годах Аристотель Фиораванти возвел Успенский собор – усыпальницу русских митрополитов и патриархов, место, где происходило венчание на царство великих князей, а затем царей и императоров.

В 1487-1491 годах два итальянских архитектора – Марк Фрязин и Пьетро Антонио Соляри – построили парадный приемный зал великокняжеского дворца – Грановитую палату.

После этого в 1505-1508 годах Алевиз Фрязин Новый построил Архангельский собор, и одновременно с этим в центре образовавшейся Соборной площади произошло строительство самой высокой башни в Кремле – колокольни Ивана Великого высотой в 81 метр. Архитектором этого сооружения, в основании которого располагалась церковь Иоанна Лествичника, был итальянский зодчий Бон Фрязин.

Опорой Софьи были и ученые монахи-греки, замещавшие в московской епархии немало важных мест. Были среди них и переписчики книг, и купцы, и мастера – литейщики, ювелиры, лекари.

Софья привезла с собою книги, которых в Москве было очень мало, и это заставило считать ее просвещенной государыней. А так как сочинения эти были главным образом церковными, то к ее репутации прибавилось и то, что стала она слыть велемудрой и благочестивой.

Греки очень скоро почувствовали себя в Москве лучше, чем дома, став повсюду своими людьми. Православные – они были желанными собеседниками московских священников, видевших в них носителей древлего благочестия, почитавших в них свет афонской благодати. Держали их в почете и у торговых людей, не бывавших дальше Сурожа в Крыму да Казани на Волге. Книгочеи и грамотеи, стали они толмачами и писцами у думных государевых дьяков, вершивших дела с иноземцами. Цифирные и численные, знали они лучше многих русских ремесло денежных менял, искусство сбора податей, дела мытные да ростовщические.

Следует иметь в виду, что иноземная колония в Москве была тогда очень невелика. Если не считать служилых татар и выходцев из Литвы и Польши, несших чаще всего военную службу, то представителей других народов можно было перечесть по пальцам.

Приезжавшие и уезжавшие купцы оказывались в Москве ненадолго и, распродав привезенный товар, а затем купив новый, отправлялись каждый своей дорогой.

При дворе великого князя оставались служить мастера Монетного двора и Оружейной палаты – чаще всего немцы и итальянцы, врачи и аптекари – немцы и евреи, переводчики-толмачи – люди разных наций, и государевы зодчие – чаще всего «фрязи», выходцы из «Фряжской страны» – Италии.

Все эти люди, кроме евреев, были католиками, и русские, называя их «латыне», хотя и видели на них крест, христианами их не признавали, ибо кроме православных греков и южных славян не было для русских истинных христиан.

А греки – и из Византии, и с Пелопонесса – оказались мастерами на все руки и потому стали своими среди всех: и русских и иноземцев.

Софья Фоминична вскоре после приезда стала недужить близорукостью и худо слышать, и они, ее слуги, стали для своей госпожи и глазами ее и ушами. И благодаря им никто во всем государстве Московском не знал больше, чем она.

Вскоре всезнающие и вездесущие слуги стали рассказывать Софье Фоминичне о приближенных великого князя, о первых сановниках государства – администраторах и воеводах.

И почти сразу отметила она среди московских бояр знатных, богатых и многочисленных потомков тогда уже легендарного вельможи Андрея Ивановича Кобылы, появившегося в Москве за два века до нее, и коих звали теперь Захарьиными или же по-старому – Кошкиными.

Знакомство с Захарьиными-Юрьевыми – будущими Романовыми

А когда Софья перезнакомилась со всеми важнейшими сановниками, узнала она и то, что, по семейному преданию, были они выходцами из «прусской земли», откуда вели свою родословную многие знатные русские фамилии. Чаще это было чистым баснословием, иногда же – полуправдой и крайне редко – истиной.

Захарьины-Кошкины считали основателем своего рода Андрея Ивановича, прозванного Кобылой, откуда и потомки его в стародавние времена стали известны как Кобылины. Андрей Иванович Кобыла оставил пять сыновей, младший из которых – Федор носил прозвище Кошка, его же дети назывались Кошкиными. Почему? Потому что у Чудского озера стояли два городка и один из них назывался Кобылин, а второй – Кошкин. И тогда имена Кобылы и Кошки следует производить не от прозвищ, а от названий принадлежащих им городов, так же как и в случае с князьями Шуйскими – из Шуи, Воротынскими – из Воротынска, Ярославскими – из Ярославля, Вяземскими – из Вязьмы и т. п.

Не менее правдоподобно истолкование прозвища Кобыла от имени отца Андрея, которого до приезда в Россию звали Гланда-Камбила Дивонович. Он был князем одного из литовских или прусских племен и бежал из своих владений не то из-за нападений Тевтонского ордена, не то из-за междуусобных распрей, вспыхнувших в литовских землях после смерти Великого Литовского князя Миндовга, когда в Новгороде и Пскове оказалось до трехсот семей вынужденных изгнанников, так что даже одна из улиц Новгорода стала называться Прусской.

Тогда по созвучию с именем отца Андрея – Камбила – русские могли прозвать и сына Кобылой, а отчество «Иванович» он получил после того, как Гланда-Камбила Дивонович обратился в православие и при крещении получил имя Иван.

Позднее Романовы утверждали, что их предок возведен в сан боярина чуть ли не самим родоначальником московских князей – Даниилом Александровичем, родным сыном Александра Невского. Имя этого предка было Федор Кошка, и он был ближайшим сподвижником Дмитрия Донского, который, отправившись на Куликово поле, оставил боярина Федора Андреевича «блюсти град Москву и охранять великую княгиню и все семейство его».

А через одиннадцать лет выдал Федор Кошка одну из своих дочерей, Анну, за сына Великого князя Тверского Михаила Александровича – Рюриковича, одного из могущественнейших русских князей. Сына Михаила Александровича звали Федором, который по принадлежавшему ему городу Микулину, расположенному в сорока верстах от Твери, назывался князем Микулинским.

Следующим знаменитым государственным мужем из потомства Андрея Кобылы был Иван Федорович Кошкин – наместник Новгорода Великого, боярин и казначей Великого князя Московского Василия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского.

Каждое новое поколение Романовых все теснее роднилось с Рюриковичами: внучка Федора Кошки, Мария, стала женой князя Ярослава Владимировича Боровского – прямого потомка Ивана Даниловича Калиты, дочь Марии и Ярослава Боровских была великой Московской княгиней – женой Василия Темного. А их сыном и был муж Софьи Палеолог – великий князь Московский Иван III Васильевич.

Обо всем этом не сразу, но зато с возможно полною достоверностью и узнала Софья Фоминична.

Родство было наиболее верным средством занять при дворе видное положение, и потомки Федора Кошки использовали это благоприятное обстоятельство как могли.

При Василии Васильевиче Темном, коего числили уже по монаршему счету Василием II, был боярином и родственник Великой княгини, доводившийся Федору Кошке внуком, Захарий Иванович Кошкин. А когда Софья Палеолог приехала в Москву, боярами ее мужа были сыновья Захария Ивановича, коих именовали уже не Кошкиными, а звали по имени их отца – Захарьиными.

Сыновей Захария Ивановича звали Юрием и Яковом, и они стали родоначальниками двух ветвей родословного древа Захарьиных – Захарьиных-Юрьевых и Захарьиных-Яковля. Именно Захарьины-Юрьевы впоследствии подарили России новую правящую династию – Романовых.

В. О. Ключевский о Софье Фоминичне

«Иван был женат два раза. Первая жена его была сестра его соседа, великого князя тверского, Марья Борисовна. По смерти ее (1467 г.) Иван стал искать другой жены, подальше и поважнее. Тогда в Риме проживала сирота племянница последнего византийского императора Софья Фоминична Палеолог. Несмотря на то, что греки со времени флорентийской унии сильно уронили себя в русских православных глазах, несмотря на то, что Софья жила так близко к ненавистному папе, в таком подозрительном церковном обществе, Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г. Эта царевна, известная тогда в Европе своей редкой полнотой, привезла в Москву очень тонкий ум и получила здесь весьма важное значение. Бояре XVI в. приписывали ей все неприятные им нововведения, какие с того времени появились при московском дворе. Внимательный наблюдатель московской жизни барон Герберштейн, два раза приезжавший в Москву послом германского императора при Ивановом преемнике, наслушавшись боярских толков, замечает о Софье в своих записках, что это была женщина необыкновенно хитрая, имевшая большое влияние на великого князя, который по ее внушению сделал многое. Ее влиянию приписывали даже решимость Ивана III сбросить с себя татарское иго. В боярских россказнях и суждениях о царевне нелегко отделить наблюдение от подозрения или преувеличения, руководимого недоброжелательством. Софья могла внушить лишь то, чем дорожила сама и что понимали и ценили в Москве. Она могла привезти сюда предания и обычаи византийского двора, гордость своим происхождением, досаду, что идет замуж за татарского данника. В Москве ей едва ли нравилась простота обстановки и бесцеремонность отношений при дворе, где самому Ивану III приходилось выслушивать, по выражению его внука, „многие поносные и укоризненные слова“ от строптивых бояр. Но в Москве и без нее не у одного Ивана III было желание изменить все эти старые порядки, столь не соответствовавшие новому положению московского государя, а Софья с привезенными ею греками, видавшими и византийские, и римские виды, могла дать ценные указания, как и по каким образцам ввести желательные перемены. Ей нельзя отказать во влиянии на декоративную обстановку и закулисную жизнь московского двора, на придворные интриги и личные отношения; но на политические дела она могла действовать только внушениями, вторившими тайным или смутным помыслам самого Ивана. Особенно понятливо могла быть воспринята мысль, что она, царевна, своим московским замужеством делает московских государей преемниками византийских императоров со всеми интересами православного Востока, какие держались за этих императоров. Потому Софья ценилась в Москве и сама себя ценила не столько как великая княгиня московская, сколько как царевна византийская. В Троицком Сергиевом монастыре хранится шелковая пелена, шитая руками этой великой княгини, которая вышила на ней и свое имя. Пелена эта вышита в 1498 г. В 26 лет замужества Софье, кажется, пора уже было забыть про свое девичество и прежнее византийское звание; однако в подписи на пелене она все еще величает себя „царевною царегородскою“, а не великой княгиней московской. И это было недаром: Софья, как царевна, пользовалась в Москве правом принимать иноземные посольства. Таким образом, брак Ивана и Софьи получал значение политической демонстрации, которую заявляли всему свету, что царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как в новый Царьград, где и разделяет их со своим супругом».

Рождение великого князя Василия

Однако Захарьины оставались Захарьиными, а Софья Фоминична, как только переступила порог Успенского собора и стала женой великого князя, начала думать о том, как укрепиться в новом положении и стать настоящей царицей. Она понимала, что для этого ей нужно поднести великому князю такой подарок, какой не мог бы сделать ему никто иной в мире: она должна была родить ему сына – наследника престола.

Вскоре после того, как их обвенчали, она почувствовала, как под сердцем сладко повернулся теплый родной комочек – ее первенец, ее чадушко. Ощутив это, она от счастья лишилась чувств. А придя в себя, подумала: «Не Рюрикович повернулся сейчас во мне. Это – Палеолог – и Византийский император, и Московский Великий князь». Однако же ее первенцем оказалась дочь, которая почти сразу же после родов и померла.

Спустя год родилась еще одна девочка, и она почти сразу же скончалась.

Софья Фоминична плакала, молила Матерь Божию дать ей наследника-сына, горстями раздавала убогим милостыню, кисами жертвовала на храмы – и услышала Пречистая ее молитвы: снова, в третий раз, в теплой тьме ее естества завязалась новая жизнь.

Кто-то беспокойный, пока не человек, а только еще неотторжимая часть ее тела, требовательно ткнул Софью Фоминичну в бок – резко, упруго, ощутимо. И похоже, это было и совсем не так, что случалось с нею уже дважды, и совсем иного порядка: сильно толкался младенец, настойчиво, часто.

«Мальчик, – уверовала она, – мальчик!»

Ребенок еще не родился, а она уже начала великую битву за его будущее. Всю силу воли, всю изощренность ума, весь арсенал великих и малых хитростей, веками копившихся в темных лабиринтах и закоулках константинопольских дворцов, каждый день пускала в ход Софья Фоминична, чтобы сначала посеять в душе супруга своего самые малые сомнения насчет Ивана Молодого, который хотя и был достоин престола, но по возрасту своему несомненно представлял собою не более чем послушную марионетку, находившуюся в умелых руках искусных кукловодов – многочисленных врагов великого князя, и прежде всего его братьев – Андрея Большого и Бориса.

А когда, по известию одной из московских летописей, «в лето 6987 (1479 от Рождества Христова) марта 25 в восемь час ночи родился Великому князю сын, и наречено бысть имя ему Василий Парийский, и крести его архиепископ ростовский Васиян в Сергееве монастыре в Вербную неделю».

«Стояние на Угре»

Васеньке только-только пошел второй год, когда в Москву пришла страшная весть: с низовья Волги, где лежали земли Большой Орды – государства, образовавшегося там после того, как Золотая Орда распалась на отдельные, более мелкие ханства, – двинулся в поход сам ордынский царь – Ахмат.

Все помнили, что восемь лет назад сжег Ахмат деревянную крепость Алексин, стоявшую на Оке. Знали, что Иван Васильевич не пошел тогда навстречу басурману с войском, а послал несметные дары, после чего ушел Ахмат в Орду. А теперь узнали в Москве, что заключил Ахмат союз с польским королем Казимиром, давним недругом Руси, занимавшим и трон Великого княжества Литовского, и, значит, надобно было ожидать и нападения с Запада и литовцев, и поляков.

Иван Васильевич послал на сей раз богатые дары в Крым – стародавнему врагу Большой Орды и потому надежному своему союзнику, перекопскому хану Менгли-Гирею, и тот, перейдя на правый берег Днепра, вторгся в Подолию.

Хан Ахмат пошел на Русь из-за того, что Москва уже четыре года не платила Орде дани. Это произошло после того, как в 1476 году Новгород полностью подчинился Ивану Васильевичу и тот понял, что теперь у него сил не меньше, чем у Орды.

Ахмат отправлял за данью своих послов, вручая им грамоты за собственной подписью с требованием «выхода», но Иван не отвечал на это, а в последний раз на глазах у послов порвал ханскую грамоту и бросил ее себе под ноги.

В Большой Орде это восприняли как откровенный вызов и стали готовиться к войне.

Ахмат вступил в интенсивные дипломатические сношения не только с Казимиром, но и с Тевтонским орденом в Ливонии, а также и с братьями Ивана Васильевича – Борисом и Андреем Большим.

(Следует знать, что нередко детям от одной матери и одного отца давали одинаковые имена. Так и у Великого князя Московского Василия Васильевича II и его жены Марии Ярославны было семь сыновей, и из них двоих звали Андреями, а двоих – Юриями. И, естественно, для того, чтобы их не путать, старших сыновей звали Большими, а младших – Меньшими. – В. Б.)

Ахмат, готовясь к войне, не мог не использовать и сепаратистские устремления братьев Ивана Васильевича. Поэтому его послы зачастили к Андрею Большому, владевшему Звенигородом, Угличем и Бежецком, и к Борису, князю Волоцкому.

В январе 1480 года братья начали «замять», отложившись от Москвы, а летом ордынские силы двинулись в поход.

Ожидая их, московские полки стали лагерями в Серпухове, Коломне и Тарусе – опорных крепостях на Оке.

Иван Васильевич сам пошел на Оку, а Ивана Молодого отправил на приток Оки – Угру, куда, как выяснилось, двигались главные силы Ахмата. Однако вскоре Великий князь вернулся в Москву и стал звать сюда и сына, но тот отказался, ответив отцу: «Жду татар, с берега не сойду».

Великий князь не знал, что ему делать: не то идти навстречу врагу, не то бежать из Москвы на север – с семьей и казной.

«Сребролюбцы богатые и брюхатые», как записал летописец, советовали бежать, простые москвичи призывали идти в бой. Сначала Иван Васильевич испугался и решил выехать из Москвы, но был остановлен митрополитом Геронтием – главою церкви и ярым ненавистником ордынцев. Он категорически потребовал от великого князя «делать свое дело честно и грозно», и пристыженный Иван Васильевич отправился к армии.

В начале октября великий князь договорился с братьями о помощи, и те согласились пойти со своими полками к нему на помощь.

Между тем 8 октября к Угре подошла рать Ахмата и сразу же начала переправу в нескольких местах.

Андрей Меньшой, всегда остававшийся верным союзником Москвы, вместе с войсками Ивана Молодого четыре дня отбивал мощный натиск татар и заставил их отойти.

Ахмат остановился в Воротынске, а главные силы Ивана Васильевича сосредоточились в Кременце, куда и подошли полки Андрея Большого и Бориса.

Поздней осенью войска противников встали друг против друга по обоим берегам Угры. Вскоре необычайно рано наступила зима. 26 октября река замерзла, но ни татары, ни русские не двинулись с места, ожидая проявления инициативы один от другого.

День шел за днем, но положение оставалось неизменным.

Как вдруг в огромном татарском лагере началась повальная болезнь – на басурман напал кровавый понос, изнурительный и беспощадный. Эпидемия свирепствовала две недели, и золотоордынские багатуры превратились в стаю обессилевших хищников, не помышлявших ни о чем, кроме избавления от неожиданной хвори.

11 ноября войско Ахмата снялось с места и двинулось на юго-восток.

Русские уже тогда знали, что дизентерия заразна, и потому не пошли в оставленный неприятельский лагерь, а, оставив заслон и окружив татарскую стоянку заставами и постами, пошли к Москве.

По выражению летописца, «тако избави Господь Русь от поганых». Не было ни кровавой сечи, ни переговоров, ни дипломатических ультиматумов, но ровно через сто лет после великой победы на Куликовом поле, не принесшей Москве освобождения от татарской неволи, на сей раз победа была достигнута – иноземное иго, продолжавшееся почти четверть тысячелетия, пало бесповоротно и окончательно.

Усилия русских оказались минимальными, а успех – превзошел все ожидания.

Не прошло и двух месяцев, как Ахмат погиб от руки тюменского хана Ибака. Это случилось 6 января 1481 года.

А Иван Молодой возвратился в Москву в ореоле славы и стал для Софьи Фоминичны еще неуязвимее, чем прежде.

Неожиданный поворот судьбы

Прошло два года. Иван Молодой женился на Елене Волошанке – дочери Молдавского господаря Стефана, вошедшего в историю Молдавии как Стефан Великий.

Вскоре у них родился сын, названный Дмитрием. В Кремле тут же поняли, что на свет появился еще один наследник престола, ибо старшему сыну великого князя наследовал его старший сын. Это обстоятельство еще больше усложнило и положение Софьи Фоминичны, и ее потаенную задачу, но не заставило отказаться от не оставлявшего ее замысла.

Ее надежды оживились, когда тверской князь Михаил Борисович, бывший тесть Ивана Васильевича, «переметнулся к Литве», заключив союзный договор с польским королем и великим князем Литвы Казимиром IV. Иван Васильевич послал под стены Твери московское войско, и 12 сентября 1485 года город был взят.

На великокняжеский тверской трон сел Иван Иванович Молодой, и, таким образом, влияние его на московские дела стало значительно меньшим.

Четыре года в Московском Кремле полновластной хозяйкой оставалась Софья Фоминична. К этому времени стала она матерью еще четырех сыновей – Юрия, Дмитрия, Семена и Андрея – и пяти дочерей, но не стала совершенно полновластной над сердцем своего мужа.

В 1489 году нежданно-негаданно Иван Молодой заболел проказой и 6 марта 1490 года умер.

Семилетний сын Ивана Молодого – Дмитрий – должен был унаследовать московский трон.

Еще два неожиданных поворота судьбы

Софья Фоминична и Василий Иванович сразу же оказались на вторых ролях, что их совершенно не устраивало. С течением времени, как писал историк О. В. Творогов, «в семье великого князя разгорелся значительный по своим последствиям конфликт. Причины его до конца не ясны, но, вероятно, сыграли роль какие-то сепаратистские тенденции, к возможности которых, памятуя о феодальной войне при Василии II, Иван относился крайне болезненно. Во всяком случае, летопись сообщает, что уже в первой половине года Иван начал „гневаться“ на сына Василия (ему было в это время восемнадцать лет) и на свою жену Софью Палеолог. В декабре недовольство Ивана достигло своей кульминации: он велел схватить сына и „посади его за приставы на его же дворе“. Василия обвинили в том, что он будто бы хотел „отъехать“ от отца, „пограбить казну“ в Вологде и Белоозере и учинить какое-то насилие над своим племянником Дмитрием. Единомышленников Василия – дьяка Федора Стромилова, сына боярского Владимира Гусева, князей Ивана Палецкого Хруля, Щавея Травина-Скрябина и других – предали жестокой казни: кого четвертовали, кому отрубили голову, кого разослали по тюрьмам. Опале подверглась и великая княгиня Софья: посещавших ее „с зельем“ „баб лихих“ утопили в Москве-реке в проруби. Победу одержало окружение Дмитрия (сына Ивана Ивановича Молодого) и его матери Елены Стефановны», – писал историк О. В. Творогов в своей книге.

В феврале 1498 года дед венчал его на Великое княжение, объявив наследником и соправителем.

Однако через четыре года судьба Дмитрия круто переменилась: дед велел схватить девятнадцатилетнего внука и его мать и «бросить за сторожи».

7 апреля 1503 года, через год после ареста Дмитрия и Елены Стефановны, Софья Фоминична умерла, добившись в конце жизни своей самой заветной мечты – оставить московский трон старшему сыну Василию.

Похоронив жену, Иван III вскоре составил завещание – духовную грамоту, по коей пожаловал старшему сыну Василию 66 городов, а четырем младшим всем вместе – 30, да и то владения Андрея и Семена до их совершеннолетия передавались их опекуну, тому же Василию.

Уже тяжелобольным, за полгода до смерти, Иван III решил женить старшего сына и в августе 1505 года приказал привезти в Москву полторы тысячи красивых и здоровых девиц из лучших семей Руси для того, чтобы выбрать из них одну и надеть ей обручальное кольцо, провозгласив Великой княгиней Московской.

Счастливицей оказалась дочь боярина Юрия Константиновича Сабурова – Соломония, чей отец, дед и прадед верой и правдой служили великим князьям Московским и наместниками и воеводами.

Свадьбу сыграли 4 сентября 1505 года, а 27 октября 1505 года Иван III скончался. Двадцатишестилетний Великий князь Московский Василий III взошел на прародительский престол.

…Елену Стефановну умертвили в тюрьме зимой 1505 года, а ее несчастный сын так и оставался в узилище, где суждено было ему умереть через четыре года.

Н. М. Карамзин об Иване III

«Внутри Государства он не только учредил Единовластие – до времени оставив права Князей Владетельных одним Украинским или бывшим Литовским, чтобы сдержать слово и не дать им повода к измене, – но был и первым, истинным Самодержцем России, заставив благоговеть пред собою Вельмож и народ, восхищая милостию, ужасая гневом, отменив частные права, несогласные с полновластием Венценосца. Князья племени Рюрикова и Святого Владимира служили ему наравне с другими подданными и славились титулом Бояр, Дворецких, Окольничих, когда знаменитою, долговременною службою приобретали оное. Василий Темный оставил сыну только четырех Великокняжеских Бояр, Дворецкого, Окольничего; Иоанн в 1480 году имел уже 19 Бояр и 9 Окольничих, а в 1495 и 1496 годах учредил сан Государственного Казначея, Постельничего, Ясельничего, Конюшего. Имена их вписывались в особенную книгу для сведения потомков. Все сделалось чином или милостию Государевою. Между Боярскими Детьми придворными, или младшими Дворянами, находились сыновья Князей и Вельмож. Председательствуя на Соборах Церковных, Иоанн всенародно являл себя Главою Духовенства; гордый в сношениях с Царями, величавый в приеме их Посольств, любил пышную торжественность; уставил обряд целования Монаршей руки в знак лестной милости, хотел и всеми наружными способами возвышаться пред людьми, чтобы сильно действовать на воображение; одним словом, разгадав тайны Самодержавия, сделался как бы земным Богом для России, которая с сего времени начала удивлять все иные народы своею беспредельною покорностию воле Монаршей. Ему первому дали в России имя Грозного, но в похвальном смысле: грозного для врагов и строптивых ослушников. Впрочем, не будучи тираном подобно своему внуку, Иоанну Васильевичу Второму, он, без сомнения, имел природную жестокость во нраве, умеряемую в нем силою разума. Редко основатели Монархий славятся нежною чувствительностию, и твердость, необходимая для великих дел государственных, граничит с суровостию. Пишут, что робкие женщины падали в обморок от гневного, пламенного взора Иоаннова; что просители боялись идти ко трону; что Вельможи трепетали и на пирах во дворце не смели шепнуть слова, ни тронуться с места, когда Государь, утомленный шумною беседою, разгоряченный вином, дремал по целым часам за обедом; все сидели в глубоком молчании, ожидая нового приказа веселить его и веселиться. Уже заметив строгость Иоаннову в наказаниях, прибавим, что самые знатные чиновники, светские и духовные, лишаемые сана за преступления, не освобождались от ужасной торговой казни; так (в 1491 году) всенародно секли кнутом Ухтомского Князя, Дворянина Хомутова и бывшего Архимандрита Чудовского за подложную грамоту, сочиненную ими на землю умершего брата Иоаннова.

История не есть похвальное слово и не представляет самых великих мужей совершенными. Иоанн как человек не имел любезных свойств ни Мономаха, ни Донского, но стоит как Государь на вышней степени величия. Он казался иногда боязливым, нерешительным, ибо хотел всегда действовать осторожно. Сия осторожность есть вообще благоразумие, оно не пленяет нас подобно великодушной смелости, но успехами медленными, как бы неполными дает своим творениям прочность. Что оставил миру Александр Македонский? Славу. Иоанн оставил Государство, удивительное пространством, сильное народами, еще сильнейшее духом Правление, то, которое ныне с любовию и гордостию именуем нашим любезным отечеством. Россия Олегова, Владимирова, Ярославова погибла в нашествие Монголов; Россия нынешняя образована Иоанном, а великие Державы образуются не механическим слеплением частей, как тела минеральные, но превосходным умом Державных. Уже современники первых счастливых дел Иоанновых возвестили в Истории славу его; знаменитый Летописец Польский, Длугош, в 1480 году заключил свое творение хвалою сего неприятеля Казимирова. Немецкие, Шведские Историки шестого-надесять века согласно приписали ему имя Великого, а новейшие замечают в нем разительное сходство с Петром Первым; оба, без сомнения, велики, но Иоанн, включив Россию в общую государственную систему Европы и ревностно заимствуя искусства образованных народов, не мыслил о введении новых обычаев, о перемене нравственного характера подданных; не видим также, чтобы пекся о просвещении умов Науками, призывая художников для украшения столицы и для успехов воинского искусства, хотел единственно великолепия, силы; и другим иноземцам не заграждал пути в Россию, но единственно таким, которые могли служить ему орудием в делах Посольских или торговых: любил изъявлять им только милость, как пристойно великому Монарху, к чести, не к унижению собственного народа. Не здесь, но в Истории Петра должно исследовать, кто из сих двух Венценосцев поступил благоразумнее или согласнее с истинною пользою отечества».

С. М. Соловьев об Иване III

«Таковы были следствия собрания Русской земли около Москвы – следствия, необходимо обнаружившиеся во второй половине XV века, в княжение Иоанна III, который, пользуясь полученными от предков средствами, пользуясь счастливым положением своим относительно соседних государств, доканчивает старое и вместе с тем необходимо начинает новое. Это новое не есть следствие его одной деятельности; но Иоанну III принадлежит почетное место среди собирателей Русской земли, среди образователей Московского государства; Иоанну III принадлежит честь за то, что он умел пользоваться своими средствами и счастливыми обстоятельствами, в которых находился во все продолжение жизни. При пользовании своими средствами и своим положением Иоанн явился истым потомком Всеволода III и Калиты, истым князем Северной Руси: расчетливость, медленность, осторожность, сильное отвращение от мер решительных, которыми было можно много выиграть, но и потерять, и при этом стойкость в доведении до конца раз начатого, хладнокровие – вот отличительные черты деятельности Иоанна III. Благодаря известиям венецианца Контарини мы можем иметь некоторое понятие и о физических свойствах Иоанна: он был высокий, худощавый, красивый мужчина: из прозвища Горбатый, которое встречается в некоторых летописях, должно заключать, что он при высоком росте был сутуловат».

С. Ф. Платонов об Иване III

«Иван III по примеру своих предков составил завещание, в котором поделил свои владения между пятью своими сыновьями. По форме это завещание было похоже на старые княжеские духовные грамоты, но по сути своей оно окончательно устанавливало новый порядок единодержавия в Московском государстве. Старшего своего сына Василия Иван III делал прямо государем над братьями и ему одному давал державные права. Василий получил один 66 городов, а четверо его братьев – только 30, и притом мелких. Василий один имел право бить монету, сноситься с другими государствами; он наследовал все выморочные уделы бездетных родственников; только его детям принадлежало великое княжение, от которого отказались заранее его братья. Таким образом, Василий был государем, а его братья и прочая родня – подданными. Такова основная мысль завещания Ивана III».

Забавные и поучительные истории времен Ивана III и последующих веков

Легенда о новгородском вечевом колоколе

Выше вы уже познакомились с первым, довольно большим фрагментом, посвященным периоду правления Ивана III. Однако рассматривались в нем преимущественно вопросы личной жизни великого князя и неотделимые от этого проблемы взаимоотношений внутри семьи, династии и правящих верхов государства. Однако кроме жизни личной, слабо освещавшейся в учебных исторических сочинениях последних лет – почему и отдано было предпочтение именно этим сюжетам, – «Занимательная история России» познакомит вас и с пестрой мозаикой различных рассказов, легенд, былей и анекдотов из жизни общества – жизни культурной и бытовой, духовной и политической.

Сначала поговорим о такой, казалось бы, безделице, к тому же давно канувшей в Лету, как валдайский колокольчик, когда-то известный на всю Россию.

Его история начинается со времен Ивана III, потому-то место ее именно здесь.

О том, почему именно Валдай стал центром их изготовления, рассказывает такая легенда: в 1478 году московские рати Ивана III окончательно присоединили Новгород к Москве и в знак того, что с вольностями Господина Великого Новгорода покончено, Иван III велел снять вечевой новгородский колокол и отвезти его в Москву.

Однако по дороге, возле Валдая, колокол сорвался с саней и упал на дно глубокого оврага. Падая по крутому склону, он разбился на тысячи кусочков, из которых впоследствии и были сделаны тысячи ямских валдайских колокольчиков.

Однако у этой легенды есть и другой вариант, принадлежащий друзьям-соперникам новгородцев – псковичам.

По их версии, все, что случилось с новгородским вечевым колоколом, произошло с его псковским собратом, но намного позже – в 1510 году. Они утверждали, что Великий Московский князь Василий III велел спустить вечевой псковский колокол с Троицкой звонницы. Палач тяжелым молотом отбил у колокола его медные уши, сквозь которые продевались подвесные канаты. Потом повезли колокол на Снетогорское подворье церкви Иоанна Богослова и сбросили в заранее выкопанную яму, будто узника в темницу заключили. И все же не оставили колокол в покое и там: на третий день погрузили колокол в сани и повезли в Москву. Только не довезли. На Валдае сани с колоколом встретили слуги великого князя московского Василия III и велели разбить колокол на куски, а куски разбросать во все стороны.

Все так и было сделано. Да только по осени взошли эти кусочки медными всходами – маленькими колокольчиками. И стали они называться «валдайскими».

«Дар Валдая»

Позвольте рассказать вам еще одну историю, в которой объясняется, когда и при каких обстоятельствах впервые появилось выражение «дар Валдая». Оказывается, оно принадлежало Федору Николаевичу Глинке (1786-1880) – поэту и публицисту, автору многих популярных песен: «Вот мчится тройка удалая…», «Не слышно шуму городского…» и других. В первой из них и встречается выражение «дар Валдая».

Текст песни был опубликован в «Русском альманахе» за 1832-1833 годы в виде стихотворения под названием «Тройка», являющегося фрагментом большого стиха «Сон русского на чужбине». В народной песенной интерпретации текст был различным, сам же Глинка написал такое четверостишие:

И мчится тройка удалая

В Казань дорогой столбовой,

И колокольчик – дар Валдая -

Гудит, качаясь, под дугой.

Не каждому современному читателю будет понятно и выражение «столбовая дорога». Так назывались только большие почтовые тракты, вдоль которых стояли верстовые столбы. От названия верстовых столбов дорога и называлась «столбовой».

И еще. Колокольчики подвешивались чаще всего под дугой ямщицких, фельдъегерских и других скоростных троек. Крепились они к дуге проволочным колечком, которое называлось «зга». Отсюда попело выражение «ни зги не видно», означающее полную тьму, когда ямщик или седок не видели даже этого поддужного колечка.

Валдай, тогда уездный город Новгородской губернии, назван в стихотворении Глинки потому, что в XIX веке славился производством ямских колокольчиков.

Житие Василия Блаженного – юродивого ясновидца

В лето 1469 от Рождества Христова в ближнем подмосковном селе Елох, где гораздо позднее построили Елоховский собор, в крестьянской семье родился мальчик, названный Василием.

Был он с детства смышлен, трудолюбив и набожен.

Когда Василий подрос, отец отправил его в Москву и отдал в обучение к сапожнику. Однажды к мастеру заехал молодой и красивый воин. Он попросил сделать ему сапоги из лучшей кожи, такие, чтоб носились много лет. Мастер пообещал сделать все за две недели, и заказчик дал ему хороший задаток.

Как только воин ушел, Василий тяжело вздохнул, а потом, грустно улыбнувшись, сказал: «Пропадут деньги его понапрасну».

Мастер рассердился и ответил: «Здесь, Васятка, напрасно денег не берут».

Василий еще раз вздохнул и, ничего не сказав в ответ, печально поглядел на хозяина.

На следующий день оба они узнали, что заказчик их внезапно помер.

И еще несколько раз, к немалому изумлению знавших его, отрок оказывался пророком и ясновидцем. Невмоготу стало ему сидеть в тесной комнатушке над кожей и дратвой, и однажды, поклонившись хозяину, ушел Василий в старой поскони и босиком на паперть церкви Святой Троицы, что стояла над кремлевским рвом, рядом с Фроловским мостом. Здесь вскоре обрел он славу юродивого Христа ради, то есть блаженного человека, принявшего на себя смиренную личину юродства, но отнюдь не юрода-безумца, а, напротив, мудреца. Юродивых исстари почитали на Руси, считая Божьими людьми, отказавшимися от всех благ жизни, от собственных родных, не боявшихся говорить правду в глаза кому угодно, истязавшими себя голодом и холодом.

Василий был ясновидцем и на торгу бесстрашно обличал нечестных торговцев, подливавших в молоко воду, а в муку – мел. Он не боялся ни бояр, ни самого грозного царя Ивана Васильевича, а они, напротив, боялись нищего пророка.

Слава блаженного изо дня в день росла, и москвичи глядели на него со страхом и благоговением. Он необычайно возвысился в глазах народа в июне 1547 года, когда было Василию уже 78 лет. 20 июня его увидели горячо молящимся и безутешно плачущим возле церкви Вознесенского монастыря, что стоял на Остроге. (Ныне это улица Воздвиженка.) Необычайно долгой была молитва Василия и чрезвычайно глубоким казалось всем его горе.

На следующий день в Вознесенском монастыре вспыхнул пожар и одновременно началась, как сообщал летописец, «буря велика, и потече огонь яко же молния». Это был самый грандиозный из всех пожаров, какие когда-либо случались в городе.

Царь с семьей бежал из Кремля на Воробьевы горы и смотрел, как превращалась в пепел его столица. Через десять часов Москва выгорела дотла – не осталось ни одного дома, погибло людей «без числа».

Вскоре после пожара Василий заболел и 2 августа 1551 года скончался. Сам Иван Грозный нес его гроб и повелел похоронить блаженного у Троицкой церкви, что на Рву.

А в 1555 году над могилой Василия Блаженного начали строить новый храм в честь покорения Казани, названный Покровским собором, что на Рву.

Через шесть лет собор был построен, но через 30 лет москвичи стали называть его храмом Василия Блаженного, потому что в 1588 году к собору был пристроен придел Василия Блаженного, который и дал новое имя всему собору, ставшее общепризнанным, хотя официально храм и сейчас называется собором Покрова Богоматери.

Появление миткаля и дальнейшая его история

В XV веке в России при производстве разных тканей широко использовался миткаль – неотбеленная пряжа, используемая для получения коленкора, ситца и кумача.

Чтобы получить коленкор, миткаль отбеливали и пропитывали клеем или крахмалом. Для создания ситца суровый миткаль красили. А в 1799 году в Москве возникла первая ситцепечатная мануфактура – «Трехгорка», существующая в Москве и сегодня. Поначалу она принадлежала бывшему крестьянину из Троице-Сергиевой лавры Василию Ивановичу Прохорову, основателю династии текстильных фабрикантов, владевших предприятием до 1918 года, и потому называлась «Прохоровской мануфактурой». Если же миткаль красили в красный или синий цвет, то такая ткань носила название «кумач». Этот материал появился в России в XVII веке, а позже «кумачом» стали называть только красную ткань.

Правление Василия III Ивановича

Бояре Романовы

После свадьбы молодые супруги жили надеясь на появление первенца, но Соломония отчего-то не беременела, и это ввергало супругов в сугубую печаль. Уезжая из Москвы по монастырям с молебнами о даровании наследника, Василий оставлял жену правительницей и с нетерпением ждал возвращения домой. Однако же шел год за годом, а наследника все не было.

А у Романовых во всех семьях детей было по полдюжины, а то и более. И хотя главному в доме – Захарию Ивановичу – послал Господь всего лишь двух сыновей, зато только один из них – Юрий – одарил деда Захария шестью внуками.

14 июня 1500 года побил Юрий Захарьич литовских людей на берегу реки Ведроши, и с этого момента звезда его засияла необычайно ярко.

В ноябре 1510 года сын его Михаил Юрьевич Захарьин был отправлен во главе посольства в Литву в канун назревающей войны между Россией и Великим княжеством Литовским.

Опасаясь удельных князей Рюриковичей, Василий III стал сближаться со старыми боярскими родами, и прежде всего с Захарьиными-Юрьевыми. Михаил Юрьевич в связи с этим стал человеком все более и более посвященным в самые тайные дела и замыслы Василия III. Одним из таких дел стала распря Василия Ивановича с пленным, но могущественным казанским ханом из дома Гиреев – Абдыл-Летифом.

С давних пор в московском плену находился этот хан, судьба которого постоянно менялась: он был то почетным узником, то владетельным князем. Однако его положение зависело от отношений Москвы с Казанью и Крымом, на престолах которых сидели родные братья Абдыл-Летифа.

Абдыл-Летиф правил Каширой, а еще один его брат – Куйдакул, в крещении Петр, – был зятем Василия III, женившись на сестре Великого Московского князя.

Осенью 1517 года Василию донесли, что Абдыл-Летиф собирается его убить. Явных улик не было, и Василий пригласил царевича на охоту. Тот приехал и был тотчас же схвачен. Абдыл-Летифу ставили в вину, что он приехал на охоту с оружием. После ареста хана отправили в Серпухов, куда повез его Михаил Юрьевич Захарьин. По приезде в Серпухов Захарьин устроил пир, и первым тостом была здравица за Василия Ивановича. Абдыл-Летиф от такого тоста отказаться не мог. Однако в вино был добавлен яд, от которого казанский царевич тут же и скончался. И этот поступок Михаила Юрьевича был по достоинству оценен Василием Ивановичем.

Через полтора года после этого, в январе 1519 года, Захарьин по поручению Василия III посадил на казанский трон угодного Москве хана Шиг-Алея. За все это и за многое другое в 1521 году стал Михаил Юрьевич боярином. А в 1523 году, когда на престоле казанского ханства в результате сложных интриг в доме Гиреев и в отношениях с Турцией оказался враждебный Руси хан Саип-Гирей, Михаил Юрьевич отправился во главе великокняжеской рати под Казань и для начала заложил на реке Суре крепость Васильград, позднее названную Васильсурск. Весной следующего года Михаил Юрьевич, осуществляя второй этап борьбы за Казань, принял участие в походе на столицу враждебного ханства, командуя всей русской артиллерией.

Таким образом, были бояре Захарьины удачливы и в ратной службе, и в хозяйственных делах, и в многочисленных детях своих. А Василию Ивановичу и жене его Соломонии иметь детей было не суждено.

Скандальный развод

Летом 1523 года, через восемнадцать лет после свадьбы, сорокачетырехлетний Василий – в который уж раз! – отправился в объезд по городам и святым обителям с жаркими молитвами, чтобы не оставить пустующим прародительский трон.

Дело осложнялось тем, что братья Василия – Дмитровский удельный князь Юрий, Угличский – Дмитрий, князь Калужский – Семен и Любужский – Андрей – становились все более очевидными претендентами на престол, что могло ввергнуть страну в длительные, кровавые межкняжеские усобицы.

В июле 1523 года Василий отправился по святым местам, взяв всех четырех братьев с собою, и только после того, как 15 сентября возвратился в Москву, разрешил им разъехаться по уделам.

И как только это произошло, он, по выражению летописи, «начаша думати со своими боярами о своей великой княгине Соломонии, что неплодна бысть». И Василий, опять же по словам летописи, говорил боярам: «Кому по мне царствовать на Русской земле и во всех градах моих и пределах: братьям ли дам, но ведь братья и своих уделов не умеют устраивать». И говорили ему бояре: «Разойдись с Соломонией, государь, и вступи в новый брак, ибо неплодную смоковницу посекают и выбрасывают из виноградника».

Хотя в 1523 году дело до развода не дошло, Василий стал отдалять от себя родственников Соломонии, занимавших важные посты в государстве, и привлекать других вельмож. Вместе с Сабуровыми подверглись опале и их сторонники – священнослужители Максим Грек и Вассиан Патрикеев.

Осенью 1525 года, когда Василию уже шел сорок седьмой год, да и Соломонии было около сорока, великий князь решился на развод. Самой большой сложностью в расторжении брака был вопрос юридический – в истории Рюриковичей не было случая, когда бы при живой жене задумывалась новая свадьба.

Австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн, подолгу живший среди русских и хорошо знавший их обычаи, писал в своих «Записках о Московии»: «Если же ктонибудь женится на второй жене и, таким образом, становится двоебрачным, то они это хоть и допускают, но не считают законным браком. Жениться в третий раз они не позволяют без уважительной причины. Четвертой же жены они никому не разрешают, считая, что это не по-христиански».

И все же, вопреки сложившимся традициям и против обычая, московский митрополит Даниил, сторонник и друг Василия, разрешение на развод дал.

Вслед за тем против Соломонии было возбуждено надуманное дело о колдовстве, ловко подстроенное пособниками Василия.

23 декабря 1525 года после оговора Соломонии в «волховании» был произведен «обыск» и было установлено, что якобы по ее просьбе некая ворожея Стефанида, чтобы приворожить к постылой жене ее мужа, вместе с Соломонией «смачивали заговоренной водой сорочку, порты и чехол и иное платье белое». После этого Василий III, не предавая «колдунью» церковному суду, велел отправить ее в Рождественский монастырь, что на Рву (монастырь сохранился до наших дней и находится в Москве, на улице Рождественке, строение № 20), и там склонить ее к пострижению. Однако Соломония на монашество не согласилась. Тогда Соломонию отвезли в суздальский монастырь и там насильно остригли ей волосы и надели монашеский повой. А когда она сорвала с головы апостольник, бросила его на пол и растоптала, то доставивший ее в Суздаль Иван Юрьевич Шигона-Поджогин, любимец Василия III, ударил ее плеткой и вскричал:

– Неужели ты противишься воле государя? Неужели медлишь исполнить его повеление?

После этого Соломония, нареченная при постриге старицей Еленой, громко заявила: – Повой надели мне против воли моей и по принуждению, и прошу Господа покарать моих обидчиков и помочь мне.

(Надобно помнить, что принятие монашества, или, как тогда говорили, «ангельского чина», должно было совершаться непременно с согласия инока или инокини.)

А через два месяца после насильственного, а значит, и недействительного пострижения Соломонии – 21 января 1526 года – состоялась совершенно неожиданно свадьба сорокашестилетнего великого князя с двадцатилетней красавицей – княжной Еленой Васильевной Глинской.

Великая княгиня Елена Васильевна

Была Елена при изумительной красоте умна, весела нравом и прекрасно образованна: она знала немецкий и польский языки, говорила и писала по-латыни. К тому же была она знатного рода и состояла в дальнем родстве со многими владетельными южнославянскими домами. Василий Иванович потерял голову из-за всего этого. Уже пожилой, по меркам того времени, великий князь Василий Иванович сбрил бороду и переменил полувизантийскую-полутатарскую одежду на польский кунтуш и, подобно молодому франту, переобулся в красные сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками.

Возле Василия тотчас же появились новые люди – прежде всего родственники, друзья и подруги его юной жены, веселые, молодые, совсем непохожие на степенных, молчаливых, скучных бояр, окружавших его недавно – старых, бородатых, одетых в длиннополые ферязи. Теперь около великого князя были братья Елены – Михаил и Иван, их жены – Аксинья и Ксения, и целый выводок молодых красавиц, боярынь да боярышень великой княгини – сестер Челядниных, Третьяковых, княжон Волынской и Мстиславской.

Ближе прочих была Глинской Елена Федоровна Челяднина – родная сестра князя Ивана Федоровича Овчины – Телепнёва-Оболенского – красавца, храбреца и прекрасного военачальника, украдкой бросавшего влюбленные взоры на молодую великую княгиню.

Василий III взял себе в жены Елену Глинскую, желая, во-первых, иметь от нее детей; во-вторых, из-за того, что по матери вела она род от сербского православного рода Петровичей, бывшего в ту нору магнатским венгерским родом, переселившимся из Сербии в Трансильванию и игравшим первые роли при короле Яноше Заполяи; и в-третьих, потому, что дядей Елены был Михаил Глинский – опытный дипломат и выдающийся полководец, который смог бы лучше других защитить своих внучатых племянников, если бы возникла такая необходимость.

Князь Михаил Глинский

Михаил Львович Глинский – старший брат отца новой великой княгини Василия Глинского и признанный глава славной фамилии – был виновником переезда рода Глинских из Литвы в Москву.

В ранней юности и в молодости, до того, как оказаться при дворе Великого Литовского князя Александра Казимировича, женатого на сестре Василия III – Елене Ивановне, прошел Михаил Львович огни, и воды, и медные трубы. В детстве попал он ко двору германского императора Максимилиана Габсбурга, получив там европейское образование, после чего оказался в Болонском университете и, окончив медицинский факультет, стал первым в истории России дипломированным врачом.

Вслед за тем перешел Глинский в католичество и вступил в военную службу к своему другу – саксонскому курфюрсту Альбрехту.

Служил он в армии императора, получив из его рук орден Золотого Руна за победы, одержанные им в Фрисландии, и стал первым русским кавалером ордена, хотя в Польше и был уже тогда орден Белого Орла, а в России ордена появились более чем через два века после этого, при Петре I. (О чем будет рассказано в этой книге в свое время, на своем месте.)

Другом Глинского был не только саксонский курфюрст, но и другие князья-электоры, магистры рыцарских орденов, епископы и кардиналы, бывшие его сторонниками и приятелями.

Приехав в начале 90-х годов XV века в Литву, он стал командиром придворной гвардии и наместником Вельским.

В 1508 году Михаил Львович поднял мятеж против польского короля Сигизмунда, желая превратить восточные области Великого княжества Литовского, населенные православными русскими и белорусами, в самостоятельное государство со столицей в Смоленске. Разумеется, главой этого государства – герцогом Борисфенским (а Борисфеном на античных картах назывался Днепр) должен был стать он сам.

Василий III, крымский хан и молдавский господарь помогли ему, но Сигизмунд оказался сильнее, и Михаил Львович войну проиграл и вынужден был «отъехать» в Москву вместе со своими многочисленными родственниками и сторонниками. При дворе Василия III князь Михаил встал во главе враждебной Польше партии и сделал все, чтобы Великий князь Московский вступил в борьбу за Смоленск, который был обещан Глинскому, как только он возьмет его. 1 августа 1514 года после третьего похода и третьей осады Смоленск был взят, однако Василий и не подумал отдавать город своему удачливому полководцу. Обиженный Глинский «переметнулся» на сторону Сигизмунда, но когда он тайно поскакал в польский лагерь, был схвачен русскими, закован в цепи и отправлен в Москву. Десять лет мятежный князь провел в тюрьме. Когда его племянница стала русской великой княгиней, у Глинского появилась надежда, что его освободят. И его упование вскоре сбылось.

В самом конце апреля 1526 года в Москву прибыли цесарский посол барон Сигизмунд Герберштейн и папский посланник Леонгард Нугарола. Официально они должны были предложить Василию III вступить в европейскую антитурецкую лигу, но, кроме того, имели от императора Максимилиана Габсбурга еще одно поручение – попросить Великого князя Московского отпустить на волю Глинского.

От вступления в антитурецкую лигу Василий отказался, но, желая продемонстрировать дружеские чувства к императору, а заодно и угодить молодой жене, пообещал князя Михаила Львовича освободить.

Весть об освобождении старого «перемета» и изменника была встречена в Москве по-разному, кто говорил, что не следовало освобождать князя, иные же считали, что негоже дяде новой государыни сидеть в тюрьме. Но как бы то ни было, все же новость эта была у многих на устах, ибо не на шутку волновала. Но не успели москвичи от нее успокоиться, как еще более невероятное событие стало предметом жарких пересудов.

Мирская молва о княжиче Юрии

Наши сведения о том, что происходило в Москве в первой трети XVI века, очень ограниченны. Исключением являются прекрасные, часто очень подробные и детальные записи австрийского посла Сигизмунда Герберштейна, как раз в это время находившегося в Москве.

Всезнающий Герберштейн писал: «Вдруг возникла молва, что Соломония беременна и скоро разрешится. Этот слух подтвердили две почтенные женщины, супруги первых советников Юрия Траханиота и постельничего Якова Ивановича Мансурова. И уверяли, что они слышали из уст самой Соломонии признание в том, что она беременна и скоро родит. Услышав это, государь сильно разгневался и удалил от себя обеих женщин, а супругу Траханиота даже побил за то, что она своевременно не сообщила ему об этом. Затем, желая узнать дело с достоверностью, он послал в монастырь, где содержалась Соломония, дьяков Григория Путятина и Федора Багракова, поручив им тщательно расследовать правдивость этого слуха.

…Некоторые же клятвенно утверждали, что Соломония родила сына по имени Георгий, но никому не пожелала показать ребенка. Мало того, когда к ней были присланы некие лица – то есть Баграков и Путятин – для расследования истины, она ответила им, что они недостойны видеть ребенка, но когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери».

(Герберштейн – очень точный в передаче фабулы – здесь ошибается, называя одного из дьяков Баграковым, на самом же деле это был Третьяк Раков. – В. Б.) После поездки в Суздаль государевых дьяков слухи не умолкали, а, напротив, имели свое продолжение: говорили, что, спасая сына Соломонии, верные ей люди переправили младенца в заволжские скиты к старцам-отшельникам, жившим на реке Керженец. Через два десятка лет прошла молва, что Георгий стал неуловимым и отчаянным атаманом – мстителем за бедных и обиженных, прозванным Кудеяром.

Так как Соломония была со всех точек зрения законной великой княгиней, павшей невинной жертвой козней коварной католички, то и сын ее имел гораздо больше прав, чем будущие дети Глинской. И, таким образом, Кудеяр в сознании народа становился законным наследником престола, а отнюдь не будущие дети Глинской и Василия Ивановича.

Москва – «Третий Рим»

Примерно в одно и то же время, когда по Москве распространился слух о княжиче Георгии и об освобождении Михаила Львовича Глинского, произошли события, связанные с двумя видными церковными деятелями – монахами Филофеем и Максимом Греком.

Известный историк И. Е. Забелин писал в книге «История города Москвы»:

«После брака Ивана III с греческой царевной Софьей Москва на самом деле явилась наследницею второго Рима, т. е. исчезнувшего Византийского царства. Брак был устроен папою в видах привлечения Русской церкви к подчинению папской церкви, но он послужил только к новому возвеличению Москвы в глазах всего православного мира.

Как бы то ни было, но в Москве с того времени стали ходить толки и рассуждения о значении двух Римов, древнего и нового, т. е. Цареградского; новым назвал его сам царь Константин, строитель Византии. Ходили толки и о наследстве, кто будет наследником и восстановителем этого нового Цареградского Рима, завоеванного теперь турками. И так как московский государь являлся теперь единственным на всем христианском Востоке независимым православным государем, то простая мысль уже прямо указывала, что таким наследником и восстановителем православного Рима может быть и должна быть только одна Москва. Другого могучего представителя и охранителя восточного христианства теперь не было. Это сознание вырастало у всех покоренных турками православных народностей. Оно принесено было и в Москву, и таким образом и в Москве между книжными людьми воцарилась мысль о третьем, уже Московском, Риме.

В первой четверти XVI столетия в псковском Елеазаровом монастыре жил старец Филофей, человек сельский, как он писал о себе, учился только буквам благодатного закона, т. е. книгам св. Писания. Несмотря на такой скромный отзыв о своей особе, старец, однако, судя по его писаниям, принадлежал к образованнейшим книжникам своего времени.

Он написал обширное послание к жившему во Пскове в 1510-1528 гг. царскому дьяку Михаилу Мунехину о звездочетцах в ответ на вопрос дьяка, как разуметь приходящие от латинян астрономические гадания, предсказывавшие, что в тот 1524 г. последует переменение всего видимого мира. Разрешая этот вопрос на основании Бытейских книг и опровергая кощуны и басни латинских астрономов, старец касается и вероисповедных различий с латинством, а также и переменений в судьбах царств и стран, что не от звезд это происходит, но от Бога.

Обращаясь затем к своей современности, старец пишет, что „греческое царство разорилось и не созиждется, потому что греки предали православную греческую веру в латинство; что если стены, и столпы, и палаты великого древнего Рима не пленены, зато души их от дьявола были пленены; что вместо Римской и Константинопольской церкви ныне в богоспасаемом граде Москве православная церковь, едина во всей Вселенной, паче солнца светится; что московский государь теперь во всей поднебесной единый христианам царь и браздодержатель святых Божиих престолов святой Вселенской церкви. Все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, и это – Российское царство; ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать. Христианские царства затоплены неверными, и только одного государя нашего царство одно благодатью Христовой стоит. Следует царствующему сохранять это с великою осторожностью и с обращением к Богу, не надеяться на золото и на преходящее богатство, но уповать на все дающего Бога“».

Максим Грек

Исследуя жизнь и деятельность выдающихся русских людей, Н. М. Костомаров писал в книге «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей»:

«Вольнодумство, задевавшее непоколебимость церковного предания и так напугавшее благочестивую Русь жидовствующей ересью („жидовствующими“, или „дидовомудрствующими“, назвали новгородских еретиков, обвиненных в том, что они пытались внести элементы иудаизма в русское ортодоксальное православие. – В. Б.), вызывало со стороны православия потребность противодействия путем рассуждения и словесных состязаний. Сожжения и пытки не искореняли еретического духа. Еретики делались только осторожнее и совращали русских людей втайне: им было это тем удобнее, что они сами были лучшими книжниками и говорунами, чем те, которые хотели бы с ними вести споры. Ревнителям православия предстояло обличать еретические мнения, указывать их неправильность, защищать истину вселенской церкви, но для этого необходимы были знания, нужна была наука. На Руси был недостаток как в людях, так и в книгах. Многое важное не находилось в распоряжении у благочестивых книжников на славянском языке: оно оставалось только на греческом, для них недоступном. Уже они чувствовали, что одной обрядности мало для благочестия и благоустройства церкви; нужно было учение, но где взять ученых? Не на Западе же было искать их: Запад давно разошелся с христианским Востоком. Русь могла только пытаться идти по своей давней стезе, протоптанной св. Владимиром и его потомками, обратиться к Греции.

В этих видах, конечно, по совету книжников, Василий Иванович отправил посольство на Афон, к которому русские питали благоговение и где уже в XII в. был русский монастырь. В Москве узнали, что в афонском Ватопедском монастыре есть искусный книжник Савва, и приглашали его прибыть в Москву для переводов…

Инок Савва не поехал в Москву, одолеваемый старостью; афонский игумен предложил московскому государю другого ученого грека, по имени Максим, из той же Ватопедской обители. Этот монах по-славянски не знал, но при своей способности к языкам мог скоро выучиться. С ним вместе отправились монах Неофит и Лаврентий – болгарин. Они прибыли в Москву в 1518 г.

Максим был родом из албанского города Арты, сын знатных родителей эллинского происхождения, по имени Эммануил и Ирина. В молодости он отправился учиться в Италию, пробыл там более десяти лет, учился во Флоренции и Венеции. Затем Максим вернулся на Родину.

Из своей жизни в Италии вынес он одно заветное воспоминание – воспоминание об Иерониме (в русской исторической литературе его называют подлинным именем – Джиролама. – В. Б.) Савонароле. Среди всеобщего развращения нравов в Италии, ввиду гнуснейшего лицемерия, господствовавшего во всей западной церкви, управляемой папою Александром VI, чудовищем разврата и злодеяния, смелый и даровитый доминиканский монах Иероним Савонарола начал во Флоренции грозную проповедь против пороков своего века, во имя нравственности, Христовой любви и сострадания к униженным классам народа. Его слово раздавалось пять лет и оказало изумительное действие. Флорентийцы до такой степени прониклись его учением, что, отрекаясь от прежнего образа жизни, сносили предметы роскоши, соблазнительные картины, карты и т. п. в монастырь св. Марка и сжигали перед глазами Савонаролы, жертвовали своим состоянием для облегчения участи неимущих братьев, налагали на себя обеты воздержания, милосердия и трудолюбия. Но обличения Иерокима вооружили против него сильных земли. Его обвинили в ереси, и в 1498 г. он был сожжен по повелению папы Александра VI. Максим знал Иеронима лично, слушал его проповеди, и надолго остался запечатленным в душе Максима образ проповедника-обличителя, когда тот, в продолжение двух часов стоя на кафедре, расточал свои поучения и не держал в руках книги для подтверждения истины своих слов, а руководствовался только обширною своею памятью и „богомудрым“ разумом. „Если бы, – говорит Максим в одном из своих сочинений, – Иероним и пострадавшие с ним два мужа не были латины верою, я бы с радостью сравнил их с древними защитниками благочестия. Это показывает, что хотя латины и во многом соблазнились, но не до конца еще отпали от веры, надежды и любви…“

Иероним Савонарола как обличитель людских неправд остался на всю жизнь идеалом Максима: он везде готов был подражать ему, везде хотел говорить правду сильным, разоблачать лицемерие, поражать ханжество, заступаться за угнетенных и обиженных. С таким настроением духа прибыл он в Москву.

Василий принял Максима и его товарищей очень радушно, и ничто, по-видимому, не могло лишить пришельцев надежды возвратиться в отечество, когда они исполнят свое поручение. Говорят, что Максим, увидавши великокняжескую библиотеку, удивился изобилию в ней рукописей и сказал, что такого богатства нет ни в Греции, ни в Италии, где латинский фанатизм истребил многие творения греческих богословов. Быть может, в этих словах было несколько преувеличения по свойственной грекам изысканной вежливости.

Максим приступил к делу перевода Толковой Псалтыри; так как он по-русски еще не знал, то ему дали в помощники двух образованных русских людей: один был толмач Димитрий Герасимов, другой Власий, исправлявший прежде того дипломатические поручения. Оба знали по-латыни, и Максим переводил им с греческого на латинский, а они писали по-славянски. Для письма приставлены были к ним иноки Сергиевой лавры: Силуан и Михаил Медоварцев. Через полтора года Максим окончил свой труд; кроме того, перевел несколько толкований на Деяния Апостольские и представил свою работу великому князю с посланием, в котором излагал свой взгляд и правила, которыми руководствовался. Затем он просил отпустить его на Афон вместе со своими спутниками. Василий Иванович отпустил спутников, пославши с ними и богатую милостыню на Афон, но Максима удержал для новых ученых трудов.

С этих пор судьба Максима, против его воли, стала принадлежать русскому миру. Он продолжал заниматься переводами разных сочинений и составлял объяснения разных недоразумений, относившихся к смыслу священных книг и богослужебных обрядов. Научившись достаточно по-русски, он принялся за исправление разных неправильностей, замеченных им в богослужебных книгах. Здесь мы видим зародыш того громадного явления, взволновавшего русскую жизнь уже в XVII в., которое называется расколом.

Выучившись русскому языку, он начал подражать своему старому идеалу, Савонароле, и разразился обилием обличений всякого рода, касавшихся и духовенства, и нравов, и верований, и обычаев, и, наконец, злоупотреблений власти в Русской земле. Превратившись поневоле из грека в русского, Максим оставил по себе множество отдельных рассуждений и посланий, которые за небольшим исключением носят полемический и обличительный характер.

Максим вместо снисхождения к еретикам советует святителям предавать еретиков внешней (т. е. мирской) власти на казнь, чтобы соблюсти Русскую землю от „бешеных псов“. Максим писал также против астрологии, которая стала понемногу заходить в Русь и совращать умы даже грамотеев, что на основании астрологических вычислений в Европе образовалось предсказание, что будет новый всемирный потоп. Это ожидание заходило и в тогдашнюю Русь. Максим опровергал его, как основанное на суеверной астрологии.

Он порицал веру в сновидения, а также в существование добрых и злых дней и часов, веру, истекавшую из астрологии, нападал на разные суеверные приметы. В особенности вооружался он против ворожбы, допускаемой по случаю судебного поединка (поля), причем осуждал сам этот обычай.

Максим изображает идеал доброго правителя, указывая на разные примеры Священного Писания, но вместе с тем порицает и пороки, свойственные государям: властолюбие, славолюбие, сребролюбие, и делает, между прочим, намек на тех, которые, узнавши, что кто-нибудь из подданных подсмеивается над ними или порицает их поступки, неистовствуют хуже всякого дикого зверя и хотят тем, которые их злословили, отмстить. Порок этот, как известно, был за Василием.

Максим должен был раздражить против себя как великого князя, так и многих московских начальных людей, духовных и светских, той ролью обличителя, которую он взял на себя из подражания Савонароле.

В феврале 1525 г. Максим Грек был притянут к следственному делу политического характера. Его обвиняли в сношениях с опальными людьми: Иваном Беклемишевым-Берсенем и Федором Жареным. Первый был прежде любимцем великого князя и навлек на себя гнев его тем, что советовал ему не воевать, а жить в мире с соседями. Такое миролюбивое направление было совершенно в духе Максима, который и в своем послании государю советовал не внимать речам тех, которые будут подстрекать его на войну, а хранить мир со всеми. Видно, что Берсеня с Максимом соединяла одинаковость убеждений. Максимов келейник показал, что к Максиму ходили многие лица, толковали с ним об исправлении книг, но беседовали с ним при всех; а когда приходил Берсень, то Максим высылал всех вон и долго сидел с Берсенем один на один.

Максим на допросе выказал меньшую твердость, чем можно было ожидать по его писаниям; он сообщил о всем, что говорил с ним Берсень, как порицал влияние матери великого князя, Софьи, как скорбел о том, что великий князь отнял у него двор в городе, как упрекал великого князя за то, что ведет со всеми войну и держит землю в нестроении. Максим этими сообщениями повредил Берсеню: последний сначала запирался, потом во всем сознался. Берсеня и дьяка Жареного казнили, а Максима снова притянули к следствию по другим делам: его обвиняли в сношении с турецким послом. Его уличали в том, что он называл великого князя Василия гонителем и мучителем.

Кроме того, великий князь предал его суду духовного собора под председательством митрополита Даниила и на этом соборе присутствовал сам. Максима обвиняли в порче богослужебных книг и выводили из слов, отысканных в его переводе, еретические мнения. Максим не признал себя виновным, но был сослан в Иосифов Волоколамский монастырь. Его содержали умышленно дурно. „Меня морили дымом, морозом и голодом за грехи мои премногие, а не за какую-нибудь ересь“, – писал он. Отправляя Максима в монастырь, собор обязал его никого не учить, никому не писать, ни от кого не принимать писем и велел отобрать привезенные им с собой греческие книги. Но Максим не думал каяться и признавать себя виновным, продолжал писать послания с прежним обличительным характером. Это вызвало против него новый соборный суд в 1531 г.

Несмотря на сознание своей правоты, Максим думал покорностью смягчить свою судьбу; он, по собственному выражению, „падал трижды ниц перед собором“ и признавал себя виновным, но не более как в „неких малых описях“. Самоунижение не помогло ему. Его отослали в оковах в новое заточение, в тверской Отрочь-монастырь. Несчастный узник находился там двадцать два года. Напрасно он присылал исповедание своей веры, доказывал, что он вовсе не еретик, уверял, что он не враг русской державы и десять раз в день молится за государя.

Сменялись правительства, сменялись митрополиты: Даниил, враждебно относившийся к Максиму на соборе, сам был сослан в Волоколамский монастырь, и Максим, забыв все его оскорбления, написал ему примирительное послание. Правили Москвою бояре во время малолетства царя Ивана IV – Максим умолял их отпустить его на Афон, но на него не обратили внимания. Возмужал царь Иван, митрополитом сделался Макарий; за Максима хлопотал константинопольский патриарх – Максим писал юному царю наставление и просился на Афон; о том же просил он и Макария, рассыпаясь в восхвалении его достоинств, – все было напрасно. Макарий послал ему „денежное благословение“ и писал ему: „Узы твои целуем, но пособить тебе не можем“.

Максим добился только того, что ему, через семнадцать лет, позволили причаститься св. Тайн и посещать церковь. Когда вошли в силу Сильвестр и Адашев (Алексей Федорович), Максим обращался к ним и, по-видимому, находился с ними в хороших отношениях, но не добился желаемого, хотя и пользовался уже лучшим положением в Отрочь-монастыре. Наконец в 1553 г. его перевели в Троицкую лавру. Говорят, что вместе с боярами ходатайствовал за него троицкий игумен Артемий, впоследствии сам испытавший горькую судьбу заточения. Максим оставался у Троицы до смерти, постигшей его в 1556 г. Не довелось ему увидеть Афона».

Высказывания Максима Грека

Верить, будто человеческая судьба зависит от звезд и будто они имеют влияние на образование таких или других свойств человека, противно религии, так как этим, с одной стороны, подрывается вера в промысел и всемогущество Божие, с другой – отнимается свободная воля у человека.

Возлюби, душа моя, худые одежды, худую пищу, благочестивое бдение, обуздай наглость языка своего, возлюби молчание, проводи бессонные ночи над боговдохновенными книгами… Огорчай плоть свою суровым житьем, гнушайся всего, что услаждает ее… Не забывай, душа, что ты привязана к лютому зверю, который лает на тебя; укрощай его душетлительное устремление постом и крайнею нищетою. Убегай вкусных напитков и сладких яств, мягкой постели, долговременного сна. Иноческое житие подобно полю пшеницы, требующему трудолюбия; трезвись и тружайся, если хочешь принести Господу твоему обильный плод, а не терние и не сорную траву.

Истинный пост, приятный Богу, состоит в воздержании от душетлительных страстей, а одно воздержание от пищи не только не приносит пользы, но еще более меня осуждает и уподобляет бесам… Не достойно ли слез, что некоторые обрекаются не есть мяса в понедельник ради большого спасения, а на винопитии сидят целый день и только ищут, где братчина или пирование, упиваются допьяна и бесчинствуют; лучше бы им отрекаться от всякого пития, потому что лишнее винопитие – причина всякому злу; от мясоедения ничего такого не бывает. Всякое создание Божие добро, и ничто не отвергается, принимаемое с благодарением.

Наши властители и судьи, отринувши праведное Божье повеление, не внимают свидетельству целого города против обидчика, а приказывают оружием рассудиться обидчику с обиженным, и, кто у них победит, тот и прав; решают оружием тяжбу: обе стороны выбирают хорошего драчуна-полевщика; обидчик находит еще чародея и ворожея, который бы мог пособить его полевщику… О, беспримерное беззаконие и неправда! И у неверных мы не слыхали и не видали такого безумного обычая!

Нет ни одного, кто бы прилежно поучал и вразумлял бесчинных, утешал малодушных, заступался за бессильных, обличал противящихся слову благочестия, запрещал бесстыдным, обращал уклонявшихся от истины и честного образа христианской жизни.

Страсть иудейского сребролюбия и лихоимания до такой степени овладела судьями и начальниками, посылаемыми от благоверных царей по городам, что они приказывают слугам своим вымышлять разные вины на зажиточных людей, подбрасывают в домы их чужие вещи; или: притащат труп человека и бросят на улице, а потом, как будто отмщая за убитого, начнут истязать не только одну улицу, но всю часть города по поводу этого убийства и собирают себе деньги таким неправедным и богомерзким способом. Слышан ли когда-нибудь у неверных язычников такой гнусный способ лихоимания? Разжигаемые неистовством ненасытного сребролюбия, они обижают, лихоимствуют: расхищают имущества вдовиц и сирот, вымышляют всякие обвинения на невинных, не боятся Бога, страшного мстителя обиженных, не срамятся людей, окрест их живущих, ляхов и немцев, которые хоть и латынники по ереси, но подручниками своими управляют с правосудием и человеколюбием.

Князь Овчина – Телепнев-Оболенский

28 февраля 1527 года вышел Глинский и из «за сторожи» и почти сразу уехал в вотчину свою – Стародуб, стоявший у самой литовской границы в глубине брянских лесов.

Василий наслаждался счастьем с молодой красавицей женой, а Елена Васильевна все чаще выказывала неравнодушие к Ивану Федоровичу Овчине – Тепепневу-Оболенскому, чей род был знатен, воинствен и многолюден.

После отъезда Глинского в Стародуб не прошло и полугода, как Елена Васильевна уговорила своего августейшего супруга вернуть любимого дядюшку в Москву. А еще через два месяца женился он на дочери князя Ивана Васильевича Оболенского-Немого Анастасии и тем породнился с многолюдным семейством, в котором без числа было и воевод, и наместников, и иных сильных и знатных вельмож. И среди прочих стал ему родней и Иван Федорович Овчина – Телепнев-Оболенский.

Судьбе было угодно, что именно в тот год, когда Михаил Львович женился, новый родич Глинских князь Овчина был поставлен государем во главе большой московской рати, вышедшей осенью супротив сорокатысячной крымской орды хана Ислам-Гирея.

Овчина, не в пример другим русским воеводам – его предшественникам, не стал ждать татар на северном берегу Оки, а, переправившись на южный берег сразу в двух местах – и у Зарайска, и возле Никольского монастыря, – сам напал на бусурман. И как писали летописцы, «бысть сеча зла и велика и множество поганых погибоша». И первым из удальцов называли князя Ивана Федоровича. И когда он въехал на улицы Москвы во главе своей осиянной славою победоносной рати в сверкающих доспехах, на белоснежном коне, молодой, могучий и красивый, тысячи встречавших войско москвичей уверовали в то, что витязя конечно же любит великая княгиня.

Рождение первого русского царя

А через три года после победы под Зарайском, в ночь на 25 августа 1530 года, над Москвой разразилась невиданная гроза. Еще с вечера стали копиться тучи, густые, тяжелые, черные, и когда смеркалось, то непонятно стало, то ли наступила ночь, то ли тучи вконец обволокли Москву?

И вдруг – враз – дюжина огненных сполохов распорола тьму, и, будто повинуясь поданному молниями знаку, со всех сторон рванулись к Москве сокрушительные потоки воздушных вихрей.

А вслед за тем стали падать заборы и старые деревья, и полетели с ветхих изб крыши, и сами собой стали раскачиваться церковные колокола, вплетая гул и звон в собачий вой и вопли выбегавших на улицу до смерти напуганных людей. И над всем этим оглушающим треском и гомоном встал над Москвой огненный колокол Великого Пожара.

…В эту ночь в селе Коломенском Елена Васильевна родила своего первенца, на десятый день нареченного Иваном.

4 сентября наследника русского престола привезли в Троице-Сергиев монастырь. Его крестили не в Кремле, а в Троице, потому что основал эту обитель святой Сергий Радонежский. До пострижения его звали Варфоломеем, а в день рождения наследника – 25 августа – церковь праздновала память святых Варфоломея и Тита. И потому-то будущего Ивана Грозного крестили в Троице-Сергиевом монастыре.

Ползали под ногами юродивые и кричали:

– Родился Тит – широкий ум!

Люди же, опасаясь доносчиков, шепотом говорили друг другу:

– Не бывало никогда такой грозы, как накануне. Видать, родился на горе нам грозный царь.

И еще передавали, что у новорожденного был полон рот зубов и будто проезжавшая через Москву казанская ханша сказала:

– Родился, де, царь, и ему съесть и нас, и вас, и было сие истинной правдой.

А когда крещение кончилось, вышел на паперть Троицкого собора протодьякон – первый бас России – и возгласил громогласно:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Крещен ныне Великого государя и Великой государыни сын и наречен Иоанном!

Это был будущий Иван IV – Грозный.

И тут же поползли по Москве слухи, что отцом Ивана является не пятидесятилетний муж Елены, а молодой князь Иван Федорович Овчина. Потом, когда после смерти Василия III стал он откровенным фаворитом и невенчанным мужем Елены Васильевны – великой княгини, регентши и правительницы, – слухи эти нашли, как всем казалось, еще большее подтверждение.

Но это будет потом, а в первые годы после развода бывшая жена Василия III Соломония – старица Елена жила в монастыре, где и скончалась 18 декабря 1542 года, пережив на девять лет и своего венценосного супруга, и его вторую жену, которая хотя и была младше ее на двадцать лет, умерла на четыре года раньше.

И тогда воскресла молва о сыне Соломонии Георгии, законном наследнике престола, все еще скрывающемся в Керженских лесах.

Гиль, воровство и кары небесные

А затем случалось разное: шли один за другим голодные годы, высыхал на корню хлеб, горели вокруг Москвы леса и болота, от огня и дыма падали наземь опаленные птицы. Для подбиравших их москвичей было это несказанной удачей, ибо из-за великой бескормицы ворона стоила на Торгу столько, сколько раньше хорошая курица. Там же золото шло за серебро, серебро – за медь, а медные деньги почти сплошь были поддельными.

Голод привел за собой болезни, татьбу и разбои. Ежедень из пыточных застенков тащили на плаху лихих людей: за татьбу рубили руки, за разбои – голову, фальшивомонетчикам заливали в горло расплавленный металл, но ничто не могло остановить злодеев – с каждым днем их становилось все больше.

В малых городах, где власть была послабее, начинались гиль и воровство.

Первые вельможи государства ударились в бега, а братья государя – Юрий и Андрей – напустили своих холопов на государевы вотчины, творя насилия и бесчинства: Юрий дерзнул взять на щит Рязань, а Андрей попытался захватить Белоозеро, где в тайниках Белозерского монастыря хранилась великокняжеская казна. Братьев усмирили, взяли от них новые крестоцеловальные записи, но страх перед мятежом остался.

И снова Ислам-Гирей приходил на Оку, подступал к Рязани, но отогнал его князь Овчина. А кроме этого, ничего доброго и не было.

Несчастье не обошло и великого князя: 30 октября 1532 года Елена Васильевна разрешилась вторым сыном – Юрием, но вскоре выяснилось, что младенец лишен самого малого разумения и поврежден во всех членах…

Смерть Василия Ивановича

В монографии «Россия на пороге Нового времени» профессор А. А. Зимин писал: «По Воскресенской летописи, великий князь приказал „государство дръжати“ Елене Глинской до совершеннолетия его сына. По Летописцу начала царства Василий III якобы благословляет Ивана мономаховым венцом и призывает к борьбе с „неверными“, как бы „провидя“ коронацию 1547 г. и присоединение Казани. Летописная повесть лишена интересных подробностей фактического характера.

Итак, 21 сентября 1533 г. великий князь Василий Иванович всея Руси с Еленой Глинской и обоими сыновьями отправился помолиться в Троицкий монастырь, где 25 сентября отмечалась „память“ Сергия Радонежского. Отсюда он с семьей выехал „на свою потеху“ в село Озерецкое, расположенное на Волоке. Василий III предполагал побывать на охоте еще в августе, но набег отрядов Ислама нарушил его планы. И вот во время поездки на Волок „явися у него мала болячка на левой стране на стегне (бедре. – А. 3.) на згибе, близ нужного места з булавочную голову, верху же у нея несть, ни гною в ней несть же, а сама багрова“. А. Е. Пресняков (со ссылкой на врача А. С. Соловьева) считал, что у Василия III был периостит.

Почувствовав себя плохо, великий князь отправился в троицкое село Нахабно (Нахабино) Московского уезда. Отсюда, „обдержим болезнью“, на праздник Покрова (1 октября) он поехал „в Покровское в Фуниково“. Здесь он пробыл два дня, а затем направился в Волоколамск. В воскресенье, б октября, тверской и волоцкий дворецкий любимец великого князя И. Ю. Шигона дал для Василия III пир. На следующий день наступило ухудшение, болезнь усилилась, и великий князь только „великою нужею доиде до мылни“ (бани) (после этого болезнь все усиливалась. Его везли с остановками в монастырях сорок дней и лишь 16 ноября привезли в Москву. – В. Б.)…

Чтобы не производить смятения среди жителей столицы и находившихся там иноземцев и послов, решено было в Москву въехать тайно. 21 ноября Василий Иванович приехал в Воробьево, где пробыл два дня. Сюда из столицы встречать Василия III выехали митрополит Даниил, епископы Вассиан Коломенский и Досифей Крутицкий, а также князья И. В. Шуйский, М. С. Воронцов, казначей П. И. Головин и многие дети боярские. 23 ноября Василий III наконец въехал в Кремль. В тот же день состоялось новое совещание, в котором участвовали сначала трое бояр – В. В. Шуйский, М. Ю. Захарьин, М. С. Воронцов, а также тверской дворецкий И. Ю. Шигона, казначей П. И. Головин, дьяки М. Путятин и Ф. Мишурин. Заседание происходило в присутствии князя Андрея Ивановича. Затем в „думу“ были допущены также князья М. Л. Глинский, И. В. Шуйский и М. В. Тучков. Прибыл в Москву вскоре и князь Юрий Иванович. Именно тогда составлена была духовная грамота великого князя, содержавшая распоряжения о судьбе престола.

Текст завещания Василия III не сохранился. Но мы можем основные контуры его представить как по летописному рассказу, так и по духовной Ивана IV и по некоторым дополнительным материалам. Предсмертные распоряжения Василия III сводились к следующему. Наследником престола объявлялся старший сын великого князя трехлетний Иван Васильевич. Боярам было объявлено от имени великого князя: „Приказываю вам своих сестричичев князя Дмитрия Феодоровича Белского з братиею и князя Михаила Лвовича Глинского, занеже князь Михаило по жене моей мне племя, чтобы есте были вопче, дела бы есте делали заодин“. Опекунами малолетнего наследника, следовательно, назначались князья Дмитрий Вельский и Михаил Глинский. Позднее имя князя Д. Ф. Вельского было изъято из состава опекунов, а в Воскресенской летописи редакции 1542-1544 гг., составленной во время правления Шуйских, летописец ограничился тем, что вложил в уста умирающего великого князя обращение к боярам: „Приказываю вам княгиню и дети своя“. Опекуншей же якобы назначена была сама Елена Васильевна („великой княгине приказывает под сыном своим государьство дръжати до возмужениа своего“). Младший сын Василия III Юрий пожалован был Угличем, а верный великому князю Андрей Старицкий получил в „прибавку“ Волоколамск (ведь и женат он был на дочери одного из бояр волоцких князей).

В ночь с 3 на 4 декабря 1533 г. великий князь всея Руси Василий Иванович скончался».

Н. М. Карамзин о Василии III

«Государствование Василия казалось только продолжением Иоаннова. Будучи, подобно отцу, ревнителем самодержавия, твердым, непреклонным, хотя и менее строгим, он следовал тем же правилам в политике внешней и внутренней; решал важные дела в Совете бояр, учеников и сподвижников Иоанновых: их мнением утверждая собственное; являл скромность в действиях монархической власти, но умел повелевать; любил выгоды мира, не страшась войны и не упуская случая к приобретениям важным для государственного могущества; менее славился воинским счастием, более опасною для врагов хитростию; не унизил России, даже возвеличил оную, и после Иоанна еще казался достойным самодержавия.

Василий стоит с честию в памятниках нашей истории между двумя великими характерами, Иоаннами III и IV, и не затмевается их сиянием для глаз наблюдателя; уступая им в редких природных дарованиях – первому в обширном, плодотворном уме государственном, второму в силе душевной, в особенной живости разума и воображения, опасной без твердых правил добродетели, – он шел путем, указанным ему мудростию отца, не устранился, двигался вперед шагами, размеренными благоразумием, без порывов страсти и приблизился к цели, к величию России, не оставив преемникам ни обязанности, ни славы исправлять его ошибки; был не гением, но добрым правителем; любил государство более собственного великого имени и в сем отношении достоин истинной, вечной хвалы, которую не многие венценосцы заслуживают. Иоанны III творят, Иоанны IV прославляют и нередко губят; Василии сохраняют, утверждают державы и даются тем народам, коих долговременное бытие и целость угодны провидению.

Василий имел наружность благородную, стан величественный, лицо миловидное, взор проницательный, но не строгий; казался и был действительно более мягкосердечен, нежели суров, по тогдашнему времени. Читая письма его к Елене, видим нежность супруга и отца, который, будучи в разлуке с женою и с детьми, непрестанно обращается к ним в мыслях, изъясняемых простыми словами, но внушаемыми только чувствительным сердцем. Рожденный в век еще грубый и в самодержавии новом, для коего строгость необходима, Василий по своему характеру искал середины между жестокостию ужасною и слабостию вредною: наказывал вельмож, и самых ближних, но часто и миловал, забывал вины. Умный боярин Беклемишев [Иван Никитич] заслужил его гнев; удаленный от двора, жаловался на великого князя с нескромною досадою; находил в нем пороки и предсказывал несчастия для государства. Беклемишева судили, уличили в дерзости и казнили смертию на Москве-реке; а дьяку Федору Жареному отрезали язык за лживые слова, оскорбительные для государевой чести. Тогда не отличали слов от дел и думали, что государь, как земной Бог, может наказывать людей и за самые мысли, ему противные! Опасались милосердия в таких случаях, где святая особа венценосца могла унизиться в народном мнении; боялись, чтобы вина отпускаемая не показалась народу виною малою».