Партизанская борьба в национально-освободительных войнах Запада

Предисловие

Война, начатая фашистской Германией ради утверждения мирового господства германских империалистов, принесла народам Европы чудовищные издевательства и насилия над населением, ограбление и порабощение его. Но, растоптав свободу и независимость ряда народов, установив систему террора, фашисты не сломили свободолюбивого духа народов, их способности к сопротивлению. В тылу германской армии разгорается партизанская борьба. Она выросла в Югославии уже в большую всенародную войну. Партизанская борьба растет в Польше, Норвегии, Голландии, Франции, Греции и во всех других оккупированных странах Европы.

Героический пример Красной Армии, принявшей на себя самые яростные атаки германской военной машины и устоявшей против этих атак, легендарное мужество и патриотизм защитников Москвы, Ленинграда, Одессы, Севастополя и Сталинграда, разгромивших отборные части фашистской армии, вдохновляют участников партизанской борьбы на Западе. Удары, нанесенные гитлеровской армии на советском фронте в течение зимы 1942/43 г. и англо-американскими войсками в Африке весной 1943 г., приближая неминуемую катастрофу гитлеровской Германии, пробуждают новые силы у порабощенных фашистами народов. Французские моряки в Тулоне показали пример мужества всему французскому народу. Марсель, Савойя, Париж и другие промышленные центры Франции все больше становятся ареной кровопролитной борьбы французских патриотов против оккупантов. «Тотальная мобилизация», проводимая оккупационными властями в европейских странах, облавы на людей в больших городах Европы и увод в рабство в Германию десятков тысяч работоспособных мужчин и женщин — все это усиливает ненависть к оккупантам, сплачивает ряды активных борцов за свободу. Героические действия советских партизан на территории, захваченной немцами, служат наглядным уроком для народов западноевропейских стран, оккупированных немцами.

На Украине, в Белоруссии, на территории Карело-Финской ССР, в Эстонии, Литве и Латвии советские партизаны изо дня в день ведут беспощадную борьбу против немецких захватчиков, разрушают коммуникации, взрывают склады, истребляют фашистские гарнизоны, освобождают пленных красноармейцев. Дезорганизуя тыл врага, партизаны помогают Красной Армии в ее героических усилиях разрушить окончательно фашистскую военную машину. И как удары Красной Армии начинают сливаться с ударами наших доблестных союзников с Запада, так и выступления советских партизан начинают перекликаться с выступлениями партизанских отрядов на Западе.

Не впервые французский народ создает отряды франтиреров для борьбы против немецких поработителей. Не впервые чешские патриоты защищают свою землю, свою культуру, самую жизнь народа от немецких хищников.

В истории народов Западной Европы есть славные страницы, повествующие о их героической борьбе с иноземными поработителями при попытках раздавить национальную свободу и независимость. Историческая справедливость требует сказать, что сравнительно с подвигами советских партизан бледнеют деяния гуситов в Чехии и герильеров в Испании, не говоря уже, конечно, о гарибальдийской «тысяче», которой так сильно помогало горячее сочувствие огромного большинства населения Неаполитанского королевства. Это сочувствие и сделало возможным достижение гарибальдийцами полнейшего и молниеносного успеха при минимальном количестве жертв во время столкновений. Теперь не лишне, когда развертывается деятельность партизан, оживить в памяти героические традиции партизанской борьбы на Западе, напомнить народам порабощенных немцами стран имена их славных полководцев партизанских армий.

О партизанах разных наций, боровшихся со своими поработителями с оружием в руках в годы опасности для их родины за последние несколько столетий в Западной Европе и Америке, и рассказывает эта книга.

Во многом и многом не похожи были между собой эти люди. Казалось бы, что общего между гуситами, отстаивавшими свою свободу веры от воинствующего католицизма, и испанскими партизанами, одним из лозунгов которых была защита католической церкви от Наполеона. Что общего между болгарином, приближающимся под видом коробейника к турецкому паше, придерживая под рубахой спрятанный ятаган, и американскими партизанами, одержавшими в войне за независимость победу над регулярными английскими войсками?

Но при всех различиях, обусловливаемых неодинаковостью национального характера, местных и исторических условий, классового происхождения, имущественного положения, есть роднящие их черты сходства. Преимущество партизанского метода состоит в необычайной гибкости и разнообразии форм борьбы, в приспособляемости и использовании местных и исторических условий. Партизанская война оказывалась возможной и действенной при самых различных уровнях развития военного искусства и техники.

Славные гуситские отряды Яна Жижки, созданные им из неопытных в военном деле и плохо вооруженных крестьян, не раз наносили поражение значительно превосходящим их германским рыцарским ополчениям, а сами оставались неуязвимыми. Отсутствие тяжелого вооружения обращалось в их силу при применении новой, незнакомой рыцарям тактики боя. Простые крестьянские телеги, за которыми прятались гуситские бойцы, превращались в несокрушимые бастионы благодаря новизне и неожиданности этого приема в обороне против рыцарской конницы. Морские гёзы в Голландии в годы национально-освободительной борьбы Нидерландов против испанского абсолютизма, используя и приспособляя местные условия, также сумели превратить свои слабые стороны в силу. Не имея крупных судов для борьбы против испанского флота, они пустили в ход мелкие суденышки, баржи и лодки, проникшие благодаря морскому приливу в расположение вражеских войск. Прибегая к гибким, разнообразным формам партизанской борьбы, американские партизаны добились победы над регулярными частями английской армии. Завоеватели во все времена прибегали к жестоким методам подавления партизанского движения. Как правило, партизан, захваченных в плен, расстреливали на месте, сжигали деревни и города, поддерживавшие партизанские отряды. Но ни в какое сравнение с прошлым не могут итти чудовищные формы расправы с партизанами, к которым прибегают гитлеровские палачи.

Повторяющиеся на протяжении веков попытки завоевателей дискредитировать, опорочить партизанскую борьбу сами по себе свидетельствуют о силе и действенности партизанского метода борьбы. Поработители и захватчики прибегают к злостной клевете против партизан для оправдания своего террора.

Фашистская пропаганда яростно стремится доказать, что партизаны — это дикари, что их методы борьбы недостойны цивилизованных людей. Наполеоновские офицеры клеймили именем разбойников и убийц доблестных испанских герильеров, организовавших беспощадную войну против поработителей их родины. Австрийцы называли «атаманом разбойников» славного вождя итальянских партизан Гарибальди, не раз побеждавшего превосходящие силы австрийцев в 1859 г.

Кто же были эти партизаны? Это были лучшие представители народа, тесно с ним связанные, находящие в нем широкую поддержку. И это является также одной из характерных особенностей, общей чертой партизанского движения разных народов и разных времен. Эти люди должны были обладать совсем особого свойства храбростью, индивидуальной предприимчивостью, способностью и, главное, готовностью переносить всякие невзгоды и лишения. На ратный подвиг их толкало особенно интенсивное чувство ненависти, мести, обиды за поруганную родину, жажда наказать палачей, захватчиков за гибель семьи, за разорение очага.

В партизанских отрядах, как правило, всегда царила железная дисциплина, точнее сказать, боевой приказ выполнялся с таким рвением, такой пунктуальностью, с таким, можно сказать, внутренним жаром и стремлением возможно лучше исполнить все требуемое, как это могло бы проявляться лишь в самых образцовых полках регулярного войска. Это весьма понятно: для партизана весь смысл его деятельности заключался в том, чтобы небольшой сплоченный коллектив, к которому он добровольно примкнул, оказался наиболее сильным, наиболее оперативным в нанесении ненавистному врагу смертельных, беспощадных ударов. А дисциплина удесятеряет силы борющихся. Это бросается в глаза каждому бойцу. «Единственный род непослушания, с которым мне приходилось бороться, — это было стремление моих бойцов продолжать перестрелку, когда это уже становилось слишком опасно и когда я им приказывал отойти», — говорил Канарис, один из героев греческой партизанской войны в годы восстания Греции против турецкого владычества. Полное повиновение вождю — типичная черта партизан во все времена и во всех странах. Добровольцы регулярной армии должны в целом ряде случаев пройти более или менее продолжительную выучку, пока они могут окончательно слиться с регулярными подразделениями и вполне подчиниться воинской дисциплине. А партизаны, действующие совершенно отдельно от регулярной армии, предоставленные всецело собственной находчивости и собственным силам, устанавливают у себя свои собственные порядки и свой собственный характер отношений к товарищам и к своему начальству. Поэтому индивидуальная инициатива в партизанских отрядах всегда стояла и стоит на особой высоте.

Историческая роль партизан весьма велика. В Испании долгие годы все национальное сопротивление Наполеону олицетворялось исключительно партизанской борьбой. «Оборванцы» — презрительно называл надменный завоеватель нищих испанских крестьян, мастеровых, погонщиков мулов, шерстобитов, которые осмелились не покориться ему, самодержавному повелителю Европы. И однако именно эти оборванцы начали первыми рыть могилу его великой империи. В Нидерландах такие же «оборванцы», «нищие», «гёзы» вызвали на бой и победили Филиппа II, могущественнейшего государя второй половины XVI века. И кто, как не партизаны, образовали в начале 70-х годов XVIII века ядро американской армии, которой суждено было создать независимые Соединенные Штаты.

Героическое прошлое народов, поднявшихся на защиту своей родины, ее свободы и независимости вдохновляет и пробуждает к действиям порабощенные гитлеровской Германией народы. Все яснее становится, что единственный путь их освобождения от фашистской тирании и террора — это путь активной борьбы. В ряды партизан, уже вписавших героические страницы в борьбе с гнусным и опасным противником, вливаются новые и новые бойцы. Их самоотверженная борьба приближает час расплаты с ненавистным врагом.

Зденек Неедлы

Гуситские партизаны в Чехии

В начале XV века чешский народ поднялся на ожесточенную борьбу за свою свободу. Он начал величайший бой против самых могучих и господствующих сил того времени — против церкви как самого крупного феодала средневековья и против связанных с церковью крупных светских феодалов в Чехии, стремившихся подчинить себе самого короля и поработить весь чешский народ. Но социальная борьба в Чехии приняла также и характер борьбы за свою национальную независимость. В Чехии уже со времен так называемой великой немецкой колонизации в XV веке немецкое влияние внутри страны было очень сильным. Немцы были главной опорой феодального гнета в Чехии. Они держали в своих руках природные богатства страны, особенно серебряные рудники, самые богатые тогда в Европе; в их руках были и города. Они имели чрезвычайные привилегии, которые гарантировали им гегемонию в стране. В значительной степени в их руках находилась и церковь. Немцы поэтому были самыми упорными реакционерами, не допускавшими ни малейших уступок в пользу народа, и защищали реакцию в культуре, в науке и во всем мировоззрении. Таким образом, борьба чешского народа против феодальной эксплоатации и против немецкого засилия в стране приняла характер мощного национально-религиозного движения. Вождем этого движения был великий чешский патриот и национальный герой Ян Гус, по имени которого и само движение известно в истории под названием гуситского движения. Немецкие феодалы — князья, епископы, магистры университетов — ненавидели гуситов не только как политических, но и как национальных противников. После 1409 г., когда гуситам удалось очистить от немцев прославленный во всей Европе Пражский университет, по Германии с особенной силой разлилась волна дикой ненависти к чехам.

Противоречия между этими двумя мирами — чешскими гуситами, с одной стороны, и европейской реакцией и германизмом — с другой, увеличивались из года в год. Церковь начала наступление на чехов, и по постановлению Констанцского собора Ян Гус был сожжен в 1415 г. Чехи ответили на это нападением на владения заклятого противника Гуса литомышльского епископа Яна Железного и опустошили их. В 1416 г. по постановлению церкви был сожжен друг Гуса Иероним Пражский. Раздражение чешского народа все более нарастало, и положение в стране стало особенно напряженным, когда в 1419 г. умер чешский король Вацлав IV. Его преемником должен был стать его брат, германский император Сигизмунд, убийца Гуса. Он предал Гуса, отдав его в руки Констанцского собора. Чешский народ ненавидел Сигизмунда и отказался признать его королем. В глазах реакции это было уже восстанием, которое решено было утопить в крови.

В 1420 г. папой Мартыном V был провозглашен крестовый поход против чехов, и Сигизмунд начал собирать армию. Ему удалось собрать огромное войско — до 100 тыс. всадников и пеших. Один Фридрих, маркграф бранденбургский из рода Гогенцоллернов, привел 10 тыс. человек, два мейссенских маркграфа — 30 тыс. Из князей лично участвовали в походе, кроме этих маркграфов, герцог австрийский, три князя баварских, пять князей силезских — всего 43 князя и большое количество архиепископов, епископов, графов и рыцарей почти со всей Европы. И вся эта лавина вторглась в Чехию, чтобы окончательно поработить чешский народ. Сигизмунд и другие князья были твердо уверены в победе. Это была одна из самых мощных армий, какие только собирались в христианском мире в течение последних веков.

* * *

Что могли противопоставить этой лавине чехи? Войска у них почти не было. Только Прага и несколько других городов имели небольшие отряды наемных солдат для внутренней охраны. В случае войны армию в Чехии выставляли «паны» — дворяне, помещики. Но из них многие были на стороне. Сигизмунда, а те, которые симпатизировали гуситам, не осмелились воевать против «законного» короля. Когда Сигизмунд вторгся в Чехию, многие из них перешли на его сторону. В городах господствовали немцы. Там также ничего не было подготовлено к обороне и борьбе. Кроме Праги послали свои отряды против Сигизмунда только Жатец, Лоуны и Сланы. Положение чехов казалось отчаянным, почти безвыходным.

Однако чешский народ не пришел в отчаяние и выступил против вражеской армии. Народ не нужно было толкать на выступление или принуждать к обороне. В нем шло сильное и глубокое движение, которое возникло еще на полстолетие раньше, в правление Карла IV. Уже тогда широкие массы чешского народа с глубоким сочувствием прислушивались к пламенным речам проповедников, нападавших на современные порядки. Особенно ярко это сказалось, когда во главе движения появился Ян Гус. Массы крестьян и мелких ремесленников собирались издалека на его проповеди уже не в церкви, а под открытым небом. В Праге под влиянием проповедей Яна Гуса начались уличные демонстрации и стычки с противниками. Но все это было только прелюдией. После сожжения Гуса народное движение стало разгораться сильнее.

Жестокая казнь любимого вождя и проповедника вызвала возмущение в широких массах чешского народа. Жители городов и деревень собирались в горах и принимали решение сопротивляться всем, кто захотел бы их «теснить от правды божией», как они говорили. Многие покидали свои хаты и уходили на новые места, где селились только приверженцы движения. Так было в частности в южной Чехии, где раньше проповедывал Гус, так было и в восточной Чехии и в окрестностях самой Праги. Особенно большое количество народа собиралось на поле, названном Ладви, близ дороги из Праги в город Бенешов. Там выступил Вацлав Коранда с речью, в которой он не только призывал народ к борьбе, но и предупреждал, чтобы ходили на собрания уже не с паломнической палкой, а с мечом! Сознание широких масс народа быстро развивалось. Когда Микулаш из Гуси, известный в то время политический вождь гуситского движения, созвал в 1419 г. народ на гору Табор, туда явилось более 42 тыс. человек.

Успеху движения содействовал социальный состав чешского народа. В Чехии было относительно мало «панских» родов, т. е. высшей аристократии, владевшей крупными поместьями. Две трети земли были в руках «земан» — мелких дворян, количество которых было чрезвычайно велико. Земане были самым низшим слоем дворянства, их «дворы» были совсем небольшие. В экономическом отношении они мало чем отличались от крестьян, но как дворяне были лично свободны. Они были ядром оппозиции против крупных феодалов. Гуситское движение нашло среди земан особенно ревностных приверженцев. Почти все руководители этого движения, особенно когда оно перешло в вооруженную борьбу, принадлежали к слою земан.

Гуситское движение находило большой отклик в городском населении, которое также готово было сражаться за свои интересы. Плебейская масса была сильно заинтересована в социальной и национальной борьбе гуситов против немецкого господства в чешских городах. Эта борьба освобождала их и от национального и от социального гнета немецкого патрициата и открывала им путь к новой, лучшей жизни. Уничтожение немецкого господства в городах дало бы возможность возникновения нового чешского бюргерства из национально угнетенного до тех пор слоя ремесленников и мелких торговцев.

Под гнетом феодальных господ особенно страдали крестьяне. Но чешские крестьяне уже с XIII века находились в условиях, значительно облегчавших борьбу против феодального гнета. Они, как и крестьяне других стран Западной Европы, получили землю от помещиков. Но этими помещиками были, как указано выше, не столько крупные землевладельцы, сколько мелкие земане и города, которые сами боролись с феодальным гнетом. Обязанности крестьян были точно определены договорами между помещиками, призывавшими крестьян на свои поместья во время великой колонизации XIII века, и крестьянами. Вследствие этого крестьянин, выполнив свои повинности — выплаты, натуральные поставки, барщину, — чувствовал себя относительно свободным и был более смелым в отношении господствующих классов.

Играла роль и значительная для того времени образованность широких масс чешского народа. Не только в городах, но и в деревнях были школы, где преподавали бывшие студенты Пражского университета, известного даже за границей. Вследствие этого производительность труда, материальное благосостояние и культурная жизнь в Чехии стояли на сравнительно высокой ступени. Все это развивало и усиливало национальное сознание народа.

Таковы были силы для отпора со стороны чешского народа германско-феодальной агрессии. Когда Сигизмунд вторгся в Чехию, у нее не было войска, равноценного его армии, но был народ, готовый сражаться за свою землю, за свою честь, за свою свободу.

***

Из масс чешского народа вышел и полководец, который сумел организовать эти массы и создать из них отряды, способные воевать против огромной армии крестоносцев. Этим гением гуситской народной борьбы был Ян Жижка из Троцнова. До выступления в гуситских войнах никто не знал его, хотя он был уже семидесятилетним стариком. Известно было лишь, что он происходил из мелких земан. Двор и имущество Жижки еще в юности отнял у него его сосед, могущественный в Чехии помещик и «пан» Рожмберг. Ограбленный и лишенный земли, Жижка не был известен в среде чешских земан. О проявленных им военных способностях до этого времени также нет никаких сведений.

Ян Жижка сразу выдвинулся, как только в борьбу вступили чешские народные массы. Это было еще до вторжения Сигизмунда в Чехию, летом 1419 г. Первое вооруженное выступление народа против противников гусизма произошло в Праге 30 июля 1419 г. Ян Желивский, ставший после Гуса вождем плебейских слоев населения Праги, организовал процессию, в которой участвовали также вооруженные горожане. Когда процессия пришла к ратуше, где находились немецкие патриции, немцы начали из окон бросать в процессию камни. Тогда из этой народной массы выступил Жижка и указал, как надо вести атаку на ратушу. Народ ворвался в ратушу и, схватив немецких «коншель», выбросил их из окон на улицу, где их убили.

Еще более Жижка отличился 4 ноября 1419 г. во время наступления на Малую Страну — часть Праги, которая была в руках приверженцев короля Сигизмунда. Это был ожесточенный бой, в котором пало много людей с обеих сторон. Победа осталась за гуситами. Хроникер, рассказывающий об этом бое, говорит: «С этого момента Жижка был бран в совещание»[1], т. е. стал признанным руководителем военных предприятий народа.

Жижка сразу же принялся за подготовку народа к борьбе с Сигизмундом и его армиями, в необходимости которой он был убежден с самого начала. Он, во-первых, организовал центр народного сопротивления — город Табор. Этот город должен был стать военным центром, в котором вся жизнь должна быть подчинена задаче борьбы против врага народа. Жижка не выбрал Прагу или какой-либо другой город, потому что там разные слои населения и их различные интересы мешали бы делу борьбы. Табор был совсем новым городом, построенным по планам Жижки и населенным только теми, кто пришел сюда с решением все отдать святому делу борьбы с врагом чешского народа.

Одновременно Жижка начал обучение народа военному делу. Но каким могло быть это военное обучение? У крестьян, которые составляли большинство населения Табора, были только цепы и косы, редко копье или лук. Ремесленники из городов иногда приносили мечи. Приобрести оружие где-нибудь на стороне было невозможно. Нужно было воевать и самим завоевывать для себя оружие. Гениальность Жижки сказалась в том, что он сумел преодолеть эти недостатки и даже превратил их в достоинства.

Возникает вопрос: учился ли Жижка военному искусству и где он ему учился? Единственный факт, который мы знаем о его военной деятельности, — это его участие в битве под Грюнвальдом) в 1410 г., где он сражался на стороне польского короля Владислава против тевтонских рыцарей. Большая любовь к полякам, которую Жижка обнаруживал и позднее как вождь гуситов, позволяет нам предполагать, что он служил в польском войске и участвовал не только в названном сражении, но также и в других, но нам ничего неизвестно о том, чтобы он в то время был выдающимся воином.

Французский генерал Миттльозе в своей статье о военном искусстве Жижки[2] указывает, чему мог научиться Жижка в Грюнвальдской битве. В этой битве обнаружились слабые черты феодального рыцарского войска. Гордость рыцарей не позволяла, чтобы рядом с ними, всадниками в тяжелой броне, сражалась плебейская пехота. Поэтому, когда неприятель приводил конницу в беспорядок, не было никого, кто мог бы исправить положение. Кроме того, у тевтонских рыцарей в этой битве были пушки, и довольно много — до 200. Но рыцари не умели маневрировать ими, так что пушки оказались для них совсем бесполезными. Наконец, король Владислав оказался совсем неспособным командовать армией. Жижка мог довольно хорошо видеть недостатки современного ему феодального военного дела и сделать выводы для будущей народной войны против феодальных армий.

Но прежде всего природный ум Жижки сделал его гениальным полководцем народных масс. Его тактика была очень разнообразна и именно такова, какую требовали обстоятельства битвы.

Жижка не испугался того, что сильно вооруженной рыцарской коннице в тяжелой броне он должен был противопоставить пеших крестьян и ремесленников, вооруженных лишь цепами, косами и пиками. Он использовал особенности своей армии и применил тактику, в которой недостатки его отрядов стали военным преимуществом. Он восстановил значение пехоты. Его бойцы были слабо вооружены и не имели брони, зато они были более подвижны. Рыцари же в своей тяжелой броне, наоборот, были крайне неповоротливы. Если они падали с лошади, то подняться уже не могли. Жижка научил своих бойцов быстро передвигаться и крюками стягивать неприятельских рыцарей с лошадей. Упавшего с коня рыцаря можно было убить и молотильным цепом.

Эта тактика показала свою эффективность уже в первой большой битве народных отрядов Жижки — в битве близ Судомержи 25 марта 1420 г. Пять тысяч «железных всадников» — конница чешских феодалов, сторонников Сигизмунда — напали на 400 воинов Жижки, в числе которых было много женщин. Рыцари хвастались, что они разнесут народных бойцов «на копытах своих лошадей». Но случилось иначе. После битвы поле сражения было покрыто трупами всадников, и отряд Жижки вышел из битвы победителем.

Жижка изобрел и своеобразную тактику охраны своих отрядов от нападения противника в открытом поле. Он окружал их обозом. Сначала это были простые крестьянские повозки, на которых крестьяне приезжали в Табор из деревень, но скоро Жижка начал строить и специальные повозки, которые можно было связывать в крепкий ряд. Таким образом он мог в походе на любом месте устроить как бы переносную крепость и в ней укрыть своих бойцов. Эти стены из повозок он строил обыкновенно на возвышенностях, чтобы усилить их обороноспособность. Внутри повозок Жижка оставлял во время битвы сильный резерв, который в решительный момент производил вылазку против расстроенного противника и довершал победоносно бой.

Жижка пользовался повозками не только для обороны. Немецкие историки военного искусства, в первую очередь Дельбрюк, отрицают, что гуситы пользовались повозками и для наступления[3]. Это был бы, говорят они, слишком современный способ боя. И на самом деле, наступательная повозка — это был уже какой-то предшественник теперешнего танка. Но источники говорят совершенно ясно и определенно о том, что Жижка пользовался повозками и для наступления[4]. Этим он создал совсем новый и очень эффективный способ боя.

Жижка совсем по-новому начал пользоваться пушками. Так же как и пехота, артиллерия в феодальном войске принимала совсем ничтожное участие в сражениях в открытом поле, потому что она была малоподвижна. В большинстве случаев пушки ставили просто на землю или на специально устроенную для них подставку. Перемещать их было очень тяжело. Жижка и тут воспользовался своими повозками и, положив пушки на повозки, сделал их подвижными. Это также было большим превосходством его тактики. Кроме того, Жижка начал делать более легкие пушки, так называемые «гоуфнице», которые, как и многое другое из военных изобретений Жижки, перешли потом и в другие армии даже со своим названием (немецкая «гаубниц», русская «гаубица»).

Народный характер отрядов Жижки отразился не только на новой военной технике, но и на моральном состоянии гуситской армии. Это не были профессиональные наемные вояки. Это были борцы за народ, за народную «правду», как они говорили, против феодальной лжи и врагов своего народа. Поэтому у гуситов, как всегда у революционных бойцов, была большая моральная сила, самоотверженность и героизм, подкрепленные религиозным энтузиазмом. Всем этим гуситские бойцы неизмеримо превосходили войско Сигизмунда. Жижка использовал и это качество своей армии для организации победы над врагом.

Прежде всего он ввел очень строгую дисциплину, причем в этом он исполнял только волю своих бойцов. В лагере гуситских бойцов был образцовый порядок и во время наступления и после битвы. Жижка не позволял своему войску грабить после победы. Бойцы должны были собирать только оружие, чтобы улучшить свое вооружение, а также забирали лошадей. Характерно, что бойцы Жижки золото и другие драгоценности уничтожали, жгли, между тем как Сигизмунд и его войско занимались прежде всего грабежом.

Далее, Жижка придал совсем другое, также народное значение и своей функции командующего. Он командовал своими борцами как исполнитель воли народа. Он был такой же, как и все, народный воин, «божий борец», как они себя называли, «брат» среди других «братий».

Весь ход сражения гуситов с их противником получил поэтому совсем отличный от обычного характер. Жижка не начинал сражения, позволяя противнику наступать и ожидая момента, когда будет удобно выступить. Это требовало огромной моральной силы в войске и огромного авторитета командующего. С большим напряжением все смотрели на Жижку, наблюдавшего наступление противника. Жижка поднимал свою палицу, давая этим сигнал к наступлению. Охваченные единым порывом и проникнутые высоким моральным духом, «божьи бойцы» начинали битву, которая не могла окончиться иначе, как победой.

***

Уже первые сражения гуситов с войском Сигизмунда показали моральное и боевое превосходство народных отрядов над феодальными всадниками Сигизмунда. Сигизмунд вторгся в Чехию в апреле 1420 г. и расположился со своим двором и войском в богатейшем и славившемся своими серебряными рудниками чешском городе Кутной Горе. Недалеко от города собралась большая толпа крестьян. Сигизмунд послал против них сильный отряд конницы, которая окружила их в открытом поле. Но крестьяне поставили в круг свои повозки и начали из-за них бросать камни и стрелять из луков в неприятеля. В результате всадники, несмотря на перевес в количестве и оружии, с позором отступили и вернулись в город. А крестьяне свободно двинулись дальше по направлению к Табору, чтобы соединиться с «таборитскими братьями».

Жижка в это время уже подвигался со своими отрядами от Табора к Праге, чтобы там соединиться с другими отрядами, торопившимися со всех сторон на помощь Праге. У Жижки было в это время уже 9 тыс. бойцов, с которыми он очень быстро двигался вперед. Сигизмунд поэтому послал против Жижки большое количество конницы — до 10 тыс. всадников, чтобы разгромить его раньше, чем он успеет дойти до Праги. Имперское войско осадило город Бенешов, находившийся на пути между Табором и Прагой. Но Жижка взял этот город. Имперская конница намеревалась произвести нападение на гуситов на переправе через реку Сазаву, но Жижка сам напал на нее ночью и обратил немецкую конницу в паническое бегство. 20 мая 1420 г. Жижка свободно вошел в Прагу.

В Прагу прибыли народные отряды и из других частей Чехии, где народ также поднимался и организовывался в отряды защитников родины. Из этих отрядов известны оребиты, получившие название по библейской горе Ореб, подобно тому как табориты назывались по библейской горе Табор. Оребом назывался холм в восточной Чехии, близ города Кралове Градец, где руководил гуситским движением таборитский священник Амброж. У Ореба тоже собирались крестьяне и образовали «братство» для самообороны и обороны всей страны.

В это время рассеявшаяся по стране армия Сигизмунда занималась грабежом. Сигизмунд, выступавший как «защитник христианства» против гуситов, не щадил ни городов ни монастырей. Его войско совершало зверства, которые в Чехии помнили в течение многих поколений. Солдаты Сигизмунда убивали не только гуситов, а всех чехов вообще как «еретиков». Мужчин убивали, женщин насиловали, младенцев сажали на колья заборов, сжигали целые деревни. В Кутной Горе взятых в плен гуситов бросили в шахты. Но чем больше было зверств, тем больше поднимался весь чешский народ на борьбу против армии Сигизмунда, покидал деревни и города и вступал в отряды, чтобы отомстить за эти преступления и освободить родину от этих зверей.

Наконец, Сигизмунд подготовил генеральное наступление на Прагу. 14 июля 1420 г. разыгралась битва, самая славная во всей чешской истории. На одной стороне сражались войска почти всей Европы, на другой стороне боролись народные отряды чехов. Стратегическое положение чехов было неудобно. Они занимали город Прагу, расположенный на равнине, окруженной холмами. Эти холмы были заняты войском Сигизмунда. Жижка занял и укрепил только один холм, называвшийся тогда Витков, а теперь — Жижков в память его. На этом холме произошло решающее сражение.

Жижка разделил свои отряды. Одни остались в городе и должны были служить резервом. Отряд самых близких Жижке бойцов был с ним на Виткове. Количество бойцов в этом отряде было невелико, но это были самые самоотверженные и воодушевленные бойцы.

Битва началась атакой имперских войск на Витков. Много тысяч всадников напало на холм. Жижка, верный своей тактике, ждал, и только когда всадники приблизились к его главным укреплениям, начался ожесточенный бой. На имперских всадников напали не только мужчины, но и женщины, которые сражались с большой доблестью. «Нельзя допустить, — кричала одна из них, — чтобы христианин уступил антихристу». Она пала в этом героическом бою. Сам Жижка очутился на момент в опасности быть окруженным неприятелем, но его борцы освободили его, бросившись с цепами на врагов. Герои Жижки били немцев так, что им не удалось продвинуться на холм. Потом, по приказу Жижки, открылись ворота города и из Праги в тыл неприятелю хлынули главные гуситские части. Имперские всадники в панике обратились в бегство. По бежавшим стреляли из пушек, находившихся в Праге, между тем как имперские пушки, совсем неподвижные, вообще не могли включиться в бой.

Победа чехов была так велика, что Сигизмунд не осмелился повторить свою атаку на Прагу и со своим войском покинул Чехию. Жижка вернулся со своими отрядами в Табор.

***

Борьба гуситов с немцами на этом не окончилась. Гуситы готовились к дальнейшим боям. Во главе попрежнему стояли табориты (как назывались гуситские отряды, объединившиеся на горе Табор), и ядром национальной обороны оставались крестьянские народные отряды. Но Жижка еще более усовершенствовал их организацию, он создал из них регулярное войско. В Таборе все население было разделено на две общины: на «общину дома работающих» и на «общину в поле работающих». Первая была гражданская община, вторая военная, которая занималась исключительно военным делом.

Так возникло «военное братство» гуситов — их постоянное войско. Характер этого войска не изменился: оно оставалось попрежнему народным войском с тем же энтузиазмом борцов, пополнялось оно в первую очередь из крестьян. Но теперь уже и наемные солдаты чешских феодалов бежали от своих господ и присоединялись к таборитскому «братству».

Сложился постоянный командный состав гуситских отрядов. Во главе всех таборитских отрядов и в дальнейшем стоял Жижка, но уже не как стихийно выдвинувшийся вождь, а как командир, как «гетман», которому были подчинены другие «гетманы», начальники отдельных отрядов.

Таким образом, чешское народное войско теперь было гораздо лучше подготовлено к бою против врага. В 1420 г. и особенно в 1421 г. Жижка очищал Чехию от внутреннего врага — от сторонников Сигизмунда и противников гуситов. Он занимал города и земли чешских феодалов и уничтожал монастыри. Репутация его народного войска была такова, что противники сразу сдавались, как только он приближался. Сдался город Кутна Гора, где немцы особенно свирепо расправлялись с гуситами. Немецкие патриции города на коленях просили у Жижки амнистии. Сдались наместник Сигизмунда в Чехии Ченек из Вартемберка и пражский архиепископ, которые добровольно открыли Жижке королевский замок в Праге.

Но Сигизмунд не отказался от своих притязаний и в 1421 г. организовал второй крестовый поход в Чехию. В этом походе участвовали уже только одни немцы и в значительно меньшем количестве. Поражение прошлого года произвело очень сильное впечатление на немцев. Войско Жижки было гораздо сильнее, чем год тому назад. Это оказало влияние на исход похода. Когда немцы услышали о приближении Жижки к их лагерю, у города Жатец, они, не дождавшись его, 2 октября 1421 г. сами подожгли лагерь и обратились в бегство.

Сигизмунд, чтобы исправить эту неудачу, предпринял зимой новый поход. Но и тут Жижка, соединившись с пражским войском и другими отрядами, нанес ему поражение. Эта победа была особенно характерна для доблести и ума гуситских бойцов. Жижка уничтожил силу гораздо более могущественного противника. Сигизмунд потерял не менее 12 тыс. убитыми. Неудивительно, что третий крестовый поход, намеченный в 1422 г., вообще не состоялся, так как Сигизмунд не мог собрать войско.

Весь мир тогда говорил о доблести и военном искусстве чехов. Одни говорили о них с ненавистью, другие с восторгом, но все с большим уважением. Жижка стал легендарным полководцем, особенно когда он в 1421 г. потерял свой второй глаз и совершенно ослеп. Это не снизило его способности командовать гуситскими отрядами и наносить противнику самые тяжелые поражения, что казалось уже совсем чудом. Также совсем непонятным казался блестящий результат вооружения народа и противопоставления народных отрядов профессиональной феодальной армии.

***

В 1424 г. Жижка умер, но сила гуситских отрядов не ослабела. Организация этих отрядов уже так укрепилась в народе, что они не распались после смерти их основателя и гениального вождя. Когда в 1426 г. немцы вновь вторглись в Чехию, появился новый вождь гуситских отрядов, до тех пор также совсем неизвестный, вышедший из народа — Прокоп Голый. Под его руководством гуситы одержали не менее блестящую победу над немцами в битве у Усти. Начался новый ряд побед. Гуситами были разбиты войска, собравшиеся в четвертый крестовый поход на Чехию, в 1427 г. у Тахова, а затем в 1431 г. у Домажлиц были разбиты войска, собранные в пятый и последний поход. В обоих случаях немцы бежали, как только услышали шум гуситских повозок и известную тогда всему миру военную песню гуситов «Кто вы, божие бойцы». Прокоп Голый повел свои войска за границу Чехии и покорил многие города и замки в самой Германии.

Гуситское военное искусство сделало из чехов самых выдающихся бойцов XV в., и мы встречаемся с ними потом почти на всех театрах военных действий Европы того времени.

В традиции чешского народа Жижка и его борцы сохранились до сих пор не только как национальные герои, как победители над заклятым врагом народа, но и как народные борцы, вышедшие из народа и оставшиеся верными ему. Жижка является самым популярным героем в самых широких слоях чешского народа. Ни о ком нет столько легенд, как о Жижке. В Чехии почти нет горы, скалы, оврага, города, замка, колодца, не связанных с народным преданием о том, что там был Жижка. Во всех легендах он изображается как народный герой. Так смотрит чешский народ и на всех гуситских «божьих бойцов». Они не солдаты, они народные воины, они партизаны в самом лучшем и народном смысле этого слова — бойцы из народа и за народ.

М. Лесников

Гёзы в борьбе за независимость Нидерландов

5 апреля 1566 г. длинная процессия из нескольких сот идущих парами людей в поношенных платьях двигалась по улицам Брюсселя по направлению к дворцу наместницы испанского короля в Нидерландах Маргариты Пармской. Это нидерландское дворянство шло к правительнице с петицией, в которой оно решительно требовало прекращения религиозных преследований против кальвинистов. Преследования, начатые испанским духовенством еще при Карле V, особенно усилились при испанском короле Филиппе II, который свирепо проводил в жизнь указы («плакаты»), изданные Карлом против еретиков, и вводил в Нидерландах религиозно-полицейский режим в виде инквизиции. В петиции нидерландское дворянство требовало созыва генеральных штатов для издания новых постановлений по религиозному вопросу: «Если это не будет сделано, то стране угрожает народное восстание, как на это с очевидностью указывает брожение в народе, которое проявляется со всех сторон», — говорилось в петиции.

Требования дворян были выработаны еще в конце ноября 1565 г., когда образовался «компромисс» — тайный союз нидерландского дворянства. Дворяне, подписавшие текст договора, поклялись бороться всеми силами против испанской инквизиции — учреждения, «превосходящего величайшее варварство, когда-либо применявшееся среди тиранов», и стоять друг за друга, как «братья и верные товарищи», если кто-либо из членов союза подвергнется наказанию или преследованию со стороны испанских властей. К «компромиссу» примкнула и часть аристократии. Вильгельм Оранский, один из виднейших вельмож, оказывал ему поддержку. Сорок человек из процессии дворян поднялись во дворец прочитать и вручить петицию правительнице. Тут были дворяне из южных валлонских областей и представители северных провинций Нидерландов. Во главе делегации были Людовик Нассауский, брат Вильгельма Оранского, будущего вождя повстанцев, и ближайший друг Людовика, голландец Генрих фан Бредероде. Все они были в длинных до колен серых кафтанах, у каждого нищенская сума через плечо, две деревянные миски у пояса, длинный посох пилигрима в руке. Эхо было платье нищих-бродяг или «гёзов». Но под нищенским рубищем легко можно было разглядеть панцыри и пистолеты.

Сохранился рассказ, что при появлении делегации один из представителей нидерландской знати, окружавшей Маргариту, граф Берлемон, обращаясь к несколько растерявшейся наместнице, ободряюще воскликнул: «Что вы, сударыня! Бояться этих оборванцев (гёзов)! По-моему, палками следует хорошенько прописать им ответ на их петицию».

Презрительная кличка была подхвачена. В тот же день на большом банкете дворян во дворце Кулембурга был провозглашен тост: «Да здравствуют гёзы!» Так с гордостью стали теперь называть себя дворяне, подписавшие «компромисс» и выступившие с протестом. Серый плащ, нищенская сума, деревянная миска и, наконец, специально вычеканенная медаль с изображением сумы и двух рук, соединенных в рукопожатие (старинный нидерландский знак верности), и с девизом «верны королю вплоть до сумы» — стали знаком дворянского союза и эмблемой протеста и недовольства.

Эти значки гёзов вскоре появились в огромном количестве в виде украшений и получили широкое распространение в стране, и медную или оловянную медаль можно было часто увидеть на груди горожанина, а крохотные миски в виде серег — в ушах горожанки и крестьянки.

Петиция гёзов была не только демонстрацией фрондирующего дворянства, — она отражала недовольство и опасения, давно назревавшие почти во всех слоях населения Нидерландов.

Хозяйственное и политическое значение Нидерландов для испанской монархии, в состав которой они входили, было огромно. Нидерланды были самой передовой в экономическом отношении и богатейшей страной в Европе. Прочно удержать их в своих руках и наиболее полно использовать их ресурсы — такова была одна из важнейших задач испанской политики. Испанская монархия высасывала из страны огромные суммы и проводила там политику жестокой финансовой эксплоатации. Она наводнила Нидерланды своими войсками, содержавшимися за счет населения. Тем же целям испанской монархии служила инквизиция. Кальвинистская «ересь» была одной из форм проявления социально-политического протеста. Борьба с ней, религиозные преследования велись как раз в целях сохранения политического господства Испании над страной. Это очень отчетливо выразило еще правительство Карла V в своем знаменитом «плакате» против еретиков (1550 г.), где оно прямо указывало, что «еретики и сектанты составляют заговор против святой церкви и общественного спокойствия» и кара постигнет виновных, как «мятежников и нарушителей общественного спокойствия и государственного порядка».

Для полного закабаления Нидерландов испанская монархия решила уничтожить местные порядки и учреждения, в которых находила себе опору и политическую форму проявления своей силы быстро развивающаяся нидерландская буржуазия. Сокрушение этого исторически сложившегося строя должно было явиться предпосылкой к включению Нидерландов в состав складывающейся бюрократической испанской монархии уже в качестве совершенно обезличенной части. Перед страной вставала угроза потери национальной независимости.

В такой обстановке демонстрация гёзов приобретала характер и значение демонстрации национального единства. Перед грозящим террором инквизиции забывалась религиозная рознь — в процессии дворян шли рядом и католики и протестанты. Нарушение местных вольностей и привилегий уменьшало партикуляризм отдельных провинций — дворяне всех провинций подписали «компромисс», дворяне всех областей участвовали в шествии с петицией 5 апреля.

Готово ли было дворянство взяться за оружие и силой добиваться исполнения своих требований?

Не все дворянство преследовало одинаковые цели. «За петицией, — писал Асонлевиль, один из нидерландских вельмож, кардиналу Гранвелле вскоре после демонстрации гёзов (21 апреля 1566 г.), — скрываются троякого рода люди: одни хотят уничтожения инквизиции, и их намерения не идут дальше этого, другие безразлично относятся к религии, третьи, по всей вероятности, ставят себе целью смену государя, погром церквей и грабеж богатых».

Одна группа дворян — дворяне-католики — стремилась к политическим реформам. Их называли «политические гёзы». У кальвинистов же одной из важнейших задач было радикальное изменение религиозного строя. Это были «религиозные гёзы», они готовы были итти на вооруженную борьбу. Еще до брюссельской демонстрации один из организаторов «компромисса» — пикардиец Николай Гам писал: «Надо прибегнуть к оружию, а без этого нельзя осуществить наш план».

Кальвинистская часть дворянского союза скоро смогла опереться на гораздо более мощное движение, затронувшее широчайшие слои населения Нидерландов.

Демонстрация дворян, притворные и неопределенные уступки правительницы вызвали почти повсеместные выступления кальвинистов, а кальвинизм объединял весьма разнородные слои населения, разные социальные группы, по разным мотивам и причинам примыкавшие к этому религиозному течению. Кальвинисты вышли из подполья. В страну хлынул поток эмигрантов, бежавших от религиозных преследований, массами появляются кальвинистские пасторы, всюду начинают раздаваться горячие речи фанатических ораторов, призывающих силой оружия добиться господства своей веры, ведущих проповедь открытого восстания для сокрушения господствующей церкви и тесно связанного с ней политического строя. Эти проповеди собирают огромные толпы слушателей, нередко вооруженных. Кличка «гёз» теряет свой узко дворянский характер. Теперь так начинают себя называть участники религиозных собраний, в первую очередь кальвинисты. Среди гёзов теперь немало подлинных бедняков: ремесленников, рыбаков, матросов, крестьян, особенно страдавших вследствие тяжелого хозяйственного кризиса, в значительной мере вызванного религиозными преследованиями и эмиграцией.

B августе 1566 г. движение вылилось в форму стихийного взрыва религиозного фанатизма, разгрома церквей — иконоборчества. После этих событий стала очевидной необходимость вооруженной борьбы против неизбежной реакции со стороны испанского правительства. Летом 1566 г., после демонстрации гёзов и иконоборческого выступления кальвинистов, появились слухи, что сам Филипп во главе сильной армии явится в Нидерланды восстанавливать поколебленную старую веру и твердый порядок.

В стране ходили слухи об очень широких приготовлениях к большому вооруженному восстанию. Маргарита Пармская писала Филиппу в сентябре 1566 г.: «Некоторые из „компромисса“ и сектанты осмеливаются угрожать мне применением против меня силы и оружия, хвастаясь, что призовут к оружию против меня больше 60 тыс. человек, не считая иностранцев, говоря, что в их распоряжении деньги антверпенских купцов, которые им будут давать на это больше чем по 12 сот тысяч флоринов в месяц». Действительно, антверпенское купечество, под предлогом умилостивить короля огромным денежным взносом, на самом же деле, чтобы создать военный фонд для восстания, наметило собрать 3 млн. гульденов. Если бы популярный граф Эгмонд решился встать во главе военных сил дворянского союза и кальвинистов, то, по мнению современников, он смог бы выставить 60-тысячную армию, покорить Брюссель и внезапным ударом захватить господство над всеми Нидерландами. Действительность не соответствовала этим планам и предположениям. Но на вооруженную борьбу толкнуло само правительство, когда, нарушив свое «соглашение» с дворянством («аккорд», 23 августа 1566 г.), силой стало подавлять выступление кальвинистов.

В руках кальвинистов находились два важных промышленных центра Южных Нидерландов — Турне и Валансьен, которые отказались пустить к себе гарнизоны правительственных войск. Турне в конце концов уступил, но Валансьен решил сопротивляться до последней крайности. Власть в городе захватила кальвинистская консистория. Большое влияние среди восставших имели два замечательных кальвинистских проповедника Гвидо де Бре и Перегрин де Лагранж. «Пусть я онемею, как рыба, пусть язык мой прирастет к нёбу, прежде чем я стану уговаривать мой народ принять гарнизон из жестоких наемников, которыми будет растоптано его право на свободу совести», — заявил де Лагранж.

Город был объявлен мятежным и осажден войсками известного своей жестокостью Нуаркарма. Горожане проявили такую храбрость, предприимчивость и искусство в военном деле, что «их можно было принять за старых ветеранов и опытных солдат, а не за горожан и ремесленников», — пишет один из современников. «Они каждый день делали вылазки, сражаясь с такой смелостью и уменьем, как будто они всю жизнь только и носили оружие».

Все население было призвано к оружию — как бедные, так и богатые. Из городских нищих сформированы были три роты, получившие название «голяки» (tousnuds).

Осаждавшие Валансьен испанские войска действовали с большой жестокостью. Об этом говорит обращение города Валансьена к рыцарям ордена Золотого руна, рисующее хорошо знакомую картину бесчинств и зверств. Все деревни в окрестностях Валансьена были разграблены. Поля опустошены. Все насилия, которые разнузданная солдатчина может совершить над беззащитным крестьянством, были учинены. Мужчины и женщины, которые пытались завязать какие-нибудь сношения с городом, хладнокровно избивались сотнями. Скудное имущество крестьян подвергалось разграблению. Дети посреди зимы выбрасывались голыми на улицу. Женщин и девушек продавали с торгов под бой барабанов. Больных и раненых сжигали на медленном огне на потеху солдатам.

Отчаявшись получить помощь извне и считая борьбу совершенно безнадежной, Валансьен сдался. Но условия капитуляции — сохранение жизни горожанам и отказ от разграбления города были грубо нарушены Нуаркармом. Имущество многих городских богачей он конфисковал в свою пользу и в пользу своих сподвижников. Множество кальвинистов, в том числе Лагранж и де Бре, были повешены и сожжены.

После падения Валансьена все выступления кальвинистов были без труда подавлены правительством.

Одновременно с осадой Валансьена, отчасти на выручку ему, в разных местах Артуа, в южной и приморской Фландрии собираются отряды кальвинистов. Они плохо организованы, плохо вооружены, и предводительствуют ими люди, не сведущие в военном деле. Они скоро становятся жертвами жестокой экзекуции. Пьер Корнайль, кузнец по профессии, а потом кальвинистский проповедник, собрал около Лануа трехтысячный отряд из крестьян, студентов и безработных солдат и вооружил их вилами, мушкетами, пиками и алебардами. Около тысячи двухсот таких же воинов собралось близ местечка Ватрело.

Кальвинистский проповедник Датен, один из видных вдохновителей церковного погрома в Антверпене, собрал небольшой отряд в западной Фландрии, в окрестностях Дорника, среди местного населения, еще не успокоившегося после иконоборческих выступлений.

Все эти силы были разбиты и истреблены правительственными войсками Нуаркарма и Сира Рассингина. Несколько сот повстанцев были сожжены заживо в колокольне, где они заперлись.

Также неудачей кончилась и попытка одного из вождей гёзов — Бредероде поднять восстание в северных провинциях. «Великий гёз», — так прозвали Бредероде, — появился в начале 1567 г. в Антверпене и стал собирать вокруг себя членов «компромисса» и вербовать вооруженную силу, а затем отправился в Голландию. Военной целью его был захват Зеландии, а затем и Антверпена. Занятием Флиссингена и Миддельбурга Бредероде хотел помешать вторжению в Нидерланды испанской карательной армии. Но Флиссинген не впустил к себе солдат Бредероде, и отряд, вернувшись в окрестности Антверпена, укрепился в местечке Остравель. Сюда скоро сбежалось до трех тысяч человек недовольных. Командовал отрядом совершенно неопытный в военном деле юноша Марникс де Тулус, брат известного гугенотского публициста и деятеля Марникса де Сент-Альдегонда. Нападение правительственных войск превратилось здесь в поголовное избиение солдат Марникса.

Первый этап борьбы гёзов закончился, таким образом, их разгромом и победой правительства, но впереди предстояла еще долгая и беспощадная борьба. Под предводительством герцога Альбы, известного своим военным искусством и неумолимой жестокостью, в Нидерланды двигалась отборная испанская армия для полного подавления национальной независимости страны. Для борьбы против этой страшной вражеской силы нужно было накопить и организовать свои силы. Это легче было сделать за пределами страны.

Бурные события 1565–1567 гг. сопровождались большим отливом населения из Нидерландов, особенно усилившимся с весны 1567 г., после издания эдикта от 24 мая о строгом преследовании еретиков. Маргарита Пармская писала королю, что один только слух о появлении герцога Альбы во главе армии заставил покинуть страну множество купцов и горожан, устремившихся в поисках убежища в Германию, Францию и Англию. Эмиграция затронула почти все слои нидерландского населения. Кальвинистские проповедники, бежавшие в Англию, встретили там сочувствие и поддержку у своих английских и шотландских собратьев. Ушло все кальвинистское дворянство; ушло также много и дворян-католиков, участвовавших в «компромиссе» и демонстрации и опасавшихся сейчас мести со стороны испанского правительства. Весной 1567 г. эмигрировало много купцов и членов городских советов — лютеран и кальвинистов, так или иначе замешанных в иконоборческом движении, много городских ремесленников, устрашенных зверской расправой Нуаркарма над Валансьеном, ушли матросы и рыболовы — кальвинисты.

Торговые, промышленные, ремесленные группы эмигрантов осели главным образом в Англии, в Норвиче, Сандвиче, Кольчестере, Медстоне, Гептоне, перенося в чужую страну свои промышленные навыки, торговое искусство и связи. Военный люд перебирается главным образом в Германию. Сюда уходит Бредероде, сюда бегут и связанные с ним дворяне, часть которых по пути в Эмден была выдана лодочником наместнику Фрисландии Аренбергу. Они были взяты под стражу и впоследствии казнены Альбой. Гёзы сосредоточиваются в Кельне, Эмдене, в Везеле. Этот город прозвали «маленьким Антверпеном». Он становится центром антииспанской пропаганды. Здесь раздаются громовые проповеди Датена и Моде. Отсюда исходят призывы освободить Бельгию от испанцев, убить тирана — герцога Альбу.

Волна эмиграции еще более усилилась после учреждения в Нидерландах так называемого «кровавого совета», выносившего сотнями смертные приговоры. Снова тысячи людей покидают страну из страха перед жестокими репрессиями против всех тех, кто хоть в малейшей степени мог быть заподозрен в участии в иконоборческих беспорядках.

В начале весны 1568 г. большое число дворян-эмигрантов снова заключило «компромисс» — торжественное письменное соглашение, обязательство «освободить отечество, вырвать пленных из когтей злодеев, желающих удовлетворить свою жадность и тщеславие кровью нидерландцев, которых они подвергают ужаснейшим казням, отнимают у них имущество, обрекая их детей на нищенскую суму. Их цель разорить до тла страну, обращаться с ней, как от обращаются с Индиями, превратить все население в рабов, а чтобы успеть в этом, они стремятся поразить всех тех, кто среди дворян, купечества, горожан занимает первые места, не считаясь с заслугами перед королем как предков этих лиц, так и их самих. Не настало ли время, — говорилось дальше в соглашении, — положить этому конец всеми средствами, которые бог предоставил в наши руки? Мы не думаем, что бог вложил в наши сердца меньше доблести, чем в сердца наших предков, которые защищали свободу страны. Таков наш дворянский долг. Мы не можем, не поступаясь против чести, пренебречь защитой наших жен и детей, такого множества несчастных и порабощенных, защитой нашей родины и свободы. Мы предпочитаем лучше пасть на поле чести, выполняя справедливое дело, нежели быть рабами».

***

Остатки разбитых Нуаркармом отрядов кальвинистов, к которым примкнули и некоторые участники иконоборческого движения, укрылись в непроходимых лесных и болотных дебрях и образовали там отряды так называемых «лесных гёзов» или «лесных братьев». Численность их иногда достигала нескольких сот человек. Когда «кровавый совет» начал свою деятельность, ряды лесных гёзов пополнились дворянами и крестьянами, до тла разоренными, лишившимися своих поместий и наделов, бежавшими от пыток, а иногда и от смертной казни.

В апреле 1568 г. лесные гёзы составили заговор под руководством Иоанна Хинкертса сеньера де Ризуар о нападении в лесу Суань во владениях этого дворянина на герцога Альбу, когда он отправится на богомолье на страстной неделе в один из монастырей около Брюсселя. Образовался отряд в несколько сот всадников. Но заговор был раскрыт, он повлек за собой новые преследования со стороны «кровавого совета» и вызвал новую волну эмиграции. Несмотря на жестокие преследования, герцогу Альбе не удалось искоренить лесных братьев, они упорно держались и еще в 1574 г. наводили ужас на всю округу в Турнэзи.

Для борьбы с Альбой организовала свои силы и эмиграция. Уже в конце 1567 г. вскоре после прибытия герцога Альбы в Нидерланды начались военные выступления эмигрантов. Во главе военных отрядов нередко становились кальвинистские пасторы. Так, в январе 1568 г. была сделана попытка вооруженного вторжения в западную Фландрию. Экспедиция подготовлялась в Англии в кальвинистских консисториях Норича и Сандвича. На трех кораблях, пришедших из Англии, высадилось около 1 500 вооруженных эмигрантов под предводительством хромого проповедника Иоанна Михиэля, который в бурные дни иконоборчества осенью 1566 г. особенно ретиво сокрушал «идолов». Эмигранты были разбиты, и остатки их присоединились к лесным гёзам.

Несколько позже эмигранты, собравшиеся в западной Германии, сделали попытку захватить город Рэрмонд, чтобы открыть путь через Маас армии Вильгельма Оранского, собранной за пределами Нидерландов и готовившейся ко вторжению в страну. Во главе этого предприятия стал один из ближайших друзей принца. Оно окончилось неудачей, пленом, пытками и казнью руководителя, выдавшего под пыткой тайные планы Вильгельма.

После тщетных обращений к Вильгельму Оранскому начать немедленно войну против Альбы для освобождения Нидерландов от испанского ига «великий гёз» Бредероде решает выступить сам. Смерть застает его среди приготовлений к походу. Все эти разрозненные нападения не могли нанести серьезного удара испанскому господству в Нидерландах.

Своеобразную партизанскую борьбу, приведшую в конечном счете к очень важным результатам, гёзы повели на море.

Религиозные преследования, террор «кровавого совета» нашли немало жертв среди населения приморских провинций Фрисландии, Голландии, Зеландии, где кальвинизм был довольно широко распространен.

Тяжелый удар приморскому населению нанесла также и финансовая политика Альбы, введение «десятой деньги» (десятипроцентного налога). Остановив торговлю и промыслы, она лишила средств существования массу людей, занятых в мореходстве и рыбной ловле. Приморские города Зеландии и Голландии были полны безработными моряками. Спасая свою жизнь, разоренные, озлобленные, отчаявшиеся моряки — матросы, рыболовы уходили в море, становились пиратами.

Испанский террор и безработица выгнали в море также ткачей и прядильщиков из юго-западных (сильно зараженных кальвинизмом) областей Нидерландов. Корсарами стало, наконец, немало дворян-кальвинистов, которые лишились своих поместий, потеряли нередко своих близких, сами находились под угрозой смертной казни. Лютая ненависть к испанцам и к католической церкви и ее представителям спаяла этих выходцев из столь разнородных слоев населения. Вождями морских гёзов выступали большею частью дворяне, военные командиры по профессии. Своей отвагой и пиратскими действиями они наводили ужас на вражеские корабли.

Некоторые из них, как Адриен фан Доллен сеньер Сент Винокс или барон Люме, самый страшный и жестокий из всех гёзов, являлись грозой всего побережья. Одетый в традиционное серое платье нищих, Люме, как говорят, поклялся не стричь ногтей и бороды, пока он не отомстит за смерть графа Эгмонда, и он свято выполнял свой обет, проливая потоки крови и подвергая неописуемым пыткам захваченных монахов и католических священников. Заместителем Люме был Биллем фан Блуа фан Трелонг, голландский дворянин, один из родственников которого был казнен по приказу Альбы. Наконец, нужно упомянуть еще о брабантском дворянине Луи де Буазо, который, став адмиралом, одержал ряд блестящих побед над испанскими эскадрами.

Уже весной 1568 г. Вильгельм Оранский вступает в сношения с отдельными предводителями морских гёзов и в качестве суверенного принца Оранжа, имеющего право вести войну с любым монархом как равный с равным, снабжает их каперскими свидетельствами. Операции гёзов входили в общий стратегический план Вильгельма. Гёзы в 1568 г. должны были поддержать с моря вдоль побережья вторжение Людовика Нассауского в область Гронингена. Эта кампания, как известно, потерпела неудачу. После поражения Вильгельма, казалось, дело было совершенно потеряно. Не сложили оружия только морские гёзы. Летом 1569 г. они уже формально открывают каперскую войну против Испании. 15 августа 1569 г. Лансело де Бредероде подписывает с пятью товарищами декларацию о том, что они обязуются сражаться с герцогом Альбой и наносить ему возможно больший ущерб.

В сентябре 1569 г. Вильгельм Оранский дает Долену полномочия адмирала этих морских сил. Для налажения лучшей организации Вильгельм составил военно-морской устав. Вот некоторые положения устава.

Корабли должны помогать друг другу. На каждом корабле должен находиться пастор. Добыча должна делиться на три части — одна часть Вильгельму Оранскому, другая офицерам, третья матросам и солдатам. В команду не должны приниматься пираты и люди плохой репутации. Кто будет богохульствовать, того привяжут к мачте, а в случае повторения — закуют в кандалы и накажут по усмотрению капитана. Кто заснет на вахте первый раз, будет закован в цепи и наказан перед мачтой, во второй раз — сброшен трижды с конца реи в море, а в третий раз — с веревкой на шее, привязанного к лодке, поволокут к берегу. Кто обнажит нож против кого-либо, тому будет этим же ножом пронзена рука и пригвождена к мачте. Кто потребует еды и питья больше, чем в состоянии съесть или выпить, будет закован в кандалы. Кто первым вступит на захваченный корабль, получит двойную долю добычи. Кто в битве увидит, что его товарищ отступает, может его убить, как врага.

Вильгельм Оранский поддерживал сношения с морскими гёзами через своего брата Людовика Нассауского. Людовик находился большую часть времени в главной морской базе гугенотов — Ларошели. Он пользовался огромным влиянием и популярностью среди корсаров всего западного побережья — от устьев Мааса до устьев Луары. Он выдавал торговым судам для безопасного плавания охранные грамоты, адресованные ко «всем капитанам морской армии моего досточтимого государя и брата принца Оранского, особу которого мы представляем в означенной армии и повсюду в других местах». Не раз Людовик сам садился на корабль и отправлялся в море в поисках добычи, и испанский посол в Париже неоднократно делал представления французскому правительству по поводу попустительства в отношении Людовика Нассауского. Корсары Людовика наводили страх на испанских моряков по всему западному побережью Франции и Нидерландов, и сам Альба избегал возвращаться морем в Испанию.

В сентябре 1569 г. Долен с семнадцатью большими военными кораблями вышел из Англии. Экипаж его эскадры составлял около трех тысяч эмигрантов. Став у входа из Зейдерзе, Долен перехватил в течение первого же месяца около 60 судов, направлявшихся в Амстердам, а к февралю 1570 г. число захваченных кораблей достигло трехсот. Остановлена была вся морская торговля в восточных Нидерландах. «С каждым днем, — писал сеньор де Билли, — силы морских гёзов растут. Так, в прошлый вторник 50 судов их вышло из Эмдена и столько же из Ларельта. На соединение с ними из Англии в Эмден прибыло семь судов, которые можно рассматривать как вражеские». Гёзы решались нападать и на сильные эскадры испанцев и не без успеха. Во время одного такого нападения на фландрскую эскадру, возвращавшуюся из Испании, было захвачено несколько больших кораблей, из которых на каждом оказалось добычи на 60 тыс. золотых. Доля добычи гёзов являлась одним из источников средств Вильгельма для найма военных отрядов. Испанцам пришлось вести беспрерывную борьбу с гёзами в Зейдерзе и устьях Эмс. Гёзы при этом не раз терпели поражения от оставшихся верными правительству голландских адмиралов. В одном сражении они потеряли 9 кораблей и свыше 100 человек пленными. Но на смену погибшим судам приходили новые корабли с вновь навербованными экипажами.

Бухты восточно-фризского побережья, а также островов давали надежное убежище судам гёзов. Главным сборным пунктом на востоке был Эмден, где гёзов поддерживали многочисленные кальвинистские эмигранты. На западе важным опорным пунктом был Дувр. Англичане сквозь пальцы смотрели, как снаряжались я снабжались всем необходимым корабли гёзов. Гёзы стремились поддерживать хорошие отношения с английским правительством, и сеньер де Лембр даже представил Елизавете проект совместно создать флот, которому будет принадлежать полное господство на море. И Англия действительно оказывала деятельную поддержку гёзам, хотя английское правительство уверяло, что оно не будет поддерживать ни одного бунтовщика против испанского короля. «Мы идем очень далеко в нашей поддержке корсаров, но если с вами об этом заговорят, — писал Берли Волсингему, — решительно заявляйте, что мы им никогда ни в чем не будем помогать».

Наконец, важной базой гёзов была французская крепость Ларошель.

Когда протесты Альбы становились особенно настойчивыми, английское и фрисландское правительства несколько усиливали надзор за своими гаванями и время от времени конфисковали то или иное судно гёзов. Но репрессии продолжались недолго.

Как бы то ни было, перед гёзами вставала необходимость захватить какой-нибудь опорный пункт на побережье северных Нидерландов, где они могли бы складывать свою добычу и укрываться от преследований испанцев и вместе с тем поддерживать сношения с Англией и Ларошелью. Таким пунктом мог быть Роттердам или Медемблик, Фоорн, Бриль или Кампель на Зейдерзе. Захват одного из этих городов должен был преследовать еще другую цель. По плану широкой иностранной интервенции, разработанному летом 1571 г., морские гёзы должны были, захватив один из голландских приморских городов, поднять восстание в северных провинциях Нидерландов, подготовляемых к этому тайными эмиссарами Вильгельма Оранского.

В конце марта 1572 г. англичане отказали в приеме в порт кораблям гёзов, и их эскадра из 22 судов была вынуждена спешно под командой Люме и Трелонга покинуть Дувр, не запасшись провиантом. В поисках продовольствия решено было высадиться в Энкгейзене, но встречный ветер заставил повернуть на юг, и 1 апреля флот оказался в виду Бриля, на острове Фоорне. У Трелонга возникла смелая мысль: предложить городу сдаться, заявив, что целью пришельцев является освободить горожан от десятой деньги и сбросить ненавистную тиранию Альбы. Испуганное внезапным появлением морских гёзов, население города почти все обратилось в бегство, и высадившийся отряд гёзов без особого труда, взломав двое городских ворот, с противоположных концов вошел в опустевший город.

Запасшись провиантом, ограбив церкви, казнив монахов, попавшихся под руку, Люме уже готов был приказать сниматься с якоря, но Трелонгу удалось убедить адмирала не уходить из города, а, наоборот, удержать его как важный опорный пункт. И Бриль действительно стал этим опорным пунктом. Вскоре сюда стали отовсюду стекаться эмигранты-кальвинисты. Немало пришло и гугенотов из Ларошели. Отсюда начался захват гёзами городов Зеландии и Голландии. Он являлся важнейшей стадией борьбы северных провинций Нидерландов за освобождение от испанского ига.

Различные слои населения в разных городах далеко не одинаково встречали гёзов. Низы населения под влиянием уже давно проводившейся агитации эмиссаров Вильгельма Оранского обычно если сами и не сразу поднимались против испанского правительства, то все же оказывали гёзам всяческую поддержку. Зажиточные слои с городскими советами во главе или бежали из города или оказывали сопротивление. Первым городом, захваченным гёзами несколько дней спустя после взятия Бриля, был Флиссинген. Под влиянием агитации эмиссара Вильгельма — Яна фан Куика сеньера Эрпта, особенно горячо воспринимавшейся безработной матросской и рыбацкой массой, горожане прогнали слабый испанский гарнизон и не впустили в город слишком поздно присланные подкрепления. Городской совет оказался бессильным сдержать воинственный пыл горожан, но все же часть населения колебалась, опасаясь грядущей тяжелой кары за отпадение. Появление гёзов, приплывших из Бриля на трех судах под предводительством Трелонга, одетых в роскошные священные облачения, покончило со всякими колебаниями. Брабантский дворянин Тсерертс, присланный Вильгельмом в качестве коменданта, прибыл с французскими и валлонскими войсками. Вскоре здесь высадился и английский десант — «и тогда народ во Флиссингене стал очень храбр, и не было и речи о противодействии войне». Флиссинген, занимающий важное стратегическое положение, в устье Шельды, стал наряду с Брилем важнейшей базой гёзов, откуда они повели захват всех северных провинций Нидерландов. Гёзы сильно укрепили оба эти пункта. «Можно полагать, — писал один из корреспондентов, Гранвеллы Морильон, — что трудно будет вернуть Бриль, который они с рвением укрепляют, и еще трудней Флиссинген, хотя некоторые испанские командиры и сын Альбы говорят, что там всего дела на три дня, но я боюсь, что они найдут там больше работы, чем думают, так как те, кто там сидит, будут биться за свою жизнь, ибо знают, что они все заслужили виселицу».

Всюду с некоторыми вариантами повторяется та же самая картина. В близком от Флиссингена небольшом городке Феере магистрат не хотел пускать гёзов, но Куик поднял рыбаков, и ворота были отперты отряду гёзов, прибывшему из Флиссингена.

В Энкгейзене, главной военно-морской базе испанского флота и одном из важнейших торговых городов на Зейдерзе, как и во Флиссингене, среди безработных рыболовов и матросов шло брожение. Бургомистры хотели ввести испанский гарнизон, но горожане, взявшись за оружие, предупредили эту попытку. После нескольких недель колебания город перешел на сторону Вильгельма Оранского. При первых известиях о беспорядках в Энкгейзен хлынула толпа эмигрантов. В виду города на море появились корабли гёзов. В конце мая с их помощью магистрат был арестован. В Бриль и Флиссинген обратились за подмогой. Несколько дней спустя в город прибыл Сонуа, назначенный Вильгельмом правителем северной Голландии.

В Лейдене вооруженная толпа вернувшихся из изгнания горожан помешала городскому совету призвать испанский гарнизон, а несколько дней спустя в город было впущено несколько сот гёзов.

В южной Голландии сеньер Свитен, владевший землями около Лейдена, 18 июня с небольшим отрядом гёзов, прибывших из Бриля, захватил Удеватер, а в конце июня занял по соглашению с горожанами город Гуда, где уже давно шли волнения. Когда при приближении Свитена бургомистры, желая проверить настроение горожан, спросили, готовы ли они защищать город против гёзов, то все ответили: «Нет, за десятую деньгу мы и пальца не поднимем».

В Гаарлеме, под давлением из Энкгейзена и Лейдена, бургомистр и цехи по настоянию части горожан, вернувшихся из эмиграции, заключили соглашение с уполномоченными Вильгельма. Таким образом, в течение лета почти вся Зеландия и Голландия отпали от испанского правительства. Но испанцы удерживали такие важные пункты, как Миддельбург, главный город Зеландии, и Амстердам.

Душой движения и главной военной силой его были морские гёзы. Теперь предстояло удержать только что добытую независимость, отбить натиск испанских полчищ, двинутых в отпавшие провинции. В этой неравной борьбе гёзы тоже стояли в первых рядах. С их помощью были прежде всего подавлены всякие попытки к капитуляции перед испанцами там, где они имели место. Ярким примером этой героической борьбы является знаменитая осада Гаарлема.

Гаарлем, прославившийся своей стойкой обороной, чуть было не был сдан без боя испанцам в декабре 1572 г.

Когда испанская армия, опираясь на Амстердам, готовилась к усмирению Голландии, то нетрудно было предвидеть, что первый удар будет нанесен Гаарлему, ввиду его исключительно важного стратегического положения. Осада, захват, разгром города, резня населения, казалось, были неминуемы. Чтобы предупредить эту опасность, городской совет в декабре 1572 г. послал трех делегатов в Амстердам для переговоров с Альбой об условиях сдачи города. Город готов был капитулировать. Положение спасли гёзы. Командиру стоявшего там отряда гёзов Вигбольду фан Рипперда удалось воодушевить горожан на борьбу. Ссылаясь на пример Мехельна и других разгромленных Альбой городов, нетрудно было убедить горожан и городское ополчение, которых созвал Вигбольд на городской площади, что с врагами столь же кровожадными, как и вероломными невозможно соглашение, что трусливая капитуляция не спасет ни их жизни, ни имущества. И все принесли присягу до последней капли крови защищать город. Делегаты городского совета, ведшие переговоры с Альбой, по возвращению были выданы Вильгельму и казнены. Вскоре уполномоченный Вильгельма — Марникс де Сент-Альдегонд сменил членов городского совета, проявивших малодушие.

Началась осада Гаарлема. Она продолжалась не семь дней, как хвастливо заявлял командующий испанским войском, сын Альбы Фердинанд, а затянулась на семь месяцев «Это была война, — писал старый герцог Альба королю, — никогда невиданная и неслыханная ни в какой стране на земле». Ни одна крепость, по его словам, не защищалась с таким искусством и храбростью, как Гаарлем. Гарнизон Гаарлема насчитывал около 4 тыс. человек, испанцев было 30 тыс. Защитники умело использовали природные условия. По льду замерзшего Гаарлемского озера была налажена связь с внешним миром. В осажденный город на коньках спешили люди на помощь гарнизону. Конькобежцы на спине и в салазках доставляли провиант и снаряжение. Письма все время пересылались при помощи почтовых голубей.

Все атаки испанцев, подготовляемые сокрушительной бомбардировкой, были отбиты с огромными для атакующих потерями. В городе под предводительством вдовы Кенау Хаселер сформировался отряд в 300 женщин, который храбро сражался в самых опасных местах. И защитники и обороняющиеся зарылись в землю, и с той и с другой стороны неутомимо рыли и взрывали подкопы. Осажденный город был в конце концов взят измором, Гаарлем не выдержал голода и сдался 12 июля 1573 г. на милость победителя. Испанцы взяли 240 тыс. гульденов выкупа, но гарнизон был поголовно уничтожен. Одним из первых был казнен храбрый Рипперда, казнили и несколько сот горожан. Гёзам рубили головы, вешали их, а последних 300 человек утопили в озере, связав попарно. Испанцам осада стоила свыше 12 тыс. солдат убитыми и погибшими от эпидемии. Эта доставшаяся дорогой ценой победа была для испанцев последней.

Следующим городом, который был осажден испанцами вскоре после сдачи Гаарлема, был Алькмар, на котором Альба хотел показать пример жестокости и назидание другим сопротивляющимся городам. «Если я возьму Алькмар, — писал он Филиппу, — я не оставлю в живых ни одного человека. Нож будет приставлен к каждому горлу. Так как пример Гаарлема оказался бесполезным, то, может быть, пример жестокости образумит другие города». Судьба Алькмара буквально висела на волоске, когда одновременно к одним воротам города подошел отряд испанцев, а к другим — отряд гёзов под предводительством Якова Кабельо сеньера Мюльгема из Гентского округа, назначенного Вильгельмом комендантом города. В городском совете разгорелись жаркие споры — на чью сторону стать. «Они были так испуганы, — пишет современный историк событий, — что они ничего не могли решить, а перед ратушей собралась большая толпа горожан, ожидавших решения магистрата. Когда совещание очень затянулось, то Руихавер (один из командиров гёзов) сказал с гневом: „Сейчас не время дальше вести обсуждение, скажите нам кратко, что вы хотите делать и чего не хотите“. На это один из бургомистров — Флорис фан Тейлинген сказал: „С принцем и горожанами я буду жить и умирать“. И тотчас же он вышел с капитаном Руихавером из ратуши. Множество горожан собралось толпой, вооруженные топорами и молотами, они разрубили настежь Фрисландские ворота и впустили людей принца Оранского, а в следующее мгновение были раскрыты Кенемерские ворота, так что эти солдаты смогли произвести атаку против испанцев».

Испанцы были отброшены, и в городе водворился гарнизон гёзов. Их было всего около 800 солдат. Вместе с 1300 горожанами, способными носить оружие, это были все силы, которые несколько недель спустя должны были оборонять город против 16 тыс. испанцев. Осада началась 21 августа 1573 г. Город был обложен так, что, по словам Альбы, невозможно было влететь или вылететь воробью. Первый штурм происходил 18 сентября. Он длился с 3 часов пополудни до наступления темноты и был отбит с такими потерями для испанцев, что на следующий день испанских солдат ни угрозами, ни обещаниями невозможно было бросить в атаку. 8 октября испанцы сняли осаду Алькмара, узнав о прорыве плотин и предстоящем затоплении окрестностей города, предпринятом для спасения Алькмара.

«От Алькмара пошла победа», — гласит народная традиция. На самом же деле поворотным моментом войны была неудачная для испанцев осада Лейдена (с 26 мая по 3 октября 1574 г.). Спасителями города и всей Голландии опять оказались гёзы.

Когда Лейден осадила 8-тысячная испанская армия, укрепившаяся в 62 редутах, город оказался в отчаянном положении. Непредусмотрительное городское управление не сделало достаточных запасов продовольствия, хотя только всего два месяца назад была снята почти 6-месячная осада города. Из Лейдена был выведен гарнизон, и в городе к моменту начала второй осады оказался всего только небольшой отряд гёзов и пять рот гражданского ополчения. Испанцы, обложивши город, не производили атак на его укрепления, они теперь стали придерживаться новой тактики — брать город измором. И действительно, в Лейдене некоторое время спустя начался ужасающий голод и разразилась эпидемия чумы. Спасение города и всей кампании зависело от того, удастся ли защитникам Лейдена продержаться пока придет помощь извне. Мысль о капитуляции не раз возникала в городском совете, не проявившем достаточно твердости. К сдаче города склонялась и католическая часть населения, надеявшаяся воспользоваться недавно объявленной испанским правительством амнистией. «Большое вероломство, — писал один из друзей Оранского, — проявляют иные городские советники, которые стараются с каждым днем все больше и больше побуждать к неповиновению нуждающееся и голодное население города путем пустых и ложных обещаний, заимствованных ими из писем неприятеля, вопреки присяге, которую они дали вашей светлости и Штатам». Были даже завязаны переговоры о сдаче с одним из испанских командиров, но все дело испортил своим вмешательством командующий испанской осадной армией Вальдес, рассчитывавший на основательный грабеж города при его взятии.

Непреклонную решимость и твердость проявила небольшая группа людей, преданных делу национального освобождения и опирающаяся на находившихся в городе гёзов: недавно вернувшийся из изгнания секретарь совета фан дер Верфт, поэт и ученый Ян фан дер Дэс, назначенный Вильгельмом командующим войсками, его брат и кузен и др. Они действовали убеждениями и устрашением.

После разгрома сухопутной армии Людовика Нассауского под Мооком, где погиб он сам и еще другой брат Вильгельма, нечего было и думать об оказании помощи наступлением сильной сухопутной армии. Не было никакой возможности ни собрать, ни оплатить ее. Поэтому было пущено в ход уже хорошо испытанное, но крайнее по тем огромным бедствиям, которые оно причиняло населению, средство — затопление страны. Вода должна была прогнать испанцев из их укреплений, и по воде должны были двинуться на выручку городу все силы морских гёзов. Собранные в Роттердаме Штаты после долгих споров постановили 30 июля открыть шлюзы и прокопать плотины на Маасе и Иселе, остававшиеся еще в руках повстанцев. Было сосредоточено свыше двухсот плоскодонных судов, вооруженных пушками, на которых находилось около 2 1/2 тыс. морских гёзов под командой Буазо. С этими силами нужно было прорваться через кольцо десятитысячной испанской армии. На плотинах, еле выдающихся над уровнем воды, окружающих город и занятых испанцами, разгорелись кровопролитные бои. Но вода прибывала очень медленно. Суда Буазо больше стояли неподвижно, врезавшись в грунт, нежели продвигались вперед. В последнюю минуту смелому предприятию, грозившему было окончиться неудачей, помогло счастливое обстоятельство. Сильный западный ветер сразу поднял уровень до сих пор безнадежно медленно прибывавшей воды и снял с мелей застрявший было в виду города флот гёзов. Он мог теперь обойти сильные испанские укрепления и дойти до самых городских стен. Тогда же, в ночь на 3 октября, испанцы в панике перед наводнением покинули траншеи и отступили от города.

Успешные операции гёзов на суше сопровождались и крупными победами их на море над правительственными морскими силами.

11 октября 1573 г. эскадрам гёзов, состоявшим из 25 небольших кораблей, удалось близко подойти и напасть на снаряженный в Амстердаме испанский флот из 30 гораздо более крупных и лучше вооруженных судов. Испанская эскадра скоро была обращена в бегство, пять испанских судов было захвачено. В страшной битве, длившейся двадцать часов, на палубе громадного адмиральского корабля, взятого на абордаж четырьмя судами гёзов, был захвачен в плен сам граф Босю, адмирал испанской службы и наместник Голландии и Зеландии, назначенный испанским правительством. Этой победой гёзы удержали Зейдерзе в своих руках.

Несколько месяцев спустя другая победа обеспечила им господство в устьях Рейна и Шельды.

29 января 1574 г. испанская эскадра, шедшая на выручку осажденного гёзами Миддельбурга, главного города Зеландии, была встречена кораблями Буазо, столь стремительно бросившимся на абордаж, что испанцы едва успели дать один залп. Гёзы и тут показали себя мастерами абордажного боя. Пятнадцать испанских кораблей скоро было взято в этой битве. Сам командующий флотом Ромеро, блестящий сухопутный офицер, никогда, однако, не бывший моряком, вплавь добрался до берега с потопленного адмиральского корабля. В мае 1574 г. Буазо, ворвавшись в устье Шельды, истребил остатки испанских морских сил.

Эти победы окончательно утвердили господство гёзов на море. Они разрушили стратегические планы Рекезенса, испанского наместника, сменившего Альбу, завоевать опорный пункт на западном побережье Нидерландов, что, по его мнению, недостаточно впрочем обоснованному, было бы единственным способом покорить страну. После разгрома испанского флота гёзам удалось установить строгую блокаду нидерландского побережья и окончательно расстроить морскую торговлю. Вместе с тем усилился и хозяйственный развал в стране, особенно в южных покорных испанцам провинциях, что способствовало нарастанию революционных настроений в Нидерландах.

Военные успехи гёзов, достигнутые в неравной и упорнейшей борьбе, носившей характер партизанских операций небольших групп людей, фанатически убежденных, с непреклонной волей и кипучей энергией, необходимо сопоставить с полной неудачей крупных военных предприятий, организованных Вильгельмом Оранским при помощи наемных войск. Все его три вторжения в Нидерланды — в 1568, 1572 и 1574 гг. — окончились полной катастрофой. Наемные армии распадались или подвергались полному разгрому. Такой сокрушительный удар, какой был нанесен испанцами под Мооком (14 апреля 1574 г.), казалось, должен был вдребезги разгромить силу национального сопротивления. Однако этого не случилось. В конечном итоге победа осталась все же за повстанцами. Совершенно очевидно, что не силы, организованные Вильгельмом из наемников, выиграли войну. Не приводили также к существенным результатам и все его хитроумные дипломатические комбинации.

Настоящими победителями в борьбе Нидерландов за свою независимость являются именно гёзы. Из небольших разрозненных отрядов они выросли в значительную силу, так как боролись за народ и опирались на него. Они подняли восстание, которое постепенно охватывало всю страну. Они оказали поддержку революционно настроенным слоям городского населения. Они сламывали сопротивление испанской партии, они сдвигали с нейтральной позиции колеблющиеся элементы. Гёзы одержали первые победы над испанцами благодаря своей стойкости и необыкновенному упорству. Их действия и развитие их отрядов шли по пути создания более правильно организованного народного войска и флота. Они сумели использовать время как благоприятный для себя фактор. Они спутали все расчеты испанского военного командования на молниеносные победы. На операции, на которые, по расчетам испанцев, требовалось всего несколько дней, у них уходило по нескольку недель и месяцев. Война превращалась в длительную борьбу, чрезвычайно опасную именно для Испании. Затяжка войны давала повстанцам больше шансов использовать меняющуюся международную обстановку — выбрать благоприятный момент для той или иной операции. Но, главное, затяжная война расшатывала громоздкий аппарат испанской монархии в самом слабом его месте — в области финансов. И испанская военная машина, наконец, не выдержала, когда не стало хватать денег на оплату войска и испанская армия подняла бунт. Она не перешла на сторону нидерландских повстанцев, но из мощного, покорного испанскому правительству орудия она превратилась в грозную, враждебную силу. Бунты испанских солдат имели огромное значение еще в другом отношении. Они сделали то, чего в течение нескольких лет не могла сделать агитация Вильгельма Оранского. Взбунтовавшаяся испанская солдатчина не потеряла своей военной организованности и силы, поэтому она становилась гораздо более опасной для населения всей страны. Непосредственная общая опасность и подняла всю страну против испанского владычества. Восстание приняло общенациональный масштаб и привело к отделению от Испании Северных провинций и к образованию Голландии — первой буржуазной республики в Европе.

З. К. Эггерт

Методы партизанской борьбы американцев в войне за независимость

Войну американцев за свою независимость в последней четверти XVIII в. Ленин называл «одной из тех великих, действительно освободительных, действительно революционных войн, которых было так немного среди громадной массы грабительских войн»[5]. Это была народная освободительная война, в которой принимал участие весь американский народ. В войне английских колоний за независимость решался вопрос о всем будущем пути развития Северной Америки: оставаться ли ей в колониальной зависимости от Англии и быть и в дальнейшем предметом колониальной эксплоатации, или выйти на широкую дорогу самостоятельного развития и независимого политического существования.

Спор о налогах и пошлинах, явившийся непосредственным поводом к сопротивлению американцев английским властям, а потом и к открытию военных действий между американскими и британскими войсками, был в большей степени политическим вопросом, нежели экономическим. Американцы поставили вопрос о праве облагать их налогами со стороны английского парламента, отстоящего от американских поселений на 3 тыс. миль. Отвечая на этот вопрос отрицательно, они тем самым заявляли свое право на независимое политическое существование. С другой стороны, английские государственные руководители во главе с королем Георгом III настаивали на выполнении законов о взимании пошлин и налогов, даже в тех случаях, когда это приносило явный убыток английской казне. Они при этом ставили перед собой более широкие цели и стремились, сломив во что бы то ни стало сопротивление американцев в вопросе о налогах, укрепить свое господство над колониями на будущее время. Обе стороны отлично понимали смысл и значение начавшейся борьбы.

Все слои населения американских колоний были заинтересованы в борьбе за независимость. Молодая, быстро развивающаяся страна во всех областях своей хозяйственной жизни наталкивалась на противодействие метрополии. Запретительные законы английского правительства, ревниво охранявшего интересы английских фабрикантов, тормозили развитие промышленности колоний. Так называемый «шерстяной закон» 1699 г. запрещал колонистам продавать шерсть и шерстяные товары где бы то ни было, кроме того места, где они производились, что было равносильно запрещению этой отрасли производства. Позднее (в 1732 г.), когда обнаружилось, что американский вывоз шляп в Европу стал подрывать производство английских шляпных фабрикантов, этот закон был распространен и на производство касторовых шляп. В 1750 г. в колониях было запрещено металлургическое производство. Между тем страна была богата естественными ресурсами и сырьем, в ней к этому времени уже складывалась своя крупная буржуазия, требовавшая простора для деятельности. Буржуазия американских колоний наталкивалась на противодействие английского правительства и в развитии своей торговой деятельности. По навигационным актам XVII века, все товары могли перевозиться в Англию или из нее только на английских судах; ряд товаров, в том числе почти все, что производилось в южных колониях (табак, сахар, хлопок и др.), могли вывозиться только в Англию, и, наконец, европейские товары могли проникнуть в колонии только через Англию. Благодаря этим законам английские купцы забирали себе всю посредническую прибыль, которую, таким образом, теряли американские купцы. Последние находили выход в широком развитии контрабандной торговли, но это не было тем коренным разрешением вопроса, которого требовала американская буржуазия, исходя из интересов развития местной американской торговли и промышленности. Стеснения в торговле возбуждали большое недовольство также плантаторов южных колоний, которые при создавшемся положении вынуждены были продавать сырье со своих плантаций только английским купцам и у них же по произвольным монопольным ценам получать промышленные товары. При полуменовом характере торговли каждый неурожай ставил плантаторов в тяжелое положение и приводил их к большой задолженности английским купцам.

Серьезнейшим вопросом, возбуждавшим огромное недовольство широких слоев населения колоний, был вопрос о земле. Королевским указом 1763 г. огромная территория от Аллеганских гор до реки Миссисипи, полученная Англией в результате семилетней войны, была объявлена собственностью короны и закрыта для поселений. Этот указ запрещал переселение свободных фермеров на не занятые земли к западу от Аллеган и вынуждал их оставаться на землях крупных землевладельцев в качестве арендаторов. Рабочие американских мануфактур и мастерских, еще не выработавшие классового сознания и мечтавшие о переселении на землю, были в этом вопросе солидарны с фермерами. Фермеры и рабочие, составлявшие основную массу трудящегося населения колоний, видели в этом указе ущемление своих интересов и неразрывно связывали свою судьбу с борьбой колоний за независимость. Указ 1763 г. возбуждал недовольство также и плантаторов, для которых вопрос о занятии новых земель был жизненной необходимостью.

Таковы были экономические причины, толкавшие американский народ на борьбу за свою независимость.

Стремление освободиться от тирании заморской королевской власти и королевских чиновников, установить демократический строй в колониях воодушевляло главным образом трудовые слои населения колоний — фермеров и рабочих, и именно они-то и были решающим фактором в борьбе, составляя основной контингент как регулярной континентальной армии, так и многочисленных партизанских отрядов.

Такая всеобщая заинтересованность народа в успехе борьбы и ее освободительные цели и придали американской войне за независимость характер народной освободительной войны.

В широком смысле слова вся война американцев за независимость была партизанской войной. Американцы все время сражались на своей территории. Они боролись за свою жизнь, честь, свободу и дальнейшее процветание. Война для них была не профессией, как для наемных армий XVIII века в Европе и в частности в Англии, а делом их жизни.

Находясь под управлением Англии, американцы не имели своей регулярной армии. Они создали ее уже после начала военных действий из стихийно образовавшихся партизанских отрядов и милиции. И в дальнейшем в течение всей войны американская армия оставалась малочисленной, она представляла собой лишь основное военное ядро, опиравшееся на всю массу населения, готового притти к ней на помощь в трудный момент. По определению американского историка Чаннинга, «американская армия не была силой, которая стояла из года в год под ружьем, это была потенциальная сила фермеров и плантаторов континента. Они образовали армию, которой не было налицо, но которую можно было быстро мобилизовать»[6]. Англичане никогда не могли учесть количества противостоящих им сил американцев. Например, при осаде Бостона осаждавшая его американская армия представляла лишь авангард, за которым стояло все взрослое мужское население окрестностей Бостона на 40 миль кругом. По первому зову это население могло выставить несколько десятков тысяч вооруженных людей.

Состав американской армии и ее необученность военному искусству определили и тактику, резко отличавшуюся от линейной тактики европейских войск XVIII века и напоминавшую тактику партизан. В то время как английская армия, построенная в четырехугольник, могла двигаться только по ровной местности и была совершенно не способна перестраиваться во время сражения, американские солдаты действовали мелкими, очень подвижными отрядами, прекрасно используя особенности местности и возможные укрытия.

Действия партизан в американской войне за независимость играли не только вспомогательную роль к действиям регулярной армии; в ряде случаев партизаны, часто даже по собственной инициативе, проводили очень серьезные самостоятельные операции. Таково было сражение у Кригс Маунтэн, экспедиция Кларка, разгром Фергюсона.

Поэтому в истории войны американцев за независимость, дающей обильный материал о партизанских методах ведения войны, порой представляет известную трудность четко разграничить партизанские действия и операции регулярной армии.

***

Сопротивление американцев действиям английских колониальных властей началось за много лет до войны за независимость. Это сопротивление вначале еще даже и не ставило своей задачей борьбу за независимость, а стремилось лишь добиться отмены, нежелательных законов, которые, по мнению американцев, были незаконно приняты английским парламентом и нарушали права американских колоний. Борьба американцев за свои права в этот период носила еще сравнительно мирный и безобидный характер, но методы, применявшиеся в этой борьбе, были оригинальны, показывали большое единодушие населения в сопротивлении английским властям. Постепенно нарастая, они привели к вооруженной борьбе.

Как известно, первым законом, возбудившим большое негодование колонистов, был так называемый гербовый закон 1765 г. Он был принят английским парламентом в марте и должен был войти в действие с 1 ноября 1765 г. Все лето 1765 г. в колониях царило большое возбуждение. На массовых митингах колонисты резко высказывались против закона. В Нью-Йорке возникло общество «Сынов свободы» (Sons of Liberty), которое ставило своей задачей всемерную борьбу против проведения этого закона в жизнь. Общество получило широкое распространение по всем колониям и имело свои отделения по всем крупным городам, особенно в Новой Англии. Первым мероприятием, организованным этим обществом, была кампания против чиновников, которым было поручено проведение закона. Английские власти пошли на уловку; чтобы оградить чиновников, уполномоченных по проведению гербового закона, от особенно резких выступлений колонистов, они назначили их из среды самих американцев, выбрав для этой роли наиболее влиятельных и уважаемых лиц. Но это не помогло. Когда были опубликованы имена чиновников, начались выступления против них во всех колониях. Битье стекол, поджог домов и оскорбления этих лиц волной прокатились по колониям, что в огромном большинстве случаев приводило к отказу чиновников от выполнения своих обязанностей.

В Бостоне, Нью-Йорке и некоторых других больших городах американцы прибегали к чрезвычайно наглядному методу воздействия на чиновников. В Бостоне один из чиновников по гербовому сбору, Эндрью Оливер, проснувшись утром 14 августа, увидел свое изображение в виде чучела, повешенного на дереве против его дома. В тот же день вечером чучело было пронесено по всем улицам и обезглавлено перед его домом. Легкое здание в центре города, где взимался гербовый сбор, было разнесено толпой на куски, и остатки его сожжены на костре. Понятно, что уже на следующий день Оливер отказался от своей должности. В Нью-Йорке гнев населения обратился особенно решительно против губернатора Гольдена, который пытался всеми силами провести закон и даже заявил, что будет стрелять в толпу в случае сопротивления. От имени населения города ему сообщили, что если он пойдет на эту меру, то будет немедленно повешен на фонарном столбе. Кроме того, толпа захватила его лучшую коляску и поместила в ней изображение дьявола и самого Гольдена, сидящих рядом. В таком виде коляска была провезена по городу и сожжена перед его домом. После этого губернатор перестал проявлять излишнюю активность в проведении гербового закона.

В Вильмингтоне, столице Северной Каролины, куда вести о событиях пришли с большим опозданием, не замедлили последовать примеру больших городов. Горожане сначала повесили, а потом сожгли портрет Гренвилля, премьер-министра Англии, который ввел закон о гербовом сборе. Когда же главный по этой колонии чиновник по распределению гербовых марок осмелился поместить на конторе свою вывеску, толпа в 300–400 человек с барабанным боем и развевающимися знаменами пришла к его квартире, извлекла его оттуда и заставила отказаться от должности. После этого он с почетом был отнесен в кресле домой. Вильмингтонцы толпой ходили по домам отдельных лиц, вызывавших сомнение в их отношении к делу свободы, выводили этих людей к кострам и заставляли пить тост «За свободу, собственность и против гербового закона», наивно считая этот тост чем-то вроде клятвы на верность общенародному делу.

Однако не всегда кампания против королевских чиновников протекала в таких мягких формах. В Бостоне главный судья Гетчинсон заслужил особую ненависть бостонских горожан не только своим рвением в проведении гербового закона, но и своими доносами английскому правительству на контрабандный провоз товаров. Большая толпа горожан собралась вечером 26 августа у дома Гетчинсона, ворвалась в дом, вынесла оттуда мебель, книги и соорудила из них на улице костер. Толпа начала разрушать дом Гетчинсона, но не успела закончить дела до наступления темноты. На другой день имущие круги города выразили протест против таких насильственных действий, и они были прекращены. Этот случай насилия по отношению к королевскому чиновнику не был единичным.

Кампания против чиновников увенчалась успехом. В результате ее лица, назначенные из среды самих колонистов для проведения гербового закона, в преобладающем большинстве отказались от выполнения этих обязанностей, таможенные чиновники дали обещание ничего не делать для проведения закона и даже губернаторы колоний не обнаруживали рвения к этому делу. Никто не хотел покупать гербовых марок. Прибывшие из Англии суда с гербовыми марками оставались не выгруженными. Документы без гербовых марок всюду принимались и имели законную силу. Когда же в начале 1766 г. британский крейсер «Випар», стоявший в Вильмингтоне, попытался арестовать и отвезти для суда в Галифакс три судна, прибывшие без свидетельств, оплаченных гербовым сбором, то американцы не только города, но и окрестностей приостановили снабжение крейсера провизией, и делегация от них так круто поговорила с капитаном, что последний отказался от своего намерения.

Единодушие американцев одержало победу, и королевское правительство принуждено было отменить закон в феврале 1766 г.

Следующим этапом борьбы американцев против поборов со стороны правительства Георга III была борьба против законов Таунсенда 1767 г. Согласно этим законам ряд необходимых для американцев товаров, ввозимых в колонии из Англии и других стран, — чай, стекло, бумага, свинец и др., — были обложены пошлинами и была усилена борьба с контрабандой. На этом этапе, охватившем длительный период в несколько лет (1767–1774), американцы применяли уже новые методы борьбы, носившие более острый, насильственный характер, но еще не представлявшие собой вооруженной борьбы. Они не отказались и от применения прежних методов, как, например, выступления против должностных лиц, но применяли их в меньшем масштабе и в более острой в сравнении с первым периодом форме.

Были случаи, когда таможенных чиновников, являвшихся на суда для осмотра и обнаружения контрабандных товаров, просто запирали в трюме и держали их там до тех пор, пока не оканчивалась разгрузка судна. Так, например, поступили с таможенным чиновником в мае 1768 г. на судне «Liberty», принадлежавшем крупному бостонскому купцу Джону Ганкоку, причем, когда по доносу таможенных служащих это судно было арестовано английским военным судном, то таможенные чиновники были жестоко избиты патриотами (так называли активных участников движения против британских властей). Часто к таможенным чиновникам, требовавшим выполнения английских законов, применяли метод, заимствованный у индейцев: их окунали в деготь, катали в перьях и в таком виде водили на общее посмешище по улицам. Обычно такие процессии устраивались ночью, но в Нью-Йорке отмечены случаи подобных церемоний средь бела дня. Таким образом, патриоты и в этот период принимали репрессивные меры против непосредственных исполнителей законов метрополии, но не в них был центр тяжести борьбы.

Со свойственным им здравым смыслом и практичностью американцы на этом этапе своей борьбы направили основной удар против материальных интересов англичан. В ответ на законы Таунсенда о новых пошлинах на товары американцы объявили бойкот товаров, которых касались эти законы. В каждом городе и селении были избраны комитеты, следившие за проведением бойкота. Эти комитеты поступали очень решительно. Они разрушали мастерские, пачкали грязью дома нарушителей соглашения о бойкоте, а по отношению к наиболее упорным применяли угрозы и даже физическое насилие. Один бостонский купец был избит до полусмерти, другой, Натаниэль Роджерс, бежал от расплаты за свое поведение в Нью-Йорк, но и там увидел свой портрет повешенным, а потом сожженным и принужден был бежать дальше.

Бойкот товаров длился два года и проводился американцами с таким единодушием, что нанес большой материальный ущерб английским торговцам, а также английскому правительству. Импорт этих товаров в Америку почти прекратился. Достаточно указать на то, что сумма пошлин, полученных согласно законам Таунсенда, дала всего 295 фунтов стерлингов, тогда как расходы на попытку провести их в жизнь составили 170 тыс. фунтов стерлингов. Американцы добились своей цели. Под нажимом английских купцов и промышленников, страдавших от сокращения ввоза в американские колонии, правительство Георга III принуждено было опять уступить и отменило законы Таунсенда, сохранив пошлины только на чай.

Пошлины на чай были ничтожны по своему размеру. Чай, обложенный этими пошлинами, должен был стоить в Америке дешевле, чем в Англии и даже дешевле, чем контрабандный чай из Голландии. Английское правительство, желая во что бы то ни стало заставить колонистов платить эту пошлину, пошло на уловку, и освободило чай от целого ряда других пошлин. Но американцы отлично поняли смысл этого мероприятия: платить эту пошлину значило бы признать право английского правительства облагать колонии налогами, признать фискальные права английского парламента по отношению к американским колониям, пожертвовать принципом, за который шла борьба. И американцев не соблазнил дешевый чай. Они отказались покупать и потреблять его. Когда поздней осенью суда, груженные чаем, прибыли в Чарльстон, Филадельфию, Нью-Йорк и Бостон, население этих городов на массовых митингах приняло решение не допускать разгрузки прибывших судов. В Нью-Йорке и Филадельфии патриотам удалось добиться того, что капитаны судов, не разгрузив чая, повернули обратно. В Чарльстоне чай был все-таки разгружен и сложен в склады, и там он лежал нетронутым и гнил в течение трех лет. В Бостоне патриоты никак не могли добиться, чтобы суда с чаем были отправлены назад в Лондон. Днем и ночью они дежурили на пристани, чтобы не допустить выгрузки чая. Наконец, на огромном митинге решено было принять более решительные меры. 16 декабря большая группа людей в 100–150 человек, переодетых индейцами, ночью напала на судно, разбила ящики и высыпала чай в море. Это происходило на глазах у собравшейся толпы, которая встретила этот акт полным одобрением. Ост-Индской компании, которой принадлежал чай, был нанесен убыток в 18 тыс. фунтов стерлингов. Это событие известно в истории под названием «бостонского чаепития». Оно возбудило большой восторг современников. Джон Адамс писал в своем дневнике, что оно составит «эпоху в истории», что это «самое великолепное движение» из всех бывших до сих пор. «В этой последней попытке патриотов было достоинство и величие, которыми я очень восхищаюсь, — писал он. — Это уничтожение чая так смело, дерзко, бесстрашно и непреклонно, что должно иметь важные последствия»[7]. Английское правительство восприняло уничтожение чая как прямой вызов себе и приступило к разработке решительных мероприятий против «мятежных» колоний.

Между тем в отдельных местах борьба колонистов начала принимать все более острый характер. У берегов Род-Айленда крейсировало английское военное судно «Гэспи», следившее, чтобы не было контрабандного ввоза товаров. Усиление мероприятий по борьбе с контрабандой колонисты всегда рассматривали как ущемление их свободы; они издавна привыкли таким путем обходить английские законы, препятствовавшие развитию их торговли. В контрабандную торговлю были втянуты широкие круги прибрежного населения колоний. Слежка, установленная «Гэспи» за контрабандистами, сильно раздражала жителей Род-Айленда, и когда судно в июне 1772 г. село на мель в нескольких милях от берега, судьба его была решена: группа патриотов ночью подъехала к «Гэспи», сняла команду и сожгла судно. Английское правительство требовало, чтобы виновники были арестованы и переправлены для суда в Англию, но власти Род-Айленда не выполнили этого распоряжения, и виновники сожжения «Гэспи» остались безнаказанными.

Сожжение военного судна и уничтожение огромного количества товара были открытым и дерзким вызовом английским властям, и власти ответили на него суровыми репрессивными мероприятиями, которым американцы дали название «четыре невыносимых акта». Бостонский порт был закрыт для торговли, Массачузетс лишен хартии на самоуправление, в колонии были отправлены дополнительные контингенты английских войск, лица, виновные в сопротивлении английским властям, должны были направляться для суда в Англию. Репрессии уже непосредственно посягали на политические права колоний и вызвали взрыв негодования колонистов. Дело Массачузетса стало общим делом всех остальных двенадцати колоний. По колониям пронесся клич, что все американцы должны стоять друг за друга вплоть до смерти. В Бостон в связи с закрытием его порта потекли из всех колоний пожертвования продуктами: зерном, скотом и др. День введения в силу акта о закрытии бостонского порта прошел по всем колониям, как день траура: флаги на судах были приспущены, церковные колокола звонили похоронным звоном. Все понимали, что надвигается вооруженная борьба. Период сопротивления относительно мирными средствами окончился. Начинался период вооруженных столкновений, быстро переросший в открытую войну.

***

В начальной стадии своей борьбы колонисты не имели никакого централизованного руководства. Борьбой за великое будущее Америки руководили организации, стихийно возникавшие в массах, по требованию момента. Вначале это было патриотическое общество «Сынов свободы» — массовая боевая организация, в которую входили наряду с буржуазией ремесленники и рабочие, затем возникли комитеты по проведению бойкота, наконец, в 1772 г. были созданы «Комитеты сношений» (Commitees of correspondence).

Первый Комитет сношений был создан в Бостоне по инициативе Самюэля Адамса, с целью объединения действий патриотов в Массачузетсе. Примеру Массачузетса быстро последовали другие колонии, и в короткий срок страна покрылась сетью «Комитетов сношений». Но эти комитеты, сыгравшие огромную роль в организации борьбы американцев, были все-таки местными организациями, не имевшими единого центра. Первый Континентальный конгресс, собравшийся в сентябре 1774 г. и призванный по существу к тому, чтобы осуществить роль центрального руководства, не мог этого выполнить, потому что его настроение было далеко от решительного настроения масс. Большинство его членов стремилось к компромиссу, к примирению с королевским правительством, тогда как в массах американского народа все более крепло стремление к полной независимости. При таких условиях борьба американцев против притеснений со стороны правительства метрополии с самого начала носила характер стихийных, разрозненных, партизанских выступлений.

С лета 1774 г. американские патриоты начали усиленно готовиться к вооруженной борьбе. Создавались тайные склады оружия и военных припасов, проводились военные занятия. В городах и селах создавалась милиция или народное ополчение, так называемые «миньютмены» (minutemen), готовые каждую минуту выступить в поход, или «регуляторы», призванные якобы к регулированию и охране общественного порядка. Все это делалось по инициативе местных организаций. Призыв запасаться оружием — и то под предлогом борьбы с индейцами — отмечался лишь в резолюциях отдельных митингов. Ни Континентальный конгресс, ни наиболее популярная литература еще не выдвигали лозунга перехода к вооруженной борьбе. Он возник в массах самих колонистов и стал осуществляться ими с единой целью, но без единого плана.

Командующий английской армией в Америке Гедж, заметив усиленную деятельность колонистов по созданию собственных вооруженных сил, делал неоднократные попытки разоружить их, но всякий раз наталкивался на мощный отпор колонистов, перешедший, наконец, в вооруженное столкновение.

1 сентября 1774 г. отряд британских солдат захватил в нескольких милях от Бостона общественный склад военных припасов, где было спрятано 300 боченков с порохом. Весть об этом моментально распространилась по окрестностям Бостона на 40 миль, до самого Ворчестера. Специально назначенные верховые были ночью направлены из города в окрестности, чтобы оповестить население о случившемся. Распространились слухи, что при захвате британцами склада было убито несколько американцев. В Ворчестере в течение первого получаса собрались 50 человек, которые направились в Бостон. По свидетельству одного путешественника, днем 2 сентября все дороги в окрестностях Бостона были полны вооруженными людьми, спешившими в Бостон. Фермеры оставили свои фермы. В одном небольшом городке единственным взрослым мужчиной, оставшимся в городе, был хозяин таверны. Было поднято на ноги не менее 40 тыс. человек. От 2 тыс. до 3 тыс. человек из них достигли Кембриджа. Здесь выяснилось, что слухи об убийстве американцев были ложными, и поднявшиеся на борьбу ополченцы разошлись по домам. Этот случай был великолепной демонстрацией настроения населения и готовности его к борьбе. Он заставил британские войска действовать осторожнее. Поэтому, когда в феврале 1775 г. Гедж опять послал отряд в 150 человек разрушить военные склады колонистов в Салеме, британцы не пошли на конфликт. Встретив у подъемного моста отряд ополченцев в 30–40 человек, загородивших им дорогу, британцы повернули назад и вернулись в Бостон, не выполнив задания.

Однако Гедж не прекращал попыток разоружить колонистов. Кроме того, он требовал выдачи двух самых видных в этот период вождей колонистов Ганкока и Самюэля Адамса для отправки их на суд в Англию. Ганкок и Адамс скрывались от ареста в Лексингтоне. Гедж обнаружил их убежище, решил захватить их там и попутно уничтожить склады военных припасов в Конкорде. 18 апреля 1775 г. отряду из 800 человек английских солдат было приказано выступить в Лексингтон. Патриоты зорко следили за движением британских войск. Существовала договоренность, что в случае движения британского войска с церковной колокольни должен быть дан сигнал фонарем, указывающий одновременно и направление движения.

Несмотря на все принятые британцами меры предосторожности — выступление ночью и в полной темноте, — им не удалось обмануть бдительность патриотов. На колокольне появился сигнал, и в то же мгновение верховой, один из «Сынов свободы», Поль Ривер (Paul Revere), поскакал по направлению к Лексингтону. Он стучал в двери каждой фермы на своем пути и оповещал о приближении британских войск. Это сообщение передавалось дальше в глубь от дороги при помощи световых сигналов с холмов, ружейных выстрелов, колокольного звона. Всюду фермеры поднимались, брали свои ружья и спешили на место предстоящего столкновения.

Полковник Смит, командовавший английским отрядом, скоро почувствовал, что передвижение его отряда обнаружено и вся местность в округе полна движения. Когда английский отряд прибыл в Лексингтон, там давно уже не было Ганкока и Адамса. Но партизаны из округа в город еще не прибыли. Поэтому дорогу английскому отряду у входа в город загородил только небольшой отряд ополченцев, человек в 40–50. На предложение разойтись ополченцы не отвечали, но стояли неподвижно, как стена. Тогда британцы начали стрелять, убили 8 и ранили 10 человек. Ополченцам ввиду огромного перевеса сил у английского отряда пришлось отойти. Не найдя в Лексингтоне Ганкока и Адамса, английские войска двинулись в селение Конкорд и вошли в него без сопротивления. Местные ополченцы решили не расходовать сил до прибытия помощи из округа и отошли на холм за рекой, захватив с собой или спрятав большую часть своих военных припасов. Английский отряд разрушил то немногое, что осталось от военных складов ополченцев, и собрался уже в обратный путь, когда, наконец, подошли основные силы партизан и напали на солдат. Из-за скал, холмов и изгородей был открыт огонь по английским войскам, маршировавшим по дороге и представлявшим прекрасную цель. Сами же ополченцы оставались неуязвимыми за своими укрытиями. Англичане старались сначала отступать в порядке, но из этого ничего не вышло. Беспрерывный огонь со всех сторон навел панику на солдат, и они обратились в беспорядочное бегство, усыпая дорогу убитыми и ранеными. У Лексингтона к ним присоединилось посланное им навстречу подкрепление в количестве свыше тысячи человек, но это не остановило партизан, которые продолжали сражение до тех пор, пока британские солдаты не достигли безопасных позиций под прикрытием орудий королевских судов у Чарльстона. Потери английского отряда в этом сражении втрое превышали потери американцев — 273 англичанина и 93 американца.

Сражение у Лексингтона и Конкорда было первым вооруженным столкновением партизан-американцев с регулярными английскими войсками. Этот вооруженный конфликт имел большое значение. В нем американцы впервые применили свою тактику партизанской борьбы, тактику, заимствованную частично у индейцев и продиктованную тем обстоятельством, что они не были обучены военному строю и сражались как умели. Партизаны обнаружили в этом первом столкновении большую стойкость и способность противостоять регулярным войскам, что воодушевило их к дальнейшей борьбе. День этого первого вооруженного столкновения был вместе с тем и днем рождения американской армии. Закончив преследование отряда полковника Смита, патриоты не разошлись по домам. Они расположились лагерем в окрестностях Бостона и начали осаду этого города. Весть о событиях быстро разнеслась по стране, и к партизанам начали притекать подкрепления из других колоний. Из Коннектикута пришел отряд фермеров под командованием Израэля Путнама, из Нью-Гемпшира пришел Джон Старк с отрядом в 1 200 человек, из Род-Айленда прибыл Натаниэль Грин с тысячью человек и т. д. В короткое время под Бостоном собралась огромная необученная армия в 16 тысяч человек из добровольцев, готовых сражаться с англичанами.

Почти одновременно с выступлением партизан у Лексингтона и Конкорда начали активно действовать партизаны другой колонии — Нью-Гемпшира. В мае 1775 г. они захватили форты Тикондерога и Краун Пойнт с большим количеством пороха и вооружения. Форт Тикондерога был вооружен двумястами пушек и охранял водораздел между долинами рек св. Лаврентия и Гудсоном (оба эти форта играли большую роль в Семилетней войне и после Парижского мира были обращены англичанами в склады военных припасов). Англичане не ожидали там нападения и оставили в них лишь небольшие гарнизоны. Этим воспользовались так называемые «Молодцы Зеленых гор» (Green Mountains Boys), поселенцы Нью-Гемпшира, пограничники во главе с самым выдающимся из них — Этан Алленом. Они привыкли к суровым условиям жизни, лишениям, быстрому передвижению, привыкли бороться с чиновниками, посягавшими на их свободу. «Молодцы Зеленых гор» пересекли на лодках озеро Шамплен и ночью вошли в форт, почти не встретив сопротивления пораженного неожиданным нападением гарнизона. Через два дня так же внезапно был захвачен ими и второй форт Краун Пойнт. Захват этих фортов с большими запасами вооружения принес большую пользу американской армии, получившей запас пороха и вооружения хотя бы на первое время. С наступлением зимы все захваченные 200 пушек и другое вооружение были на санях переправлены в распоряжение командования армии.

И вот только после того, как вокруг Бостона стихийно создалась партизанская армия, после того, как уже по существу партизаны начали военные действия против английской армии, второй Континентальный конгресс, собравшийся 10 мая 1775 г., признал состояние войны между колониями и Англией. Он принял армию, сложившуюся у Бостона как «континентальную армию» и назначил командующим ею Джорджа Вашингтона. Конгресс опубликовал «Декларацию о причинах и необходимости взяться за оружие». Декларация заканчивалась следующими словами: «В нашей собственной родной стране, в защиту свободы, которая является нашим прирожденным правом и которой мы пользовались всегда до последних нарушений ее, в защиту нашей собственности, добытой только честным трудом нашим и наших предков, против причиненного нам насилия, мы беремся за оружие. Мы сложим его только тогда, когда прекратятся враждебные действия со стороны агрессора, и не раньше того как будет устранена опасность их возобновления»[8].

С образованием континентальной армии и назначением Вашингтона ее главнокомандующим борьба американцев за независимость перешла в стадию войны за независимость. Но партизанские действия не прекращались. Сама армия Вашингтона носила характер партизанской армии, особенно в первые годы войны. Ядром ее была милиция из добровольцев, записавшихся на один год военной службы и по истечении этого срока, невзирая ни на что, уходивших по домам. Вокруг этого ядра группировались отряды партизан, или патриотов, которые были особенно многочисленны в начальный период образования армии, во время осады Бостона. Эти отряды, как правило, состояли из людей, вышедших из одной местности под руководством своего вожака. Во главе партизан из Нью-Гемпшира стояли Джон Старк — герой войны с французами, и Джон Сюлливан — представитель нью-гемпширской буржуазии, Израэль Путнам — фермер, известный «истребитель волков» — привел с собой в армию отряд своих товарищей фермеров Коннектикута, Натаниэль Грин, кузнец, привел партизан из Род-Айленда и т. д. Во главе виргинских стрелков стоял Даниэль Морган, человек гигантского роста, известный беззаветной храбростью в сражениях. Часть этих партизанских отрядов осталась в составе армии Вашингтона, и вожди их стали известными генералами и героями войны за независимость (Грин, Сюлливан); другие же, не оставаясь постоянно в составе армии, приходили к ней на помощь в нужный момент, как отряды Старка, Моргана.

Американская армия не была обучена военному строю регулярной армии. Это была своеобразная военная сила, сложившаяся в колониях в течение многих десятилетий войн с индейцами. Каждому фермеру приходилось быть в то же время и воином. Большинство из них были прекрасными стрелками, были превосходно знакомы с местностью и умели ее использовать во время сражений гораздо лучше, чем королевские английские войска. Многие из участников американской армии и партизанских отрядов прошли некоторую школу военной выучки во время Семилетней войны. Но все же в больших сражениях на открытой местности американская армия не могла противостоять регулярным английским войскам. Поэтому американцы выработали в войне за независимость свою тактику, напоминавшую, как было указано выше, тактику партизанской войны. Вместо того чтобы медленно маршировать друг другу навстречу и стрелять прямо в упор друг в друга, как этого требовала военная тактика XVIII века, американцы с успехом использовали лесистую и пересеченную местность, прятались за деревьями, в кустарниках, за строениями, вырывали ямы в земле и из-за этих укрытий стреляли по врагу. Англичане и наемники-немцы, входившие в состав британской армии, жаловались, что американцы сражаются, как дикари. Энгельс же отмечал тактику американцев в войне за независимость как рождение нового способа ведения войны рассыпным стрелковым строем. Он писал об американских солдатах, что они, «правда, не учились маршировать, но прекрасно стреляли из своих винтовок, сражались за свое собственное дело, а потому не дезертировали, как навербованные солдаты, и к тому же не имели любезности выстраиваться линиями и вступать в бой с англичанами в открытых местностях, но, наоборот, нападали на них в лесах, рассыпаясь мелкими подвижными отрядами стрелков. При таких обстоятельствах длинные шеренги оказались совершенно бессильными и пали под ударами невидимых и недосягаемых врагов»[9].

Партизанскими методами проводилось также вооружение и снабжение американской армии, особенно в первые годы войны, до того времени, как было организовано свое производство и, главное, начало поступать вооружение из Франции. Американская армия вооружалась путем захвата оружия у англичан; еще в период подготовки к вооруженной борьбе патриоты применяли такие методы. Известен случай (декабрь 1774 г.), когда патриоты Нью-Гемпшира под руководством Джона Ленгдана и Джона Сюлливана ворвались в форт в Портсмуте, сломили сопротивление небольшого гарнизона и забрали мушкеты, пушки и порох. Пушки, захваченные партизанами того же Нью-Гемпшира в крепости Тикондерога, сыграли большую роль в освобождении Бостона от английских войск. Большую добычу американской армии оставили англичане при отступлении из Бостона — около 200 пушек, много мушкетов и другого вооружения. Кроме того, американцы захватили в гавани Бостона несколько судов с боеприпасами, которые прибыли в Бостон уже после очищения его англичанами, не зная об отходе английской армии. Таким образом, американская армия удовлетворяла свою острую нужду в вооружении и амуниции за счет запасов английской армии.

Своеобразием американской армии объясняется в значительной степени и стратегия Вашингтона. Он избегал по возможности больших столкновений с английской армией, почти не предпринимал больших самостоятельных операций, но ходил по пятам за основными силами английской армии и всячески мешал осуществлению английских планов войны. Англичане принуждены были держаться у побережья, так как их снабжение боеприпасами, людскими контингентами и даже продовольствием осуществлялось лишь морским путем из Англии. Именно поэтому они в течение всей войны стремились закрепиться хотя бы в одном крупном портовом городе: в 1775–1776 гг. это был Бостон, затем они потеряли его и закрепились в Нью-Йорке; в 1777 г. к этим двум городам прибавилась Филадельфия, но уже в январе 1779 г. англичане потеряли ее, зато захватили Саванну, в колонии Георгия. При отсутствии у американцев военного флота они не могли помешать захвату англичанами приморских городов, зато почти каждая операция англичан в глубь страны была обречена на неудачу… Им ни разу не удалось, продвинувшись в глубь страны, захватить большую территорию и прочно закрепиться на ней. Даже на юге, где было много лоялистов (сторонников англичан), британская армия владела лишь своими военными линиями. При продвижении в глубь страны английская армия оказывалась во власти враждебно настроенного и воинственного населения, которое принимало всякие меры, чтобы помешать ее продвижению и по возможности разбить. Партизаны этим оказывали неоценимую помощь американской армии. Англичане пытались установить связь со своими сторонниками-лоялистами внутри страны и отрядами из них подкрепить свои силы. Партизаны в ряде случаев пресекали эти попытки. Так, в начале 1776 г. в Северной Каролине по поручению свергнутого населением губернатора Мартина во внутренних округах был навербован отряд лоялистов в 1 600 человек. Отряд двинулся к Вильмингтону на соединение с британскими силами, но в 18 милях от Вильмингтона, у Мурс Крик Бридж, его встретили партизаны. Отряд был рассеян, партизаны захватили 900 пленных, много золота и оружия.

Партизаны приходили на помощь американской армии в самые опасные для нее моменты. В конце 1776 г. американцы терпели неудачу за неудачей. Потеря бруклинских высот, фортов Вашингтона и Ли создала тяжелое положение. Вашингтон, преследуемый по пятам английской армией, был принужден отступить к Делавару, поставив под угрозу Филадельфию. Конгресс бежал в Балтимору, жители начали покидать Филадельфию. И вот тогда снова поднялись партизаны. После большого митинга в Филадельфии сразу же несколько сот человек присоединилось к армии Вашингтона. В следующие дни добровольцы продолжали прибывать и из Филадельфии и из Пенсильвании. Получив это подкрепление, Вашингтон нанес англичанам два сильных удара в Трентоне и Принстоне и выправил положение. Филадельфия была спасена.

Решающую роль сыграли партизаны в разгроме армии Бургойна и вообще в разрушении английских военных планов на 1777 г. По тщательно разработанному плану английского командования, 1777 год должен был стать решающим годом войны и сломить, наконец, сопротивление колоний. Было решено отрезать север от юга, занять долину Гудзона, изолировать главный очаг сопротивления — Новую Англию — и таким образом нанести американцам решительное поражение. Для осуществления этого плана генерал Бургойн со своей армией должен был двинуться из Канады, взять форт Тикондерога и итти вниз по Гудзону до Олбени. Одна из частей канадской армии под командованием полковника Сент-Леджера должна была взять Освего, на озере Онтарио, затем двинуться в глубь территории, захватить форт Стэнвикс и через долину Могаук подойти к Олбени на соединение с Бургойном. С юга должен был двигаться также к Олбени генерал Гоу с главными силами английской армии. Этот план потерпел полное крушение. Успех кампании зависел от взаимодействия армии, но как раз этого взаимодействия не получилось в результате партизанской войны.

Полковник Сент-Леджер у форта Стэнвикс натолкнулся на сопротивление партизан из поселенцев вокруг форта, которыми руководил генерал Геркимер, немец по происхождению. В ходе сражения партизаны оказались окруженными, но они дрались с такой отчаянной смелостью ножами, топорами и штыками, что навели ужас на английских солдат, и те отступили. Вскоре прибыло посланное Вашингтоном подкрепление под начальством Бенедикта Арнольда. Сент-Леджер был принужден снять осаду форта и с горсткой оставшихся у него людей вернулся в Канаду.

Еще печальнее была судьба армии Бургойна. В начале июля он выступил в поход с армией в 8 тыс. человек и быстро взял форт Тикондерога, где был лишь небольшой американский гарнизон. Но при дальнейшем движении для английской армии возникли непреодолимые трудности. Английское командование не рассчитало, что армии придется двигаться по пустынной, почти бездорожной местности по соседству с Новой Англией, где тысячи фермеров всегда были готовы взять в руки свои мушкеты и пойти на несколько дней или недель сражаться с врагом, вторгнувшимся на их территорию. Узнав о падении форта Тикондерога, фермеры стали массами притекать к северной армии американцев, находившейся в форте Эдуард под начальством генерала Шайлера. Партизаны делали совершенно непроходимыми и без того плохие дороги: они преграждали дороги сваленными деревьями, разрушали мосты, бросали огромные камни и бревна в местах переправы через реки и т. д. По всему пути следования армии Бургойна был отогнан скот и убраны все съестные припасы, так что армия не могла ничего достать и стала страдать от голода. Узнав, что в Беннингтоне находятся американские склады, Бургойн послал отряд под начальством генерала Баума, чтобы захватить их. Но по соседству был со своими партизанами Джон Старк, который отделился от армии Вашингтона, считая, что конгресс недооценивает его заслуги. В распоряжении Старка было 800 партизан. Генерал Баум занял сильные позиции и укрепил их, но партизаны 16 августа напали на него со всех сторон, открыли сильный круговой огонь и навели такую панику на британских солдат, что они через 2 часа боя сдались. Партизаны захватили 700 пленных и вооружение на тысячу солдат. Эта победа отряда Старка укрепила среди партизан решение захватить всю армию Бургойна, и они начали собираться еще в большем количестве. К концу сентября американские силы, действующие против Бургойна, возросли до 20 тыс. и уже в 4 раза превышали силы врага. Армия Бургойна была окружена со всех сторон. В двух сражениях под Саратогой Бургойн делал попытки прорваться из этого окружения, но неудачно. 14 сентября он сдался с армией в 6 тыс. человек и огромным количеством вооружения. Английский план кампании 1777 г. был сорван.

Поражение англичан под Саратогой оказало огромное влияние на дальнейший ход войны. Этот крупный успех американцев значительно улучшил их международное положение и сыграл решающую роль в заключении союза с Францией.

Помимо помощи американской армии и операций, проводимых в тесном взаимодействии с ней, партизаны провели несколько серьезных операций самостоятельно, в тех районах, где силы американской армии были особенно слабы, — на западе и на юге.

Командир британского поста в Детройте Гамильтон организовал набеги индейцев на американцев-пограничников с целью вытеснить их с запада, за Аллеганы. Джордж-Роджерс Кларк, смелый охотник, прирожденный вождь таких людей, как пограничники, решил положить этому конец и вместе с тем захватом английских постов на северо-западе отвоевать Иллинойс у англичан. С разрешения губернатора Виргинии Патрика Генри он навербовал отряд партизан, главным образом из пограничников, и в мае 1778 г. на плоскодонных судах спустился вниз по реке Огайо, затем прошел 120 миль прериями и в начале июля появился у Кэскэскья — главного британского поста в Иллинойсе. Внезапно обрушившись на гарнизон, Кларк захватил этот пост. Тогда другой пост, Венсенн, сам поднял американский флаг. Но генерал Гамильтон с помощью мичиганских и висконсинских индейцев взял обратно пост Венсенн и начал готовиться к походу на Кэскэскья. Кларк решил не ожидать нападения, а предупредить его. В феврале 1779 г. он отправился со своим отрядом навстречу англичанам к посту Венсенн, отстоявшему от Кэскэскья на 230 миль. Это был страшный переход. Партизаны страдали от голода, холода и усталости, часто шли по шею в ледяной воде, проводили много дней без пищи и даже без огня, но песнями и прибаутками поддерживали друг в друге мужество. Внезапное появление отряда перед городом (Кларк разместил своих людей в лесу так, что создавалось впечатление их большой численности) дезорганизовало гарнизон, и Венсенн сдался Кларку. Захватом этих главных английских постов Кларк со своим отрядом закрепил власть американцев на северо-западе до мирных переговоров и, таким образом, сохранил эту часть страны для Соединенных Штатов.

Особенно большую роль партизанское движение сыграло в последние годы войны, когда театром военных действий стали южные колонии. Не добившись за 2 года войны сколько-нибудь заметных успехов на севере, англичане в 1778 г. решили перенести свои действия на юг, где они рассчитывали на помощь довольно значительной на юге прослойки лоялистов, преимущественно из среды крупных землевладельцев. Английское командование предполагало быстро завоевать южные колонии и создать там базу для продвижения на север. В декабре 1778 г. англичане захватили Саванну, столицу Георгии и крупнейший портовый город, в мае 1780 г., после прибытия английского флота с подкреплением, английские войска взяли второй крупнейший порт на южном побережье — столицу Южной Каролины Чарльстон. Чарльстон обороняла крупная часть американской армии под командованием генерала Линкольна, насчитывавшая до 7 тыс. человек. После ее поражения и сдачи в плен на юге не осталось американской армии. Грозила опасность, что английский план удастся и штаты Георгия и обе Каролины будут отрезаны от американской конфедерации. И вот в этот решающий и крайне опасный для дела борьбы за независимость момент на сцену опять выступили партизаны. Небольшими отрядами они выходили из лесов и горных долин и беспрестанно тревожили британцев, нападали на их посты, производили отчаянные атаки и снова исчезали в лесах и горах. Самыми славными вождями в этой партизанской войне были Фрэнсис Мэрион, по прозвищу «Болотная лисица», который внезапно появлялся с горстью своих последователей, одним броском, как тигр, наносил удар и исчезал, как тень; Томас Семтер, по прозвищу «Боевой петух Южной Каролины», давший свое имя известному форту, ставшему ареной первых сражений в период гражданской войны в США; Эндрью Пикхенс и др. Особенно сильно разгорелось партизанское движение в Южной Каролине. Несмотря на то, что там совсем не было американских войск, все границы были в огне. Партизаны поддерживали дело патриотов до прибытия в июле на юг новой армии под начальством Гэйтса, набранной в Мериленде, Виргинии и Северной Каролине. Но и эта армия в середине августа была разгромлена англичанами. И снова над южными штатами нависла смертельная опасность. Поворот в ходе военных действий создали партизаны.

Корнуэлс, командующий английскими войсками в Чарльстоне, считая законченным занятие англичанами южных штатов Георгии и Южной Каролины, послал одного из своих лучших офицеров, майора Фергюссона, с отрядом в 1200 человек в глубь страны, чтобы прочистить страну от партизан, набрать рекрутов из лоялистов и путем террористических мер привести в покорность население. Весть об этой карательной экспедиции подняла на ноги фермеров и пограничников этих штатов. Они взяли свои мушкеты и поспешили навстречу врагу. Вот как описывает их движение американский историк Эльсон:

«Без приказа, без надежды на вознаграждение эти люди, руководимые такими героями, как Джон Сильвер, Исаак Шельби, Вильям Кэмпбелл и Джемс Вильямс, текли, как поток, со склонов гор и из горных долин. Они представляли собой пеструю толпу: борцы с индейцами и охотники, фермеры и обитатели горных лесов, одетые в свои охотничьи рубашки, с ветками хемлока на шляпах, бесстрашные и патриотичные. Они так страстно стремились сразиться с врагом, что пришлось произвести специальный набор тех нескольких сотен, которые должны были остаться для охраны поселений»[10].

Фергюссон, услышав о приближении партизан, занял сильные позиции на отрогах Кригс Маунтэн, на границе между Южной и Северной Каролиной. 7 октября партизаны в количестве свыше тысячи человек атаковали Фергюссона. Сильные позиции Фергюссона не напугали их. Они привыкли лазить по горам. Горцы со всех сторон атаковали холм, занятый Фергюссоном. Британцы упорно держались, хотя ряды их быстро таяли под метким огнем горцев. Они сдались лишь после того, как с пятью смертельными ранами пал Фергюссон. Свыше 700 человек сдалось в плен, остальные были убиты и ранены. Сражение у Кригс Маунтэн было блестящей победой американцев. Люди же, одержавшие эту победу, ушли домой за Аллеганы, исчезнув так же внезапно, как и пришли.

Победа американцев у Кригс Маунтэн послужила переломным моментом в ходе войны. Она дала возможность остаткам армии Гэйтса соединиться с вновь прибывшими частями Даниэля Моргана, Костюшко и Ли. С этого момента американцы начали одерживать победы. Вместе с партизанами американская армия нанесла английским войскам ряд ослабивших их чувствительных ударов и к концу 1780 г. очистила от англичан внутреннюю часть южных штатов, вновь прижав британцев к морю в Саванне и Чарльстоне. А еще через год, 19 октября 1781 г., потеряв надежду покорить американцев, Корнуэлс капитулировал в Иорктауне с главными силами английской армии, измотанной в переходах и сражениях, истощенной болезнями и недостатком продовольствия. Капитуляцией Корнуэлса закончились военные действия на территории Америки.

Нельзя не упомянуть о партизанских действиях американцев на море. В начале войны американцы не имели военно-морского флота. Лишь в 1775 г. Континентальный конгресс принял постановление о его строительстве, но при колоссальном превосходстве британского флота не приходилось возлагать больших надежд на строящиеся суда. Зато американцы с большим успехом применяли каперскую войну, которую вели главным образом частновладельческие суда. По сведениям Чаннинга[11], более 2 тыс. каперских судов действовали у побережья Атлантического океана, у Нью-Фаундленда и даже заходили в Ламанш, в Северное море и в испанские порты.

Главной задачей каперской войны было прекращение или хотя бы сокращение подвоза из Англии в Америку войск и боеприпасов. Британская армия в Америке полностью зависела от снабжения ее из Англии и при успешном перерыве коммуникаций была бы обречена на поражение. Каперская война американцев не достигла полного перерыва коммуникаций и не могла достигнуть при огромном превосходстве английского флота, но все же сильно увеличила расходы английского правительства на войну. Кроме того, захват каперами английских судов, везущих в Америку боеприпасы, был одним из средств снабжения вооружением американской армии. Известен случай захвата английского артиллерийского брига «Нанси», везшего ценные боеприпасы, мелким рыболовным судном «Ли» с командой всего в 50 человек. Полученные с этого брига мушкеты, порох, орудия пришли настолько своевременно (в ноябре 1775 г.), что Вашингтон назвал эту добычу примером «божьей милости» к делу американцев. Кроме непосредственной помощи военным действиям, каперская война наносила огромный ущерб британской торговле и этим оказывала соответствующее влияние на настроение промышленных и торговых кругов Англии. Каперы захватывали британские торговые суда и продавали их груз. По сведениям ван Тайна[12], только до заключения договора с Францией, т. е. до 1778 г., американские каперы захватили 600 судов. Но все же эта партизанская война на море не имела того размаха и влияния на ход военных действий и исход войны, как борьба партизан на суше.

***

Война американцев за независимость окончилась полной победой, несмотря на огромные недостатки в организации, обучении и снабжении американской армии. Эта армия могла в течение 6 лет противостоять регулярной британской армии и одержать в конце концов победу лишь потому, что она знала цели, за которые боролась, и была теснейшим образом связана с американским народом, который постоянно приходил ей на помощь в лице партизанских отрядов. Непрерывная в течение всех 6 лет войны то вспыхивающая, то затухающая партизанская борьба свидетельствовала о непреклонной воле американского народа к победе, о всенародном характере войны и приобретала новых сторонников делу борьбу за независимость как в самой Америке, так и на международной арене. Благородное дело, за которое сражались американцы, должно было победить, и оно действительно победило.

Н. Косорез

Борьба испанского народа против французской оккупации в 1808–1813 гг

«Различные народы один за другим вторгались в Испанию. Они овладевали страной в результате длительных и кровопролитных войн и устанавливали в ряде пунктов свое господство. Не будучи, однако, в состоянии действительно покорить испанский народ, они в конце концов бывали побеждены или изгнаны стойкостью и упорством населения»[13]. Так писал, подводя итоги собственному опыту и сравнивая его с опытом своих предшественников, один из временных завоевателей Испании, наполеоновский маршал Сюше.

Этот вывод глубоко правилен. Традиции партизанской борьбы у испанского народа старше, чем государственное понятие Испания. Эти традиции ведут свое начало еще со времени двухсотлетней борьбы испанцев с римлянами, когда прославился партизанский вождь Вириат. Еще более они были укреплены в эпоху Реконкисты, во время восьмивековой борьбы испанцев против арабского владычества.

Одной из славных страниц в истории испанского народа является его шестилетняя борьба против французской оккупации в 1808–1813 гг.

Когда в начале XIX века вся Западная Европа простерлась ниц перед французским императором, Испания отказалась признать над собою власть чужеземного захватчика. Весь народ поднялся против оккупантов, и в Испании нашло свою могилу множество французских солдат[14]. Здесь начал меркнуть ореол, окружавший имя Наполеона, и слава о непобедимости его армии. Испанский народ показал пример мужественного сопротивления французскому завоевателю, пример героической защиты своей свободы и независимости.

Оккупацией пиренейских государств — Испании и Португалии — Наполеон преследовал следующие цели. Прежде всего он стремился закрыть в континентальной блокаде крупную брешь, через которую Англия получала важное для себя сырье — испанскую шерсть — и вывозила для дальнейшего распространения по Европе свои товары. Отнимая у англичан испанское сырье и испанский рынок, Наполеон хотел использовать их в интересах французской промышленности. Но замыслы его не ограничивались захватом только Пиренейского полуострова. Испанские Бурбоны владели огромной территорией в Западном полушарии, которой Наполеон также стремился завладеть. Захват Испанской Америки с ее золотом и серебром, хлопком, кофе, сахарным тростником, индиго и другими ценнейшими сельскохозяйственными продуктами, с ее богатейшими земельными массивами, столь пригодными для земледелия и скотоводства, сразу усилил бы Францию в ее вековой борьбе с Англией за торговую и колониальную гегемонию. Наконец, Наполеон своим походом в Испанию преследовал еще одну, чисто династическую цель: в Испании осталась последняя царствующая ветвь Бурбонского дома; испанские Бурбоны давно мозолили глаза императору, и он хотел с ними покончить.

Вторжение французских войск в Испанию произошло в результате невероятного вероломства со стороны Наполеона и позорного предательства своей родины со стороны правившего Испанией временщика Годоя.

Оккупировав важнейшие области Испании, Наполеон обманным путем без большого труда завлек во Францию всех членов испанского королевского дома, заставил Карла IV и Фердинанда VII отречься от испанской короны и взамен Бурбонов дал Испании нового короля — своего брата Жозефа, который и стал беспрекословным исполнителем всех наполеоновских приказов. Испанская знать покорно приняла французское господство. Наполеон считал, что дело завоевания Испании закончено. Но тут случилось непредвиденное: на сцену выступил испанский народ, о существовании которого Наполеон совсем забыл.

У политически неопытного испанского народа патриотические чувства, любовь к родине приняли вначале форму: преданности «своей» царствующей династии. Отъезд молодого короля Фердинанда вызвал в народе чрезвычайное беспокойство. Когда 2 мая по повелению Наполеона должны были уехать во Францию последние члены королевской семьи, в Мадриде вспыхнуло восстание против французов. Восстание возникло стихийно и не имело организованного руководства. Большинство испанского гарнизона, запертого в казармах, не участвовало в борьбе. 30–40 тыс. горожан и пришедших в город крестьян героически сражались с французами, но под влиянием агитации членов правительственной хунты вскоре прекратили борьбу. Изгнанные войска Мюрата снова заняли город и начали без всякого разбора арестовывать жителей. Ночью были произведены массовые расстрелы. Они вызвали во всей Испании «пожар, которому суждено было потухнуть только под развалинами империи»[15].

Из города в город, из деревни в деревню с быстротой молнии пронеслась весть о восстании и расстрелах 2 мая. Она подействовала на испанский народ подобно электрическому току. Народ поднялся, повсюду возникли местные хунты — патриотические органы самоуправления, руководившие борьбой против оккупантов. Организовывались, вооружались и обучались военному делу народные ополчения. Как всегда, первой поднялась колыбель испанской свободы — Астурия, из горной крепости которой (Ковадонги) почти одиннадцать веков тому назад Пелайо начал борьбу за освобождение Испании от арабского ига и в горняцких районах которой 126 лет спустя испанский народ дал первый бой поднимавшему голову фашизму. Восстание в Астурии было всеобщим. Провинциальная хунта в Овиедо (столица Астурии) вооружала крестьян, беспощадно уничтожала шпионов. Одним из первых ее действий была посылка в Англию депутации за оружием, боеприпасами и деньгами. Подобные хунты возникли и во всех других городах, где не было сильных французских гарнизонов, в том числе в Севилье, Кадиксе, Корунье, Валенсии, Бадахосе и др. В ряде городов лица, заподозренные в национальной измене, пали жертвой народной ярости. 6 июня 1808 г. севильская хунта обратилась с прокламацией к испанскому народу, в которой говорилось: «Пожертвуем же всем для дела, столь справедливого! И если нам суждено пасть — падем в борьбе, как подобает храбрым… Европа будет приветствовать наши усилия и поспешит к нам на помощь. Италия, Германия и северные страны, страдающие сейчас под гнетом Франции, охотно последуют нашему примеру, чтобы свергнуть это иго и вернуть себе свободу, самоуправление и независимость, похищенные у них этой нацией»[16].

Но испанский народ поднялся еще до этого призыва. Борьба кипела уже повсюду. Французская армия оказалась окруженной врагами, каждый шаг вперед стоил ей теперь борьбы и крови.

Испанская регулярная армия в рассматриваемый период находилась в самом жалком состоянии. Офицерство набиралось из рядов неспособных, невежественных и заносчивых идальго, привыкших к бездеятельной и бессодержательной жизни. Материальное состояние армии и ее снабжение были катастрофическими. Высшая хунта не имела никаких запасов продовольствия или боеприпасов. В казне не было денег. В ведомствах царило полное разложение. Офицеры высшего и низшего рангов свободно запускали руку в военные кассы, продавали и просто грабили военные запасы. Солдаты ходили оборванные, босые и нередко голодали. У кавалерии не было лошадей, артиллерия была в плачевном состоянии. А так как «мораль армии… зависит всецело от ее материальных условий», то, «до самого конца войны испанская армия ни разу не достигала среднего уровня дисциплины и повиновения»[17]. Все эти обстоятельства при бездарности большинства испанских генералов привели к тому, что испанская армия оказалась неспособной противостоять французам в регулярных битвах и терпела одно поражение за другим.

14 июля 1808 г. маршал Бессьер нанес объединенным армиям испанских генералов Блека и Куэсты сокрушительное поражение у Рио Секо, в Старой Кастилии. Испанцы потеряли 3 тыс. солдат убитыми и ранеными и 2 тыс. пленными; они оставили 18 пушек и все свои боеприпасы в руках французов. Испанская армия была совершенно рассеяна. Французы же потеряли только 1 200 человек. Наполеон торжествовал. По его словам, «Бессьер посадил Жозефа на испанский престол». Решив, что с Испанией покончено, Наполеон занялся другими делами. 21 июля Жозеф прибыл в Мадрид, но его приветствовали здесь только представители властей, и только французы подбирали те монеты, которые бросил новый король толпе, и только они присутствовали на даровом спектакле в театре, данном в честь нового короля…

Радость Наполеона была преждевременной. Регулярная испанская армия с ее бездарными руководителями не могла противостоять войскам императора. Но гражданское население вело упорную борьбу и жестоко расправлялось с французами. В Каталонии уже поднялось все население. В деревнях гудел соматен[18], крестьяне оставляли свои домашние очаги и собирались в горах, в чащах лесов, в неприступных ущельях. Там, в скалистых проходах, на узких горных тропинках, свисающих над морем, партизаны поджидали французов и наносили им большой урон. Оставшееся в деревнях население осыпало их камнями, обстреливало из окон домов, обливало кипятком с крыш. Не раз партизанские атаки заставляли французские части удирать во-свояси и отказываться от намеченных целей.

Вооруженный отпор оккупантам оказывали не только деревни, но и города. Население каталонских городов Лериды, Тортосы, Таррагоны, Хероны заперло городские ворота, укрепило свои города и приготовилось к борьбе. Когда французская армия осадила Херону и Росас, она получила жестокий отпор со стороны горожан, в то же время вооруженные крестьяне нападали на ее тылы, отрезали ее коммуникации, захватывали обозы и мелкие отряды. Французам пришлось отступить, и к концу лета в их руках остались в Каталонии только крепости Барселона и Фигерас, захваченные обманным путем еще до начала войны. Вся страна кишела отрядами соматенов, которые держали под постоянным ударом коммуникации французов, захватывали их небольшие отряды, убивали ежедневно отдельных солдат, беспрерывно преследуя, таким образом, врага и не давая ему ни минуты покоя.

Более крупное поражение французы потерпели в Арагоне, где они пытались взять столицу этой провинции Сарагосу. Жители Сарагосы вместе с крестьянами прилегающих местностей под предводительством Хосе Палафокса сперва пытались остановить французов за городом. Но в открытом поле неопытные и недисциплинированные ополченцы не могли устоять против французской армии. Им пришлось отступить и укрыться за городские стены. 16 июня началась осада Сарагосы. Город был почти не укреплен. Старая стена представляла очень слабую защиту, зато дома и многочисленные монастыри были очень крепки и потому могли служить хорошими огневыми точками. Гарнизон Сарагосы был незначителен. Сила города заключалась в его героическом населении. Собравшись на главной площади, сарагосцы поклялись «защищать до последней капли крови свою религию, своего короля, свои очаги»[19]. К концу июня силы осаждающих под командованием опытного генерала Вердье достигли 12 тыс. человек. Город подвергался беспрерывному артиллерийскому обстрелу. 4 августа французам удалось проникнуть в город через брешь в стене и занять улицу Санта Энграсия. Но дальше пройти они не смогли. Испанцы открыли против них непрерывный огонь из окон и с крыш домов С трудом проникнув в прилегающие улицы, французы затем с огромными потерями были отогнаны обратно и до конца дня продолжали оставаться на той же улице — Санта Энграсия. Город горел. Боеприпасов у его защитников оставалось мало. Но они продолжали борьбу с невиданным ожесточением. Борьба велась за каждую улицу, за каждый дом, за каждую комнату. С 4 по 14 августа осаждавшие сумели овладеть только четырьмя домами. В борьбе принимало участие решительно все население. Женщины и дети тушили пожары, ухаживали за ранеными, хоронили погибших. Женщины нередко становились у орудий на место своих павших отцов, мужей, братьев.

Французские солдаты стали отчаиваться в успехе осады. В лагере французов отмечался упадок духа, значительно усилившийся под влиянием слуха о крупной катастрофе на юге. На рассвете 15 августа французы оставили Сарагосу. Осада, длившаяся два месяца и покрывшая Сарагосу бессмертной славой, закончилась победой населения над наполеоновской армией. Победа Сарагосы имела огромное моральное значение, укрепив в испанском народе веру в свои силы, дух сопротивления и волю к борьбе.

В то время как сарагосцы героически сдерживали натиск Лефевра и Вердье, маршал Монсей потерпел поражение под стенами Валенсии. Монсею было поручено подавить восставшую Валенсию. Когда жители города узнали о приближении французов, они стали готовить им должную встречу. Перед городом был построен укрепленный лагерь и произведены большие земляные работы, на городских стенах были установлены батареи, внутри города вырыты траншеи, на улицах воздвигнуты баррикады, в домах забаррикадированы двери и окна. Для встречи врага был приготовлен большой запас оружия, камней и кипящего масла. Когда 27 июня армия Монсея подступила к стенам Валенсии, ее встретил такой шквал огня, что к вечеру следующего дня Монсей вынужден был отступить. Валенсия победила.

Героическая борьба народа и общий национальный подъем в стране содействовали объединению сил. Население из деревень приходило на помощь городам. Поддержанная выступлениями народа регулярная армия также стала наносить удары по врагу. Настоящая катастрофа постигла французскую армию в Андалузии. Генерал Дюпон должен был занять Кадикс, двигаясь через Сиерру Морену, Кордову и Севилью. В Ламанче Дюпон не встретил никакого сопротивления. В Сиерре Морене все деревни на его пути оказались пустыми, но активного сопротивления не было и здесь. Придя 2 июня в город Андухар, Дюпон узнал, однако, что в Севилье, Кадиксе и других больших городах Андалузии правят хунты, которые объявили Франции войну, и что крестьяне десятками тысяч приходят в города, чтобы влиться в национальную армию. Потребовав высылки подкреплений, Дюпон продолжал двигаться к Кордове, но вскоре был окружен десятками тысяч вооруженных крестьян. Они еще не нападали на французов, но были готовы сразу же притти на помощь регулярным частям, когда те начнут бить врага. Дюпону не стоило большого труда рассеять в поле партизанские части, после чего он взял беззащитную Кордову и подверг город страшному разгрому. «Древняя столица омаядских халифов… увидела снова такие ужасы, подобных которым она не видела с тех пор, как в 1236 г. город был взят Фердинандом Кастильским»[20], — писал французский генерал Фой. Ворвавшись в город, французские солдаты убивали жителей, насиловали женщин, грабили дома — от великолепного собора, бывшей мусульманской мечети, до скромных жилищ бедняков. В этом всеобщем грабеже участвовали и генералы. Дюпон изъял из казны 10 млн. реалов, а затем наложил еще огромную контрибуцию на ограбленный город.

Пока войска Дюпона предавались грабежу и насилиям в Кордове, в окрестностях собирались испанские войска, восставшие крестьяне и контрабандисты Сиерры Морены, переменившие свой род деятельности. Коммуникации Дюпона с Мадридом были прерваны. Довольно значительные французские части захватывались партизанами в плен или рассеивались. В провинции Ламанча крестьяне захватили французский военный склад в Муделе. Крестьянские отряды заняли все проходы Сиерры Морены. Окруженный со всех сторон партизанами и регулярными испанскими частями, Дюпон не решался двигаться дальше, но и не мог отступить назад. Его войска растянулись на 3 лье, обремененные огромным обозом, при котором находились лучшие части, приставленные для охраны кордовской добычи. В этих условиях испанский генерал Кастаньос с 30 тыс. регулярных войск и примерно таким же количеством вооруженных крестьян 19 июня напал на Дюпона у Байлена, окружив со всех сторон его армию. Потеряв 2 тыс. солдат, с армией, истощенной ночным походом и зноем андалузского лета, Дюпон вынужден был сложить оружие. 20 тыс. наполеоновских солдат сдались в плен восставшим испанцам.

Поражение при Байлене было первой крупной катастрофой, которая постигла Наполеона. Он это понимал и оценил капитуляцию Дюпона как неслыханный позор для Франции. Но факт свершился. Победа испанцев при Байлене поколебала легенду о непобедимости армий Наполеона и потрясла всю Европу. «Вера в непобедимость нашей армии была уничтожена, — писал о Байлене наполеоновский генерал Тьебо, — от Мессины до Петербурга, от Вены до Текселя, от берегов Балтики до Средиземного моря ненависть — этот ужасный плод многочисленных поражений наших врагов — возбудила повсюду надежду отмщения. Для нас дело шло уже не о том, чтобы завоевывать новые лавры, украшать наше оружие новыми победами и усиливать наше преобладание в Европе посредством новых завоеваний: нам оставалось только ослаблять силу падавших на нас ударов и мстить за оскорбления; мы уже вступили на тот путь несчастий, который должен был, после длительной и судорожной агонии, привести к нашествию на Францию, ее раздроблению и падению великой империи»[21].

Победа испанцев при Байлене нашла прежде всего отклик на Пиренейском полуострове. 12–15 тыс. испанских солдат, составлявших в силу договора в Фонтенебло[22] часть французской армии в Португалии, восстали, и все те, которых французы не успели разоружить и арестовать, ушли в Испанию. Португальская армия последовала примеру испанцев. Восстание вспыхнуло в Опорто и в южных городах Португалии. В Мадриде весть о байлемской катастрофе вызвала панику; Жозеф Бонапарт бежал в Бургос, все французские войска отошли на левый берег Эбро. В августе 1808 г. почти вся Испания была освобождена от французов. 25 августа 1808 г. Кастаньос во главе андалузской армии торжественно вошел в Мадрид.

25 сентября в Аранхуэсе собралась Центральная хунта — верховная власть борющейся за свободу Испании. Но в силу особенностей своей организации, своего аристократического состава хунта не сумела справиться со стоявшими перед ней задачами. Условия, в которых действовала Центральная хунта, представляли исключительно благоприятные возможности для проведения социальных преобразований в стране. Мало того: реформы были не только возможны, но и необходимы: чтобы превратить испанскую регулярную армию в достойного противника армий Наполеона на поле сражения, нужно было изменить всю организацию армии и провести серьезные социальные реформы. Только разгром французской армии и изгнание ее из страны могли обеспечить освобождение Испании от оккупантов.

Не выполнив своей революционной миссии, хунта не сумела и защитить родину. Испанские генералы продолжали соперничать, интриговать друг против друга. Солдаты оставались раздетыми, разутыми, голодными. Испанская армия продолжала быть в хаотическом, дезорганизованном состоянии, и когда в начале ноября 1808 г. Наполеон появился в Испании лично во главе многочисленного войска, ему сравнительно скоро удалось снова завоевать почти всю страну.

Мадрид был сдан изменником — губернатором Морла 4 декабря 1808 г.

В середине декабря началась вторая осада Сарагосы. Со времени первой осады город был значительно укреплен, снабжен большими запасами продовольствия и боеприпасов. Население самоотверженно участвовало в подготовке к обороне города. Люди сами разрушали свои дома, сады, целые кварталы там, где это требовалось, чтобы очистить пространство для артиллерийского огня. Окрестное крестьянство, горевшее желанием дать отпор ненавистному врагу, стекалась массами в город и вставало в ряды его защитников.

Осадой героического города руководили четыре наполеоновских генерала: Монсей, Мортье, Жюно и Ланн, в распоряжении которых имелось два корпуса численностью почти в 50 тыс. человек. Наполеон на этот раз решил взять город любой ценой. 27 января 1809 г. французы форсировали наружные укрепления города. Борьба шла уже внутри городских стен, но до взятия Сарагосы было еще очень далеко. Как и раньше, испанцы боролись за каждый дом и каждую комнату. На место павших бойцов становились их товарищи, жены, сестры; они взбирались на горы трупов и продолжали вести борьбу, казавшуюся всем, кроме ведших ее героев, уже безнадежной. Не будучи в состоянии выбить сарагосцев из защищаемых ими полуразрушенных зданий, французы стали устраивать подкопы и минировать дома, взрывая их на воздух вместе с их защитниками. Но все же они продвигались крайне медленно. Наполеон был недоволен своими генералами. Французские солдаты стали отчаиваться в победе над городом, где каждый дом защищался, как крепость, и каждая завоеванная улица стоила потоков крови. Но страдания осажденных были страшнее трудностей осаждавших. Скрываясь от артиллерийского обстрела, население вынуждено было искать убежища в подвалах. Здесь, в ужасающей скученности, при нехватке продовольствия и непрерывном нервном напряжении, вызванном условиями осады — беспрестанным обстрелом, взрывами, обвалами разрушающихся домов, пожарами, — вспыхнула эпидемия, которая в феврале ежедневно уносила тысячи жизней. Не было ни больниц, ни медикаментов. Трупы умерших некуда было уносить; живые и мертвые оставались в этих страшных подвалах. Побежденная не французской армией, но эпидемией, Сарагоса капитулировала 20 февраля, добившись почетного мира[23]. Французы к этому времени сумели овладеть всего лишь четвертой частью города. Когда они вошли в Сарагосу, глазам их представилось страшное зрелище: шесть тысяч трупов лежали непогребенными на улицах, среди разрушенных зданий. За время осады защитники Сарагосы потеряли 54 тыс. человек, из которых только 6 тыс. погибло в борьбе, остальных унесла эпидемия[24]. В момент окончания борьбы в городе было 16 тыс. больных, большей частью умирающих. Половина домов была разрушена. Из темных подвалов и подземелий теперь выходили люди, похожие на тени, вынося трупы, от которых они сами едва отличались. Но зрелище этих беспримерных страданий героического населения не помешало французским генералам наложить на город контрибуцию; кроме того, маршал Ланн обобрал драгоценные украшения в соборе богоматери дель Пилар на 4 млн. 687 тыс. франков. Падение Сарагосы отдало в руки французов и всю провинцию Арагон, которая была занята ими к середине марта 1809 г.

Страшную семимесячную осаду выдержал каталонский город Херона. Решительно все его население, включая женщин и детей, сражалось на постах, назначенных им военным командованием. Потеряв надежду взять город штурмом, так как французы терпели огромные потери, маршал Сенсир решил взять город измором, объявив абсолютную блокаду. В Хероне, как и в Сарагосе, разразилась страшная эпидемия. Нехватало продуктов, медикаментов, больничных коек, санитаров. От болезней ежедневно погибало большое количество солдат и гражданского населения. Но осажденные гордо отвергали всякую капитуляцию до тех пор, пока не истощились абсолютно все продовольственные ресурсы, пока жители, умирая от голода, не стали поедать свои собственные волосы.

12 декабря 1809 г. французы вошли в город. Они увидели страшную картину смерти. Город был в развалинах; по сторонам развороченных, забаррикадированных улиц стояли полуразрушенные здания; мертвые тела в лужах крови и гноя распространяли невыносимое зловоние; 9 тыс. человек погибло в Хероне, из них 4 тыс. гражданского населения — почти треть общего количества жителей. Оставшиеся в живых, бледные и изможденные, походили на призраки. С падением Хероны завершилась в основном оккупация Каталонии, хотя ряд крепостей — Лерида, Таррагона, Тортоса и др. — еще продолжал держаться.

В течение 1809 г. французы заняли также Астурию, Галисию, Эстремадуру. Разгром испанской армии при Оканье (Ламанча) 19 ноября того же года открыл им дорогу в Андалузию, где в январе 1810 г. была занята Кордова, а 1 февраля — Севилья. Таким образом, в 1810 г. французы заняли почти всю Испанию, кроме острова Леон с городом Кадикс, где в сентябре 1810 г. собрались Чрезвычайные кортесы испанского народа, выработавшие знаменитую конституцию 1812 г. Остров Леон французам не удалось взять, и до конца войны он оставался крепостью испанской свободы и независимости.

Но подчинилось ли французам население оккупированной Испании? На этот вопрос отвечают сами захватчики. Маршал Мармон неоднократно жаловался Наполеону на трудное положение своей армии. 23 февраля 1811 г. он пишет из Вальядолиды адъютанту императора Бертье, что местность, занятая его армией, не покорена: «Ничего здесь нельзя получить без применения силы»[25]. Впоследствии в своих мемуарах, оправдываясь в поражениях, которые он понес в Испании, Мармон указывал, что, по существу, он действительно господствовал только «над местностью, на которую падала тень французских штыков», и что «власть исчезала в тот самый момент, когда удалялись штыки»[26]. Сегюр писал: «Атмосфера ненависти окружала нас, мы чувствовали себя как на вулкане!»[27] Французские генералы пытались подчинить испанский народ посредством террора и репрессий, но скоро убедились, что имеют дело с народом, который «меньше всех в мире подвержен страху и больше всех других способен отомстить победителям, которые не побоятся прибегнуть к подобным мерам»[28]. А мстить было за что!

Французские генералы отправлялись в Испанию прежде всего с мыслью о наживе. Еще в 1807 г. перед отъездом в Португалию генерал Жюно говорил своему начальнику штаба генералу Тьебо: «На нас возлагается миссия, которая не может не принести генералам, принимающим в ней участие, даже денежную выгоду; вы не будете забыты: эта кампания принесет вам 300 000 франков. Я вам их обещаю»[29]. Генералы, и в первую очередь сам Жюно, действительно получили весьма солидную «денежную выгоду». Жюно завладел значительными ценностями, находившимися в таможне, присвоил необработанные алмазы, принадлежавшие государству, реализовал огромную сумму в результате секвестра английских товаров, из которых он вопреки приказу Наполеона сжег только незначительную и наименее ценную часть; наконец, он выдавал лицензии на право выхода коммерческих пароходов из Португалии во все порты, в том числе и в английские. Эти лицензии он продавал по чрезвычайно высоким ценам. Когда генералы стали роптать, что Жюно берет всю «денежную выгоду» себе, он стал давать им также лицензии для продажи. Генералы широко спекулировали на разнице курса франка в Португалии и Франции. В Испании и Португалии французские генералы проявляли большую «любовь» к искусству. Жюно завладел во время той же португальской кампании библией стоимостью в 1 млн. 200 тыс. франков, иллюстрированной лучшими итальянскими мастерами. Генерал Делаборд собрал в Португалии великолепную коллекцию картин. Маршал Сульт вывез из Андалузии, помимо многих миллионов наличными деньгами, также массу картин, которыми он украсил стены своего парижского дворца и замка в Лангедоке.

Мы уже упоминали о грабежах маршала Ланна в Сарагосе. Другие французские генералы также проявили в Испании большой «вкус» к произведениям искусства. Все эти грабежи считались нормальным явлением.

Не все французские генералы «собирали» в походах художественные ценности. Были такие, которые довольствовались и более прозаической наживой. Генерал Клапаред, действуя около португальской границы, выхлопотал для себя специальное поручение: охранять со своей дивизией правый фланг девятого корпуса. Это поручение давало ему возможность предпринимать длительные экспедиции, во время которых он представлял собой верховную власть в местах, занимаемых его дивизией. Здесь он проводил карательные операции против крестьян, накладывая на деревни огромные контрибуции, в которых никому не отчитывался. Генерал Ламотт был более скромен. Он собрал где-то 40–50 голов рогатого скота и хотел продать их интендантству, чтобы покрыть «значительные расходы на шпионаж», которые ему якобы пришлось нести во время кампании.

В более крупном масштабе организовал свои дела генерал д'Арманьяк, губернатор Бургоса в 1808 г. Он спекулировал награбленным зерном, пользуясь дороговизной и голодом, вызванными его же управлением, налагал незаконные пошлины на торговлю, чтобы «возместить свои расходы». Управление генерала д'Арманьяка вызвало разорение Бургоса и всех его окрестностей. Мы имеем описание города после двух месяцев хозяйничания этого «администратора», оставленное его преемником Тьебо: «Уже 60 дней д'Арманьяк управляет в Бургосе, и в течение 60 дней грабеж и опустошение продолжаются с неистовством, которое невозможно себе представить». Бургос являет собой «…самую печальную картину… Оставленный частью жителей город имеет унылый и опустошенный вид и является местами не больше, чем смрадной клоакой: повсюду развалины, голод, отчаяние, чума и как единственный выход — смерть… Проходящие здесь войска вынуждены искать себе пропитание в окрестностях и грабят по приказу. Сам гарнизон имеет только то, что достают ему мобильные колонны. Вследствие этого жуткого положения вещей деревни, подвергающиеся всякого рода ужасам и опустошениям, обезлюдели до такой степени, что вокруг несчастного города образовалась пустыня на 4–5 лье. Нечистоты заполняют на 3 фута и заражают все улицы; чтобы передвигаться, приходится прокладывать себе дорогу лопатой через грязь и отбросы, среди которых еще со времени борьбы за Бургос, 60 дней тому назад, валяется больше 200 лошадиных и 100 человеческих трупов. Ни одна лавка не открывается, нет ни одного рынка; нет, наконец, речи больше ни об администрации, ни о правосудии. Грубость, жестокость, насилие одни составляют право; нет борьбы даже против самых больших преступлений»[30].

Разорение и опустошение целых областей были характерны не только для провинции Бургос и являлась не только следствием алчности и жестокости генерала д'Арманьяка. Это разорение и опустошение сопровождали французскую армию; они являлись результатом проводимой Наполеоном политики — «питать войну войной». В местах, занятых армией маршала Мармона, французы реквизировали весь урожай, что крайне ожесточило крестьян и привело к оставлению ими деревень и полей, особенно в провинции Авила. В Толедо, помимо реквизиции, на крестьян наложили огромную контрибуцию. Король Жозеф укорял Мармона за подобные действия и рекомендовал ему забирать не больше трети или половины урожая. Но из императорской ставки маршалу прямо предлагали использовать «контрибуции и все ресурсы» провинций Толедо, Талаверы, Пласенсии, Авилы, Корни и Сиюдад Родриго для снабжения армии «всем, в чем она может нуждаться».

«Заставьте страну побольше платить и установите примерный порядок», — пишет по поручению Наполеона Бертье 10 июля 1811 г.[31] Но маршал не смог этого сделать. Провинции Саламанка и Эстремадура превратились, как и Толедо и Бургос, в пустыни, две трети которых остались необработанными. Стада скота, которыми славилась Эстремадура, были съедены за три года французскими войсками, и в 1811 г. там уже ничего не осталось.

Французская армия, по удачному сравнению Мармона, сама уподобилась стаду, которое вынуждено менять свое пастбище всякий раз после того, как оно объедает занимаемую ранее местность. Но «пастбищ» нехватило для армии Мармона на огромной оккупированной ею территории. Маршал бомбардировал Жозефа требованиями о снабжении. Жозеф посылал ему продовольствие из центра, что привело к опустошению складов Мадрида, к значительному повышению цен на хлеб в столице и к огромному количеству голодных смертей на улицах Мадрида. Таким образом французская армия всюду несла с собой разорение, опустошение и смерть для испанского народа.

Но испанский народ, как и португальский, не дал французским захватчикам надеть на себя чужеземное ярмо. С приближением французских войск деревни пустели. Население уходило, угоняя с собой скот, пряча все свое имущество, — армия занимала пустыню. Управлять было, собственно, некем, взыскивать контрибуцию — не с кого. Солдаты сами пускались в «экспедиции» за продовольствием. Когда им случалось поймать какого-нибудь местного жителя, его подвергали пыткам, вынуждая указывать, где спрятаны продукты. Нередко эти допросы кончались смертью допрашиваемого. Население жестоко мстило французам за их зверства. Каждый день крестьяне убивали по нескольку солдат, а иногда захватывали и целые части. В Португалии население обрекло на голод французскую армию. Продукты и урожай были сожжены, а поля остались незасеянными. Наступая в октябре 1810 г. на линию Торрес — Ведрас, маршал Массена нашел страну, «все ресурсы которой были уничтожены, откуда жители ушли, оставив позади себя только голод да землю на могилы»[32].

Испанское сельское население решительно отказывалось от всякого общения, а тем более какого-либо сотрудничества с французами. Все французские генералы жаловались на исключительные трудности, например, на трудность организации разведки в Испании. «Каждый житель являлся врагом. Повсюду нас окружала ненависть, которая все скрывала от нас, — писал маршал Сюше. — Обещания и угрозы были почти всегда одинаково бессильны вырвать полезную для нас тайну»[33]. Мармон, сравнивая положение французских и английских войск в Испании, с горечью замечает: «Веллингтону, несомненно, случалось не один раз узнавать раньше меня то, что происходило в двух лье от моего генерального штаба»[34]. Действительно, столь же энергично, как они скрывали от французов нужные им сведения, испанские крестьяне сообщали эти сведения союзникам — англичанам и своим собственным партизанам. Маршала Сюше очень раздражало, что, как только его войска приходили в деревню, крестьяне принимались считать количество французов. Понятно, насколько важно было для испанцев вести счет своим врагам.

Таковы были относительно «пассивные» формы борьбы испанского народа против своих захватчиков. Активной формой этой борьбы была знаменитая герилья («малая война») — понятие, ставшее интернациональным.

Испанский крестьянин — прирожденный партизан в силу условий его жизни. Крепкий и выносливый, настойчивый и смелый, живущий обычно в нищете и способный поэтому легко переносить самые большие лишения, привычный в обращении с оружием и легко хватающийся за него для защиты своей семьи, чести и свободы; проникнутый, наконец, глубоким чувством собственного достоинства, гордости и независимости, — испанский народ не мог дешево продать свою свободу и подчиниться игу французского захватчика. Каждый округ формировал свой партизанский отряд для защиты своей территории и участия в общей обороне. В отряды входило не только все мужское население, но нередко и женское. Партизаны выбирали из своей среды начальника отряда и подчинялись общему руководству местных хунт. По мере того как борьба затягивалась, герильи превратились в постоянные отряды, составленные из остатков разбитых испанских армий, бывших контрабандистов, крестьян, монахов, студентов и др. Отряды были различны по своей численности — от нескольких десятков и даже единиц до нескольких тысяч человек (особенно к концу войны). Численность одного и того же отряда менялась в зависимости от его военного счастья: то уменьшаясь, то увеличиваясь. Крупные отряды были у наиболее прославленных вождей герильи — Мины, Эмпесинадо, Ласи, Вильякамцы и др. Отряд Мины, с 1809. г. и до конца войны удерживавший в своих руках провинции по берегам Эбро, насчитывал в 1812 г. 10 тыс. человек. Резервом герильеров являлось все население, и каждый раз, когда предстояла какая-нибудь крупная или сложная операция, из народной массы выходили сотни и тысячи смельчаков, которые присоединялись к партизанам на время операции и по миновании надобности так же быстро возвращались к своим обычным занятиям. Герильеры прекрасно знали местность, в которой им приходилось действовать, все ее выгодные и невыгодные позиции: леса, горы, ущелья, холмы, рощи и т. д. Кроме того, к их услугам было и население, следившее за каждым шагом французов и поставлявшее партизанам тысячи добровольных разведчиков. Тьебо жаловался, что герильеры «имели на своей стороне все население и вследствие этого знали заранее все наши намерения и каждое наше движение, в то время как свои собственные действия им удавалось скрывать от нас с легкостью, приводящей в отчаяние»[35]. Действительно, ни посулами, ни угрозами, ни пытками французы не могли добиться от испанского населения сведений относительно партизан.

Герильеры не вели регулярных сражений с французской армией: они не могли им противостоять как в силу отсутствия военных знаний у большинства командиров, так и вследствие недостаточной дисциплинированности бойцов, отсутствия опыта и навыков регулярной войны. Но они показали себя мастерами в малой войне, в обороне городов, в перерыве коммуникаций противника. Они вели войну на истребление противника, войну, не ограниченную во времени, но постоянную, без отдыха и передышки, войну неожиданностей, ловушек, засад. Им важно было не столько удержать определенное поле боя, сколько уничтожить побольше своих врагов. Они убивали одиночных французских солдат, захватывали курьеров, прерывали французские коммуникации, всячески мешали снабжению войск и сбору контрибуции с населения, захватывали обозы, истребляли или брали в плен небольшие отряды, а иногда и значительные вражеские соединения. Герильеры жестоко расправлялись с предателями родины, служившими врагу. Мина издал приказ о расстреле всякого, кто подчинится распоряжениям французских властей, не будучи принужден к этому силой оружия. Герильеры уделяли внимание и мелкой и крупной добыче: иногда они захватывали письма, но случалось, что в их руки попадали французские генералы, как, например, комендант Сюидад Родриго и вице-король Наварры.

Эта война истощала французскую армию. «Так как ни один приказ, ни одно письмо не может быть отправлено без сопровождения 150 или 200 солдат, — писал маршал Мармон, — ни одна порция продовольствия не может быть добыта без непосредственного применения внушительной силы, то все войска непрерывно находятся в движении; и они утомляются на самом деле больше, чем во время кампаний, хотя кажется, что они спокойно пребывают на одном месте»[36]. Эта необходимость постоянно употреблять значительную часть войск для поддержания «спокойствия» в «завоеванной» стране очень раздражала генералов и ставила их в безвыходное положение. Так, маршал Мармон не решался снять необходимых ему для кампании 7 тыс. солдат с тех постов, на которых они были расставлены для поддержания «порядка» в стране, так как боялся, что это приведет к «потрясению всей страны и потере всех средств существования»[37] французской армии.

Справиться с партизанами французы были совершенно не в состоянии: партизаны были неуловимы. По образному выражению Вальтера Скотта, преследовать герильеров было «делом столь же безнадежным, как гоняться за ветром, а пытаться окружить их — то же, что черпать воду решетом»[38].

Приступая к какой-либо операции, герильеры всегда обеспечивали себе преимущество в борьбе — превосходство в количестве бойцов или более выгодные позиции. Они всегда нападали неожиданно и брали врага врасплох. Если им случалось встретиться с более сильным врагом, они рассеивались. Но и в таком случае они отнюдь не отказывались от борьбы. Наоборот, они так же быстро собирались снова, перегруппировывались, перестраивали свои планы нападения и кончали всегда тем, что преследовали своих врагов. Скрывались герильеры в густых лесах, в скалистых горах, в глубоких ущельях, в убежищах, известных местным жителям, но недоступных для врагов.

В борьбе против партизан и скрывавших их и помогавших им жителей французы прибегали к чудовищным жестокостям. Сульт издал прокламацию, в которой угрожал поступать с герильерами не как с солдатами регулярной армии, а как с бандитами. Тьебо оправдывал зверские расправы французской армии над испанским и португальским населением.

Зверские расправы с испанским населением, как и организованное ограбление его, являлись не эпизодами, а методической системой всей военной практики французской армии в Испании. Генерал д'Арманьяк ставил в центре города виселицы, на которых постоянно раскачивались трупы повешенных партизан, причем, когда семьям погибших удавалось взять тела своих близких и похоронить их, сейчас же вешались другие жертвы, независимо от того, в чем они обвинялись, — лишь для того, чтобы виселицы не оставались пустыми и всегда внушали населению страх. Деревни и города, оказывавшие французам сопротивление, подвергались жестоким репрессиям. Деревни сжигались, города разрушались. Солдаты грабили, насиловали, убивали. Попадавшие в плен партизаны и население, заподозренное в оказании им помощи, подвергались чудовищным пыткам.

И все же за шесть лет французской оккупации Наполеону и его армии не удалось внушить страх испанскому народу. Наоборот, все творимые зверства и насилия вызывали у испанцев еще большую ненависть, еще большую решимость изгнать захватчиков со своей земли, еще большее усиление активности герильеров.

Никакие поражения не могли сломить мужество испанского народа, его волю к сопротивлению. Даже пленные испанцы поражали победителей своей гордой осанкой, взглядом, полным гнева и ненависти. Не испанцы, а французы испытывали страх. Испания показала миру, что великой армии Наполеона можно не только сопротивляться, но и бить ее и побеждать.

Война испанского народа против французского нашествия нанесла серьезные удары великой империи, положила начало ее концу. В то же время она явилась началом возрождения Испании. «Благодаря Наполеону страна избавилась от короля, королевской фамилии и королевского правительства. Были разбиты оковы, которые мешали испанскому народу проявить свою врожденную энергию»[39]. Возникло первое конституционное правительство — произошла первая буржуазная революция в Испании.

Война за независимость в Испании выковала и самую активную революционную силу первой четверти XIX века — национальную армию. Самые лучшие, активные, патриотические элементы испанского общества, особенно из молодежи, влились во время войны за независимость в армию и партизанские отряды. Пребывание их там и борьба против национального врага еще больше укрепляли их патриотические чувства, их желание видеть свою родину не только независимой, но и свободной.

Национальная армия и герилья выдвинули целую плеяду патриотов, ставших впоследствии вождями и активными деятелями революции. В галисийской и каталонской герильях отличились герои Порлиер и Ласи, сложившие свои головы в мрачные годы реакции 1814–1819 гг. в борьбе против тирании Фердинанда VII. В борьбе против французов, за свободу и независимость своей родины проявили блестящие военные дарования самородки из крестьян Хуан Мартин (Эль Эмпесинадо) и Франсиско Мина, ставшие крупнейшими вождями герильи. Занимавшийся до 1808 г. земледелием Эмпесинадо после вторжения французов собрал несколько своих соседей-крестьян, образовал партизанский отряд и повел его против французов. Этот отряд, сопутствуемый постоянной удачей, скоро вырос в крупную единицу. Подвиги Эмпесинадо во время войны за независимость принесли ему легендарную славу, признание его военного таланта как друзьями, так и врагами. Активный деятель революции 1820–1823 гг., Эмпесинадо дольше всех вел партизанскую борьбу против роялистов после гибели конституционного строя в 1823 г. и, попав в руки врагов, был повешен в 1825 г. после долгих и мучительных пыток.

Не меньшей славой покрыто имя Мины — великолепного организатора и стратега партизанской войны, талантливого полководца, действия которого везде сопровождались неизменным успехом. Удостоенный кортесами в 1813 г. звания генерала, Мина в 1814 г. был вынужден бежать из Испании после неудачной попытки восстановить отмененную Фердинандом конституцию. Мина был одним из преданнейших деятелей революции 1820–1823 гг.

Война против Наполеона воспитала патриотические чувства и свободолюбие целой плеяды молодых офицеров, ставших впоследствии руководителями революции 1820–1823 гг. Самое яркое имя, выдвинутое этой революцией, имя, «которое всегда будет сопутствовать борьбе за свободу испанцев»[40] и которого никогда не забудет испанский народ, — имя Рафаэля Риэго.

Сопротивление испанского народа французскому вторжению явилось серьезным ударом по могуществу и славе Наполеона. Героическая защита Сарагосы, Валенсии, Кадикса и других городов, поражение французской армии при Байлене, непрерывная партизанская война и непрекращавшееся сопротивление испанского населения поколебали легенду о непобедимости армий Наполеона, вдохнули в покоренные народы Европы новую веру в свои силы, в возможность успеха в борьбе и победу над французами.

Придя в Россию и опять увидев перед собой опустевшие поля и села, сожженные города, французы тотчас же вспомнили Испанию. «Это была еще одна Испания, но далекая, бесплодная, бескрайняя, которая находилась на другом конце Европы»[41] — писал Сегюр. В России наполеоновские генералы поняли то, что едва начинало доходить до их сознания в Испании, а именно что пока Наполеон имел дело с королями, ему легко было одерживать победы, но когда пришлось столкнуться с народами, положение изменилось: их Наполеон победить не мог.

Е. Адамов

Гарибальдийская «тысяча» в Сицилии

В середине XIX века правительственный режим Неаполитанского королевства на материке и в Сицилии представлял собой худший образец разлагающегося феодально-абсолютистского строя. Это было одно из семи государств, на которые тогда была разделена Италия, находившаяся под гнетом австрийского государства. Метод управления государством в Неаполитанском королевстве сводился к устрашению и порабощению подданных. Полиция с ее бесчисленными шпионами и погромными бандами безнаказанно арестовывала и истязала кого хотела под любым предлогом и без всякого предлога. Английский посланник писал в 1858 г.: «Страх и коррупция, порожденные этим режимом, столь велики, что никто не доверяет своему соседу»[42].

Неаполитанский король Фердинанд II — «король-бомба», как называли его неаполитанцы, испытавшие на себе действие королевской артиллерии в 1848 г., — был вероломным, нагло невежественным, «кровожадным идиотом», воображавшим, что он постиг все тайны политической мудрости, освободившись благодаря иезуитскому воспитанию от «предрассудков» морали и законности.

Неаполитанские тюрьмы доводили своим режимом десятки тысяч пожизненно заключенных в них республиканцев и либералов самого умеренного толка до мучительной смерти или до последней степени человеческого падения, когда из пяти заключенных один кончал тем, что становился шпионом своих палачей. Генерал Филанджери, один из высших чинов королевской армии, убедившись, что армия, как и церковь, — это не более, как вспомогательный орган полиции, отказался от королевской службы и резюмировал опыт своей государственной службы словами: «Величайшее несчастье для честного человека родиться неаполитанцем».

Эта система злоупотреблений, нарушения законов охранялась покровительством австрийского правительства, державшего в своих руках Италию. Австрийцы утверждали, что в Ломбардии, которой они владели полностью, они защищают южную «естественную» границу Германии.

За Австрией стояла Германия.

«Под австрийским флагом — писал Энгельс в 1848 г., — немцы держат в рабстве Польшу, Богемию и Италию… На всем протяжении от Сиракуз до Триента и от Генуи до Венеции немцев ненавидят как презренных ландскнехтов деспотизма… Тот, кому воочию пришлось видеть, какая смертельная ненависть, какая жажда кровавой и совершенно справедливой мести царит в Италии против „тедески“, уже по одному этому должен сам смертельно ненавидеть Австрию…»[43]

Французский император Наполеон III, выступавший в войне 1859 г. на стороне итальянского королевства Пьемонт после побед над Австрией, был больше всего озабочен тем, чтобы не допустить победы разраставшегося объединительного движения в Италии. Во главе этого народного движения стоял Джузеппе Гарибальди. Наполеон III сделал все, чтобы оставить «Австрию сидеть на шее Италии почти так же прочно, как прежде»[44], заключив виллафранкскую сделку с Австрией о создании итальянской конфедерации под главенством папы.

Гарибальди в кампанию 1859 г., когда Франция в союзе с Пьемонтом воевала против Австрии, был генералом пьемонтской армии. Он командовал корпусом Альпийских стрелков, состоящим из добровольцев. Оставленный союзниками без артиллерии и кавалерии, не имея оружия для партизан, присоединившихся к нему, без всякой поддержки среди врагов, в 5 раз, а потом в 10 раз превосходящих его числом, он дважды разбил австрийцев у Варезе, выгнал австрийского маршала с 8 батальонами, артиллерией и уланами из Комо, заставил отступить весь 1-й австрийский корпус, опережая на 11 дней движение французских войск, прорываясь в глубокий тыл австрийцев. Ни лучшие австрийские генералы, ни предательства Наполеона и Кавура не могли помешать Гарибальди и его волонтерам: они одерживали победу за победой и не знали поражений. «Гарибальдийская легенда» овладела сердцами во всей северной Италии; уроженцы ее по окончании кампании 1859 г. последовали за своим вождем в армию, организованную Гарибальди в средней Италии. Они составили подавляющее большинство в отряде, получившем название «Тысячи» и сыгравшем решающую роль в объединительном движении итальянского народа.

Убежденные республиканцы, в том числе и маццинисты, составляли основу гарибальдийских «егерей», или «стрелков» (Cacciatori dei Alpi). Доктор Бертани организовал медицинскую часть Альпийских стрелков; он же был одним из главных организаторов сицилийской экспедиции «Тысячи». Медичи, «молодой ветеран 1849 г.», был одним из командиров «Тысячи». Нино Биксио, чудом отделавшийся только ранами в кампанию 1849 г., участвовал как в ломбардской, так и в сицилийской кампаниях. В первую он командовал батальоном, в последнюю его называли «вторым в „Тысяче“». Маццинисты Бронцети, Сакки, Корфино и многие другие ветераны Римской и Венецианской республик с радостью приняли командные должности у Гарибальди в 1859, а затем и в 1860 гг.

Гарибальди был военным вождем демократического национально-освободительного движения. В его автобиографии при упоминании о критическом, решающем моменте каждого сражения встречается неизменная фраза: «Надо было победить». «Либо победа, либо смерть», — говорил он в такие моменты на поле сражения. Все его мысли, планы, чувства, стремления концентрировались на победе: победа во что бы то ни стало над жестоким, подлым, хищным врагом, в котором он видел воплощение всего, что уродовало, калечило, отравляло страстно любимую им родину.

Надо было победить Австрию, наполеоновскую интервенцию, папство, неаполитанско-бурбонский деспотизм и вождя пьемонтской буржуазии — Кавура. Поэтому Гарибальди полюбил войну как единственное средство спасти страдающую родину, защитить измученный народ, завоевать свободу. «Я не солдат, — говорил он впоследствии итальянцам, подносившим ему шпагу в Лондоне в 1864 г., — и я не люблю солдатского ремесла. Я видел мой отчий дом, наполненный разбойниками, и схватился за оружие, чтобы их выгнать… Я работник, происхожу от работников и горжусь этим!»[45]

Значение ломбардской кампании 1859 г. (во время войны Франции и Пьемонта против Австрии) для сицилийской кампании велико не только тем, что сейчас же после нее Гарибальди явился в Сицилию, как долгожданный вождь, увенчанный лаврами, непобедимый; кампания 1859 г. создала кадры волонтеров, уверенных в себе и в своем вожде, скрепленных неразрывной связью с ним и между собой.

Гарибальди положил в основу боевого воспитания своих волонтеров твердые правила, от которых отступления не было. Приказ, отданный «Тысяче» на борту «Пьемонта», по пути в Сицилию 10 мая 1860 г., гласил:

«Альпийские стрелки должны помнить, что первые приказы, при вступлении в славную кампанию 59 года, предписывали как можно меньше стрелять днем и не стрелять ночью. Основной чертой характера отважного стрелка должны быть хладнокровие и быстрота удара».

«Стреляя в неприятеля, надо убивать его потому, что стрелять, не поражая его, значит ободрять врага и внушать ему неуважение к нам. Поэтому надо быть скупым на выстрелы и пользоваться, когда бой начался, более верным средством — штыком»[46].

Гарибальдийский метод боя проверен был в ломбардской кампании, во время которой «стрелки» с жалкими ружьями, служившими им «прикладами» для штыков, без пушек, без кавалерии, разбивали превосходившие их в 2 с половиной, а иногда даже и в 10 раз силы вымуштрованных австрийцев, прекрасно вооруженных современными ружьями, полностью снабженных артиллерией и кавалерией, и совершенно парализовали 11-тысячную австрийскую армию, лишив ее возможности участвовать в решающих сражениях. Таков факт, немедленно учтенный прусскими профессионалами войны (например, князем Гогенлое-Ингельфингеном в «Письмах о стратегии») и опровергающий басню, будто бы Гарибальди мог побеждать только неаполитанские регулярные войска[47].

Основой политического воспитания стрелков стала ненависть к австрийско-иезуитской реакции. «Fuori i Tedeschi!» (Вон немцев!) был вопль всего итальянского народа, превратившийся у гарибальдийцев в боевой победоносный клич.

Сицилия в это время, как писал Маркс, «истекала кровью» под игом «кровожадного неаполитанского идиота», «гнусного Бурбона и его столь же гнусных, духовных и светских любимцев, иезуитов и гвардейщины». Особенно тяжело было положение сицилийского крестьянства, которое находилось в полурабской зависимости от помещиков и церковников, владевших всей землей в Сицилии. «Средневековая система землевладения до сих пор сохраняется в Сицилии, с той лишь разницей, что земледелец не является крепостным; он вышел из крепостного состояния уже почти в XI столетии, когда он стал свободным арендатором. Но условия аренды по большей части настолько тяжелы, что огромное большинство земледельцев работает исключительно на сборщика податей и на барона, почти ничего не производя сверх того, что необходимо для уплаты налогов и рент. Сами они живут или в полной нищете, или, по меньшей мере, в сравнительной бедности»[48]. На этой почве в Сицилии происходили вспышки крестьянских волнений, которые особенно усилились в апреле 1860 г.

С 1854 г. директором полиции, всесильным владыкой острова, был Манискалько, энергично проводивший практику сотрудничества полиции с наихудшего сорта предателями народа. В порядке самообороны от организованных полицией погромных банд («Compagni d'armi») возникли дружины («скуадры») из молодых крестьян («picciotti»), возглавлявшиеся выдающимися вождями из их среды, как Пьедискальци из Пианы деи Гречи, или же кем-либо из оппозиционно настроенной части местного дворянства.

Разгром Австрии и в особенности славные победы гарибальдийских Альпийских стрелков вызвали во всей Сицилии волнения.

4 апреля 1860 г. палермский комитет поднял восстание. Демократические члены его вышли на улицу с оружием, «аристократия» же ограничилась «сочувствием». Восстание в самом Палермо подавлено было в тот же день, но в его окрестностях, особенно в гористой внутренней части острова, оно продолжалось около двух недель. Дольше всех продержалась дружина в районе Пиана деи Гречи, возвратившаяся в родное селение лишь 19 апреля. На другой день, когда предводитель ее Пьедискальци собирался распустить дружинников, в Пиану явился Розалино Пило, ближайший друг Маццини, с известием о скором прибытии в Сицилию Гарибальди. Пьедискальци тотчас же дал знать во все стороны о возобновлении борьбы и ушел со своей дружиной в горы Инсерры (к западу от Палермо), ожидая с запада движения Гарибальди на Палермо.

Оживилась деятельность палермского комитета, появились прокламации, усилились и полицейские преследования. На казнь 13 участников восстания 4 апреля город Палермо ответил единодушной демонстрацией. Дружинники перестреливались с полицией, сборщиками налогов и солдатами. Полиция и солдаты врывались в дома, убивали женщин и детей. Сицилия истекала кровью.

С января этого года Гарибальди выражал сицилийским эмигрантам в Генуе готовность принять участие в восстании. Его именем созданы были два учреждения в Пьемонте: «Национальная лига» и «Миллионный фонд ружей». 2 февраля Розалино Пило сообщил Гарибальди о своем намерении поднять общее восстание в Сицилии, если Гарибальди согласится им руководить. Гарибальди 15 марта ответил согласием и поручил Розалино Пило сговориться с директорами «Миллионного фонда» в Милане о заготовке оружия.

Немедленно началась очередная интрига против Гарибальди со стороны главы пьемонтского правительства Кавура и короля Виктора-Эммануила, которые поддерживали связи с сицилийскими патриотами, рассчитывая воспользоваться плодами победы Гарибальди в случае его успеха. С другой стороны, боясь Наполеона и силы народного движения и популярности Гарибальди, они чинили последнему всякие препятствия. Кавур пытался навязать сицилийцам в качестве руководителя восстания своего человека, либерального генерала, но от этой попытки ему пришлось быстро отказаться. Тогда он запретил через своего друга миланского губернатора д'Азелио выдавать оружие из «Миллионного фонда» в руки Гарибальди. Вместо 12 тыс. энфильдских винтовок, приобретенных именем Гарибальди для этого фонда, погружены были на два парохода гарибальдийской экспедиции ящики, в которых при вскрытии в пути оказалась тысяча с небольшим гладкоствольных проржавевших мушкетов, переделанных когда-то из замковых в курковые ружья и затем проданных пьемонтским интендантством «Национальной лиге» (которой распоряжался рабски преданный Кавуру агент его Лафарина) в качестве негодных к употреблению в войсках. В ящиках не оказалось ни патронов, ни свинца, ни пороха.

Затем король, боясь угроз Наполеона III, запретил Гарибальди принимать в добровольческий корпус не только полк, в котором соединились гарибальдийцы, оставшиеся на королевской службе, но даже отдельных военнослужащих. Однако пять офицеров, нарушив королевское запрещение, ушли из армии в «Тысячу».

Пароходы «Пьемонт» и «Ломбардо» для экспедиции в Сицилию Гарибальди должен был захватить якобы тайком, для отвода глаз Наполеону III.

Уйдя в море, Гарибальди оставил в Генуе директорам «Национального пароходства» письмо, в котором писал:

«Будучи обязан предпринять операцию в помощь итальянцам, сражающимся за родину, которыми правительство не могло интересоваться в силу ложных дипломатических соображений, я был вынужден завладеть двумя пароходами, находящимися в вашем управлении, без ведома правительства и чьего бы то ни было». Затем Гарибальди выразил уверенность, что «вся страна одобрит образ его действий и что убытки компании будут возмещены либо специальной подпиской, либо из средств „Миллионного фонда“»[49].

Численный состав отряда при поверке в пути определился в тысячу с небольшим человек[50]. Неаполитанские силы определялись в 24 тыс. в Сицилии и в 100 тыс. на материке.

850 бойцов «Тысячи» явились к Гарибальди из Ломбардии, Венеции и Эмилии. Неитальянцев числилось в ней 33 человека, в том числе сам Гарибальди и его сын Меннотти. Гарибальди потерял гражданство Ниццы с передачей ее Наполеону III и был избран гражданином ряда городов. Меннотти записался американцем, так как был рожден еще во время пребывания Гарибальди в Южной Америке; 14 итальянцев из Трентино должны были считаться австрийскими подданными; венгерских (кошутовских) революционеров было 4; неаполитанцев — 46; столько же приблизительно сицилийцев; генуэзцев — 156; миланцев — 72; жителей Брешии — 59 и Павии — 58.

Больше всего в «Тысяче» было рабочих — около 50 %, вторую группу по численности составляли студенты, юристов было 150, врачей — 100, инженеров — 50, судовых капитанов — 30, художников — 10, бывших священников — 3, аптечных работников — 20, торговых служащих и торговцев — 100, остальные — писатели, журналисты, учителя, ремесленники.

«Тысяча» первоначально разделена была на семь пехотных рот; в пути была сформирована восьмая. Штаб состоял из 13 человек (начальник — Сиртори, бывший священник, потом юрист, получивший образование в Париже), 23 разведчика, полсотни генуэзских карабинеров, интендантская часть — 4 человека, медицинская — 3 (при наличии среди бойцов 100 медиков и 20 аптекарей). Роты формировались преимущественно по территориальному признаку (неаполитанцы, сицилийцы и т. д.); только седьмая рота называлась «студенческой», так как в ней было 52 студента, 36 рабочих и ремесленников. Командиры сами выбирали младший командный состав, но с утверждением каждого главнокомандующим. Первой ротой командовал «второй из „Тысячи“» — неукротимый в бою и гневе Нино Биксио; он же командовал и первым батальоном из четырех рот. Вторым батальоном командовал способный офицер, сицилиец Карини.

5 мая экспедиция вышла в море. На переходе от Генуи до единственной остановки в Таламоне (Тоскана) Гарибальди издал 7 мая на борту «Пьемонта» приказ, в котором говорилось:

«Миссия нашего отряда будет, как и в прежние времена, всецело основана на полном самоотречении во имя возрождения родины. Храбрые альпийские стрелки служили и будут служить своей стране преданно и с дисциплиной наилучших воинских частей, не ожидая ничего другого, не претендуя ни на что другое, кроме того, что им дает их незапятнанная совесть. Ни чинов, ни почестей, ни наград не ищут наши храбрецы; они возвратятся к скромной частной жизни, когда минует опасность. Но если пробьет час новых битв, то Италия снова увидит их в первой линии огня — веселыми (ilari), решительными, готовыми пролить за нее свою кровь»[51].

Ко всем итальянцам обращена была его прокламация, датированная 5 мая:

«Итальянцы! Сицилийцы сражаются с врагами Италии за Италию. Долг каждого итальянца помочь им словом, деньгами, оружием и более всего собственной рукой. Предоставленные самим себе, отважные сыны Сицилии сражаются с наемниками не только Бурбона, но и Австрии и римского иерея…. Пусть же Мархия, Умбрия, Сабина, Рим, Неаполь восстанут, чтобы раздробить силы врагов наших. Если какой-либо город не в состоянии восстать, пусть пошлет своих лучших людей в сельские дружины. Храбрый найдет всегда и везде оружие. Не слушайте трусов!..

Отряд смельчаков из бывших моих товарищей в прежних боях за родину идет со мной в бой. Италия их знает: это те, кто в строю как только является опасность, — честные, великодушные товарищи по оружию, посвятившие жизнь свою родине, отдающие ей до последней капли кровь свою, не ожидая другой награды, кроме чистой совести…

К оружию!»[52]

В гарнизоне, близ Таламоне, адъютант Гарибальди венгерец Тюрр именем короля получил от коменданта примерно по 10 патронов на человека, сотню винтовок, две бронзовые пушки образца 1802 г., кулеврину середины XVIII века и две — тоже старинные — гарнизонные пушки. Такова была гарибальдийская артиллерия, отданная в ведение отличного командира Орсини, устроившего немедленно мастерскую на борту парохода для изготовления артиллерийских снарядов и литья пуль.

В пути поддерживалась самим Гарибальди на «Пьемонте» и грозным Биксио на «Ломбардо», на котором помещалось 650–700 человек, образцовая дисциплина.

Навлечь на себя осуждение Гарибальди было страшнее всего для гарибальдийца, заслужить его одобрение — высшей наградой. Многих удивляло отношение подчиненных к Биксио, которого Гарибальди в своей автобиографии назвал «бесспорно главным организатором удивительного предприятия». Они и с юмором и со страхом переносили вспышки его ярости при нарушении дисциплины, но каждый из них, побывавший с Биксио в бою, проникался к нему беспредельной симпатией.

В то же время от Гарибальди до последнего солдата все были захвачены поэзией «удивительного предприятия». На обоих пароходах работали мастерские: на ходу чинились машины, приготовлялись огнеприпасы, налаживались штыки, не подходившие к стволам мушкетов. При этом читались на память строфы Ариосто, Тассо, Данте (этим же занимались позже после утомительных переходов на бивуаках), сочинялись поэтами, в том числе самим Гарибальди, патриотические стихи, а бойцами-композиторами — музыка.

«Радость, рождаемая предвкушением опасных приключений, при сознании, что служишь святому делу родины, — писал на склоне лет Гарибальди, — светилась на лицах „Тысячи“. Их была тысяча — почти все Альпийские стрелки, которых Кавур предавал несколько месяцев назад в Ломбардии… к которым туринское правительство относилось, когда не нуждалось в них, как к зачумленным, которых оно преследовало… „Тысяча“, которая неизменно появлялась там, где дело шло о жизни Италии… Прекрасны были эти молодые ветераны итальянской свободы, и я, гордый их доверием, чувствовал себя способным сделать невозможное возможным… О, эта ночь 5 мая, сверкающая мириадами звезд на необъятной бесконечности, — прекрасная, спокойная, торжественная в своем величии, заставлявшая пылко биться благородные сердца, стремившиеся уничтожить рабство!»

В ночь с 10 на 11 мая 1860 г. «Пьемонт» и «Ломбардо» с потушенными огнями подходили к западному побережью Сицилии. Начиная от Трапани на восток к Палермо немногочисленные портовые городки заняты были гарнизонами короля-бомбы, в самом Палермо было 23 тыс. войск всех родов оружия. Побережье от Трапани до Маццары патрулировалось двенадцатью неаполитанскими крейсерами. «Пьемонт» и «Ломбардо» полным ходом вошли в порт городка Марсалы на полдороге между Трапани и Маццарой. Гарибальди узнал от рыбаков, что в Марсале не было гарнизона и что три крейсера ушли перед его прибытием на юг к Маццаре. Входя в порт, он увидел на юге эти три крейсера — «Партенопея», «Стромболи» и «Капри», — поворачивавшие обратно к Марсале.

Успех десантной операции объясняется быстротой ее, поразившей английских наблюдателей. Все же подоспевшие к концу ее неаполитанские суда, не имевшие возможности из-за отлива войти в самый порт, открыли огонь по молу, по которому проходили в город гарибальдийцы.

В половине пятого пополудни 11 мая 1860 г. «Тысяча» была вся в городе и в безопасности, за исключением одного раненого и кроме тех генуэзских карабинеров, которых Гарибальди оставил в порту для предотвращения высадки неаполитанцев со своих судов.

Беспримерная сицилийская кампания «Тысячи» началась.

Нельзя считать, что предприятие Гарибальди было легким делом.

Надо помнить, что «Тысяче» противостояли в Сицилии 24 тыс. дисциплинированных солдат регулярной армии, вооруженных всеми видами современного оружия, которого не было у Гарибальди, поддержанных сильным военным флотом и, наконец, имевших в своем составе два «образцовых» немецких батальона под «образцовым» немецким командованием.

Трудность положения Гарибальди могла быть преодолена революционным настроением народной массы в соединении с высокими боевыми качествами «Тысячи» и широкой народной поддержкой партизанского движения. Помогало и нежелание многих солдат очень усердствовать в борьбе против Гарибальди.

Розолино Пило, Пьедискальци, а затем и Ламаза по поручению Гарибальди позаботились о мобилизации всех крестьянских дружин («скуадр») в западной части Сицилии между Марсалой, Палермо и Корлеоне. 12 мая по дороге от Марсалы к «Тысяче» присоединилась первая дружина на конях с собственными ружьями под предводительством двух популярных местных землевладельцев.

В городе Марсале гарибальдийцы прежде всего захватили телеграф и обнаружили там телеграмму, отправленную в Трапани для передачи в Палермо, извещавшую о появлении двух пароходов с вооруженными людьми. Тотчас же гарибальдийцы передали в Трапани: «Я ошибся, это наши собственные суда», на что Трапани ответил успокоенно и радостно: «Идиот!»

Население Марсалы приняло гарибальдийцев по-разному. Народ без опасения выражал радость, «богачи», по словам Гарибальди, «гримасничали». Гарибальди считал это вполне естественным: «Магнаты, т. е. привилегированные, раньше чем примкнуть к какомулибо предприятию, желают выяснить, откуда дует ветер удачи и на чьей стороне больше батальонов; победитель может быть уверен в их преданности… Напротив, бедный народ встречал нас радостно, с выражением сочувствия»[53].

Из Марсалы Гарибальди обратился к сицилийцам:

«Я пришел к вам во главе отряда храбрецов, откликнувшихся на героический призыв Сицилии… К оружию! Кто не возьмется за оружие, тот трус или предатель родины!»[54]

В Марсале городским советом Гарибальди был провозглашен диктатором, а король Франциск II — низложенным. 14 мая в Салеми Гарибальди издал декрет о том, что ввиду необходимости сосредоточить на время войны гражданскую и военную власть в одних руках он принимает предложенную ему диктаторскую власть «именем короля Виктора-Эммануила».

12 мая «Тысяча» выступила из Марсалы в Салеми в направлении Палермо. В приказе о выступлении было повторено: «При встрече с неприятелем, как можно меньше стрелять и как можно быстрее атаковать врага штыками». По прибытии 13 мая в Салеми Гарибальди снова подтвердил необходимость соблюдать это основное правило, добавив: «В случае ночной тревоги — не стрелять, а ударить штыками по неприятелю, каковы бы ни были его силы»[55].

Утром 13 мая, когда гарибальдийцы подходили горной дорогой к Салеми, где они были встречены колокольным звоном, генерал Ланди вступил в Калатафими, выйдя из Палермо еще 6 мая. При нем был батальон пехоты с кавалерией и артиллерией, а в Калатафими присоединились к его отряду два батальона, подошедшие из Трапани. Батальон неаполитанской армии состоял из семи рот по 160 человек. Таким образом, у Ланди было более 3 тыс. пехотинцев, вооруженных штуцерами, и около 500 кавалеристов и артиллеристов против тысячи плохо вооруженных гарибальдийцев и тысячи молодых партизан из присоединившихся к Гарибальди скуадр.

Гарибальди мог принять одно из трех решений: 1) ждать неприятеля на высотах Салеми, сохраняя за собой выгоду возвышенной позиции, господствующей над долиной, отделяющей Салеми от неприступной высоты Пианто деи Романи, на которую Ланди выслал для наблюдения свой авангард, 2) уйти от встречи с отрядом Ланди горными тропинками на восток, к центру партизанского движения Пиана деи Гречи, 3) итти навстречу врагу, вынудив его к решительному сражению, от исхода которого зависело, потерпит ли крах на этом этапе «удивительное предприятие», или гром одержанной победы породит уныние в рядах 24-тысячной неаполитанской армии в Сицилии и взрыв энтузиазма в населении всего острова и, что особенно важно, в Палермо. Гарибальди 14 мая вторую половину дня посвятил осмотру местности между Салеми и Калатафими, вечер — на изучение подробной карты, найденной в Салеми, после чего он принял третье решение.

Авангард, высланный генералом Ланди на неприступную, поднимавшуюся крутыми уступами — семью террасами — высоту Пианто деи Романи, состоял из батальона лучшего стрелкового полка неаполитанской армии под командой смелого и предприимчивого офицера Сфорца. Увидев гарибальдийцев, спускавшихся с высоты Салеми к подножью Пианто, Сфорца решил, что он со своими превосходными стрелками, кавалерийским отрядом и батареей разнесет собственными силами «разношерстную банду» пресловутого «атамана», одетую частью в штатские городские костюмы, частью в крестьянскую одежду, частью же в «каторжные красные куртки».

При появлении на вершине Пианто неаполитанцев «Тысяча» остановилась на спуске в долину. Противники рассматривали некоторое время друг друга. Сфорца проникался пренебрежением к пестрой «толпе», принявшей какое-то малопонятное ему подобие военного порядка, с цепью генуэзских стрелков впереди. Гарибальдийцы искренне любовались стройной колонной неаполитанцев в игравших на солнце яркими красками мундирах на фоне живописных гор, позади которых видно было далекое голубое море.

Когда трубачи Сфорцы подали сигнал к наступлению, Гарибальди приказал горнисту сыграть свою любимую альпийскую зорю.

Неаполитанцы быстро сбежали вниз к каменистому руслу небольшой речушки и, открыв огонь, начали подниматься в верх по отлогому подъему. Цепь карабинеров встретила их на близком расстоянии неожиданно метким залпом. И тотчас же гарибальдийцы бросились лавиной вниз, выбирая наиболее крутые спуски для ускорения своего движения. Неаполитанцы подались назад. Гарибальдийцы пересекли речку, имея перед собой теперь уже компактную колонну Сфорцы. Как только начался бой за нижнюю террасу Пианто, этот офицер предусмотрительно послал гонца в Калатафими за подкреплением. Штурм неприступной позиции, считавшейся со времен арабского владычества ключом к господству в западной части острова, начался.

Защитников этой позиции было пять против трех атакующих, считая, что не 800 (как полагал Б. Кинг), а вся тысяча гарибальдийцев принимала участие в этом деле, с 200 дружинников. Ланди немедленно выслал подкрепление: 14 из его 20 рот, т. е. не менее 2 тыс. солдат, защищали Пианто. С шестью ротами Ланди остался в Калатафими, опасаясь нападения «скуадр» с тыла и беспокоясь за свои коммуникации в Палермо.

Гарибальдийцы — кроме генуэзских стрелков — располагали не более как десятью патронами, но они не сделали и по 10 выстрелов: они дрались штыками. Две неаполитанские пушки с восточного края Пианто действовали энергично. Допотопная артиллерия Орсини оставлена была позади баррикады, которой Гарибальди запер дорогу неаполитанской кавалерии. Когда последняя отступила перед этим препятствием, Орсини подвинул свои антикварные орудия вперед и ухитрился произвести ими впечатление на защитников Пианто в критический момент штурма.

Атакующие наступали где в одиночку, где группами, используя каждое прикрытие, применяясь к условиям местности — к системе террас, возделанных крестьянами и окаймленных либо естественными скалами, либо искусственными оградами из крупных камней. Каждый уступ, высотой от 2 до 3 футов, служил убежищем для гарибальдийцев, прижимавшихся к его переднему краю. Затем они штурмом брали следующую террасу. Случалось, что неаполитанцы сбивали их с верхней «ступени» на нижнюю; они утверждали будто овладели даже знаменем «Тысячи».

Гарибальди в первой линии атакующих подавал пример командирам и рядовым бойцам, действуя либо саблей, либо штыком пехотинца. Командиры шли впереди своих подчиненных. Биксио носился на белом коне по террасам, воодушевляя наступление и стараясь создать живую защиту для Гарибальди. Чем выше поднималась «Тысяча», тем труднее становилось ее положение. «Боюсь, генерал, что придется отступать!» — сказал Биксио потихоньку Гарибальди, который посмотрел на своего «храбрейшего из храбрых», как на ядовитую змею. «Здесь, — ответил он, — мы либо создадим Италию, либо умрем».

Внимание и энергия Сфорцы сосредоточились на его правом фланге, где наступление вел Биксио. На левый фланг неаполитанцев с последним напряжением сил ударила седьмая рота гарибальдийцев: Энрико Кайроли с тремя студентами из Павии ворвался на вершину Пианто, завладел пушкой; за ним вскочили на вершину бойцы седьмой роты и дружинники.

Гарибальди в центре на последнем уступе перед вершиной Пианто с 300 бойцов, Биксио на этом же уступе с карабинерами слышали, укрывшись за камнями, как неаполитанские офицеры приказывали солдатам перейти в контрнаступление. Пули пролетали над головами гарибальдийцев. «Что делать?» — спрашивали они своего вождя. «Отдохнуть, — приказал он, — умереть всегда успеем!» В это время сверху свалился камень, и Гарибальди вскочил, схватившись за левую руку: «Вперед! — скомандовал он. — Они дерутся камнями, им нечем стрелять».

Что здесь произошло, никто не мог описать, так как в рукопашной схватке никто не видел ничего, кроме ближайшего своего противника. «Сознание» возвращалось к гарибальдийцам по мере того, как сопротивление слабело, ряды обороняющихся редели, отступали, таяли… Сражение было выиграно. Неаполитанцы обратились в бегство. О преследовании их нечего было и думать. Усталые гарибальдийцы бросились на освеженную вечерней прохладой землю и могли снова любоваться яркими мундирами неаполитанцев, с необычайной быстротой несшимися через долину и по подъему к высотам Калатафими, на палермскую дорогу.

«Калатафими!.. — писал Гарибальди в своих мемуарах. — Если мои друзья увидят в час моей кончины на моем лице последнюю улыбку гордости, это будет значить, что я вспомнил тебя, Калатафими!»[56]

«Альпийские стрелки! — писал Гарибальди в своем приказе от 16 мая уже в Калатафими. — С такими товарищами, как вы, — нет опасности, перед которой я отступил бы. Вы показали себя вчера в деле трудном и числом врагов и выгодной их позицией. Я рассчитывал на ваши смертоносные штыки, и вы показали, что расчет мой был верен»[57].

Потери гарибальдийцев были: 30 убитых, более 100 тяжело раненных, около 50 раненных легко. Эти совсем небольшие потери объясняются в значительной мере популярностью идеи восстания и имени Гарибальди в рядах войск ненавистного неаполитанского правительства.

В других местах Гарибальди встречал среди итальянцев, сражавшихся против него, еще меньше желания сопротивляться народному герою.

Гарибальдийцы спали под звездным небом на завоеванной ими вершине Пианто, в то время как в Калатафими царили ужас и смятение. Ланди посылал гонцов в Палермо с требованием немедленной помощи; гонцы его перехватывались партизанами. Дорога в Палермо была уже перерезана, но Ланди мог решиться только на отступление в Палермо. В полночь он покинул Калатафими, в 2 часа утра 16 мая был в Алькамо; после краткого отдыха двинулся дальше в Партинико (когда Гарибальди с триумфом был встречен населением Калатафими). Здесь Ланди должен был силою пробиваться: на него напали партизаны. Гарибальдийцы не могли остановиться на отдых в Партинико, так как город был наполовину разрушен и улицы завалены неубранными трупами, разлагавшимися на жарком летнем солнце. Ланди 17 мая был уже в Палермо, пройдя в одни сутки те самые 35 миль, которые он прошел, идя навстречу Гарибальди, в семь суток!

Из Калатафими Гарибальди послал партизанам Розолино Пило инструкцию: жечь каждую ночь на высотах, окружающих долину Палермо, костры в знак близости освободителей.

16 мая из Неаполя был отправлен новый главнокомандующий — генерал Ланца. 17-го он был свидетелем прибытия в самом жалком состоянии остатков отряда Ланди и телеграфировал в Неаполь: «Город объят брожением и являет зловещий вид… Восстание очевидно неизбежно. Все селения вокруг Палермо вооружились и только ожидают прибытия заграничной банды, чтобы вторгнуться в город»[58].

Утром 17 мая Гарибальди выступил из Калатафими в Алькамо, где он декретировал отмену наиболее тяжелого из налогов на крестьян («макино» — налог на урожай), дававший казне 50 % всех платежей сицилийского крестьянства. 18 мая «Тысяча» покинула Алькамо, прошла Партинико и свернула с более прямой дороги на Палермо направо в горы, к перевалу Ренда, являющемуся водоразделом между реками, текущими в долину Палермо, и реками, текущими на запад, — к Партинико и в море.

Здесь под проливным дождем «Тысяча» пробыла в бездействии трое суток. Когда дождь прекратился и рассеялся туман, стала видна цветущая палермская долина, великолепный город и порт с военными неаполитанскими и иностранными судами. Было непонятно, что собирался делать Гарибальди и чего он ожидал.

«Если бы на месте Гарибальди, — писал Энгельс, — находился средней руки генерал, то подобное положение привело бы к ряду несвязных и нерешительных стычек, во время которых он мог бы обучить часть своих рекрутов военному делу, но зато и королевские войска очень быстро восстановили бы потерянное доверие к своим собственным силам и дисциплину, ибо в некоторых из стычек они неизбежно оказались бы победителями. Но подобный способ ведения войны не подходил бы ни для восстания, ни для Гарибальди. Смелое наступление было единственной тактикой, которую допускала революция; ошеломляющий успех, вроде освобождения Палермо, стал необходимостью, лишь только инсургенты подошли к самому городу.

Но как можно было этого достигнуть?»[59]

Гарибальди разрешил эту задачу двумя способами: он заставил противника вывести часть своих сил из Палермо и после этого, со стороны, где его не ждали, ворвался в центр Палермо и завладел городом в результате баррикадной уличной борьбы.

Ланца выслал в Монреале (лежащее между Рендой и Палермо) в подкрепление к находившимся там трем батальонам лучшую часть своей армии: еще 3 тыс. солдат под начальством так называемого «швейцарца» фон Мехеля с помощником, считавшимся лучшим из неаполитанских офицеров, майором Боско. Гарибальди этого и хотел. Прибыв в Ренду, он послал Пило инструкцию — атаковать с тыла и флангов монреальский гарнизон, в то время как сам он поведет наступление с фронта.

Утром 21 мая гарибальдийские разведчики завязали перестрелку с патрулями фон Мехеля, который немедленно вышел из Монреале и потеснил гарибальдийцев к лагерю в Ренде. Здесь действовала с гарибальдийцами скуадра из Пианы деи Гречи; предводитель ее Пьедискальци был убит в перестрелке. Две колонны неаполитанцев напали на скуадру Розолино Пило; в самом начале боя Пило также был убит. Затем началось общее наступление неаполитанцев на Ренду.

Тогда Гарибальди снял свой лагерь и, уходя от западной палермской дороги (через Партинико — Монреале), двинулся в горный массив на юго-восток. Продолжая движение в этом направлении, он вышел бы на вторую (юго-западную) дорогу в Палермо — через селения Парко и Вилла-Грация, Монреале осталось бы у него слева. Если бы он пересек эту дорогу и шел дальше на восток, то достиг бы третьей дороги в Палермо: от городка Маринео через селение Мисильмери, где сосредоточены были гарибальдийцем Ламаза 3 тыс. партизан, предполагавших по этой юго-восточной дороге спуститься к Палермо, когда «Тысяча» будет наступать на Палермо с запада.

В ночь с 21 на 22 мая Гарибальди повел «Тысячу» удобной дорогой на юго-запад, т. е. в сторону, противоположную Палермо. Поднявшись на высоту 2 500 футов, он круто повернул на северо-восток, к Парко. Здесь дорога была такая, что и днем пройти ее было трудно, «Тысяча» же проходила ее гуськом, ночью, под проливным дождем, когда «земля уходила из-под ног» и каждый солдат падал по 10–12 раз с риском сорваться в пропасть. Пушки остались позади и днем были на руках доставлены горцами.

Рано утром 22 мая гарибальдийцы в лохмотьях, многие уже без признаков обуви, были в Парко. Ламазе Гарибальди послал приказ: если начнется из Палермо наступление на Парко, ударить неаполитанцам с фланга и в тыл.

Но к великому удовольствию Гарибальди обходное наступление против него повел с четырьмя батальонами фон Мехель, стремившийся занять господствующие над Парко высоты Моарда и Реботтоне. К еще большему удовлетворению Гарибальди из Палермо также вышли два свежих батальона под начальством генерала Колонна, соединившиеся с монреальским гарнизоном и наступавшие по палермской дороге на Парко. Таким образом, девять батальонов (не менее 11 тыс. человек) стремились окружить или зажать в клещи «Тысячу».

К ужасу сицилийских партизан Гарибальди отдал приказ отступать от Парко на юг к албанскому орлиному гнезду Пиана деи Гречи. Сицилийцы решили, что он отказался итти в Палермо. У Мисильмери и Джибильрозского перевала на юго-восточной дороге в Палермо среди партизан поднялось такое волнение, что Ламаза с величайшим трудом уговорил их оставаться на этих позициях, отправив Гарибальди отчаянное письмо с мольбою не уходить от Палермо.

Но Гарибальди шел дальше на юг, ведя арьергардные стычки с отрядом генерала Колонны, и сильным ударом «Тысячи» отбросив с пути своего «отступления» отряд фон Мехеля.

Вечером 24 мая «Тысяча» прошла Пиану деи Гречи. Партизаны сначала не верили своим глазам, потом с негодованием заговорили о «бегстве» «Тысячи». Многие дружинники разошлись спасать своих близких и свое имущество от ландскнехтов фон Мехеля.

Монреальский гарнизон вернулся в Монреале, и генерал Колонна со своими двумя батальонами остановился. Преследование гарибальдийцев вел только фон Мехель с четырьмя батальонами.

Из Пиана деи Гречи дорога идет дальше на юг через Корлеоне к южному берегу Сицилии. Гарибальди при выходе из Пианы пропустил вперед под командой Орсини свой обоз, больных и раненых, все 5 пушек с 50 артиллеристами и охрану в 150 человек — молодых дружинников из окрестностей Корлеоне. Было еще светло, отовсюду было видно это движение «Тысячи», так что сомнений в том, что она продолжает итти на юг, быть не могло.

Но когда стемнело, шедшая за отрядом Орсини колонна «Тысячи» повернула назад и, дойдя до пересечения дороги с горной тропой в восточном направлении, направилась этой тропой в Маринео.

Утром 25 мая «Тысяча» спустилась с горных вершин к оливковым рощам и фруктовым садам Маринео. Отсюда Гарибальди тотчас же послал Ламазе извещение, что на следующий день будет в Мисильмери. Но не желая терять времени, Гарибальди в сумерки поднял «Тысячу» и в 11 часов вечера был уже в Мисильмери, откуда послал Ламазе записку, назначавшую свидание с ним в 3 часа ночи для принятия важных решений.

Тем временем фон Мехель неуклонно двигался с 4 тыс. лучших палермских войск, в том числе и немецкими ландскнехтами, на юг, по дороге в Корлеоне. Поздно вечером наемная гвардия австро-бурбонской тирании вступила в Пиану деи Гречи, где удостоверилась в том, что «итальянские разбойники» бежали в Корлеоне. Фон Мехель послал в Палермо уведомление, что преследует шайку, напугавшую генерала Ланца. И в то время как Гарибальди был уже на улицах Палермо, обжиравшиеся по пути, отяжелевшие немецкие воины были в 8 милях к югу от Пианы. У Корлеоне Орсини, по инструкции Гарибальди, 27 мая собрал всех окрестных дружинников и на высотах, окружающих этот город, дал фон Мехелю сражение, предоставив ему завоевать две брошенные гарибальдийцами пушки. Воодушевленный успехом, Мехель продолжал наступление на юг от Корлеоне, дойдя до Джулианы (в 15 милях от южного берега Сицилии). Отправлявшиеся Мехелю приказы Ланца спешить в Палермо перехватывались партизанами, и только 28 мая бравый «швейцарец» получил уведомление, что Гарибальди занял центр Палермо.

«Маневры, с помощью которых Гарибальди подготовил атаку на Палермо, — писал Энгельс, — сразу отмечают его как превосходного генерала. До сих пор мы знали его только как очень искусного и удачливого партизанского вождя… Но здесь он должен был предпринять крупные стратегические операции, и из этого испытания он вышел признанным мастером своего дела. Способ, каким ему удалось провести неаполитанского главнокомандующего, выславшего половину своих отрядов на большое расстояние от города, его быстрый фланговый марш и новое появление перед Палермо с той стороны, с которой его меньше всего ожидали, и его энергичный штурм, предпринятый в тот момент, когда гарнизон был ослаблен, — все эти операции в гораздо большей степени носят печать военного гения, чем все то, что имело место во время итальянской войны 1859 года»[60].

В 3 часа ночи 26 мая Ламаза явился на совещание к Гарибальди в Мисильмери. Вопрос о немедленном штурме Палермо, как сказал Биксио, «не подлежал обсуждению, на эту тему никакой дискуссии быть не могло». Обсуждались способы и детали этой операции. День 26 мая был посвящен отдыху, собиранию сведений о расположении войск в Палермо, посылке инструкций окрестным скуадрам и в Палермо. «Завтра, — сказал Гарибальди своим друзьям, — я буду победителем в Палермо, или живым меня мир не увидит».

В его распоряжении была «Тысяча», которая теперь сократилась до 750 человек, и около 3 тыс. партизан, имевших самое фантастическое вооружение.

В полночь 26 мая гарибальдийцы тронулись с гор в палермскую долину. Весь город, даже заключенные в тюрьме Викария, знал, что 27-го Гарибальди будет в Палермо. Но Ланца еще в этот день, 26 мая, телеграфировал в Монреале: «Банда Гарибальди отступает через Корлеонский округ. Она преследуется по пятам»[61].

Дружинники, шедшие впереди как знающие ходы и выходы в Палермо, не утерпели и, входя в черту города, подняли победные крики, подбрасывая в воздух ружья. Неаполитанская стража поспешила к Адмиральскому мосту и встретила залпами скуадру, мгновенно рассыпавшуюся по обе стороны дороги в виноградники и фруктовые сады. Дорога опустела, и Гарибальди тотчас же скомандовал: «Вперед, стрелки! Вперед! В центр города!»

После короткой схватки неаполитанцы бросились бежать в город. Подоспевший кавалерийский отряд последовал за ними.

В город можно было отсюда войти (вернее, вбежать, потому что «Тысяча» теперь мчалась со всей возможной быстротой вперед) либо через ворота С. Антонино, либо через ворота Термини. Первые охранялись сильными отрядами с пушками. Вторые были забаррикадированы неаполитанцами, но сильной охраны здесь не было. Баррикаду под огнем неаполитанской пехоты, пушек и продольно стрелявших морских орудий с военных судов было нелегко разрушить; около нее погибли батальонный командир Кайроли, венгерский революционер Тюкери, бывший в авангарде. Биксио был ранен, но раны своей не замечал. Гарибальди, собравший и двинувший вперед скуадру, галопом прискакал к воротам Термини, повторяя: «Вперед! Вперед! В центр города!». В образовавшийся пролом в баррикаде он проскочил верхом первый и поскакал дальше по узкой средневековой улице впереди мчавшихся за ним гарибальдийцев и поспевавших за ними дружинников. Часть их, впрочем, не могла сразу решиться перейти простреливавшуюся артиллерийским огнем широкую дорогу, идущую мимо ворот Термини. Несколько гарибальдийцев убеждали их бежать вперед, но безуспешно. Тогда Франческо Карбоне, 17-летний паренек из Генуи, вытащил на середину дороги стул, прикрепил к нему трехцветный флаг и уселся под флагом с видом человека, нашедшего самое спокойное и удобное место для отдыха. Дружинники решительно двинулись вперед, даже останавливаясь посреди дороги, чтобы стрелять в направлении ворот С. Антонино.

Гарибальди не останавливался, пока не достиг центра «народного» квартала Палермо — Старого рынка. Было около 4 часов утра. Площадь рынка наполнилась народом так, что в ней невозможно было повернуться. Народ целовал Гарибальди, его руки, колени, приветствовал его криками.

Со Старого рынка гарибальдийцы небольшими группами рассыпались по городу, призывая жителей вооружиться и истреблять врагов. В течение трех суток по всему городу, покрывшемуся бесчисленными баррикадами, велись уличные бои либо небольшими, в 10–12 человек) группами гарибальдийцев, либо дружинниками под командой гарибальдийца: партизанам достаточно было увидеть гарибальдийца, чтобы немедленно стать под его команду.

Палермо с его 160 тыс. жителей и 4 тыс. инсургентов кипело, как котел, в то время как до 20 тыс. солдат оккупационной армии, стянувшихся к двум пунктам (королевский дворец и прибрежный форт Кастеллямаре), вместе с военным флотом осыпали город артиллерийскими снарядами и винтовочными пулями, разрушая целые улицы и убивая мужчин, женщин и детей. Таков был план Ланца: либо устрашить население города и бомбардировкой заставить город покориться, либо превратить его в развалины и тогда двинуть против оставшихся в живых свои войска.

В ближайшем к дворцу квартале солдаты, грабили и поджигали дома и церкви, убивали целые семьи, но город, пока длились бомбардировка и грабежи, успел построить баррикады, возведенные по всем правилам военного искусства. «Таким образом, — писал впоследствии капитан неаполитанского генерального штаба, — после нескольких часов бомбардировки, разбоя и грабежа генерал Ланца счел свое дело сделанным и оставался совершенно бездеятельным в то время, как Гарибальди занимал все нужные ему стратегические пункты»[62].

Гарибальди во главе одной из небольших групп своей «Тысячи» занял центральную площадь Палермо-Пьяцца Болоньи, обратив в бегство отряд, которым командовал «калатафимский» Ланди. Затем он устроил свою главную квартиру в здании палермского муниципалитета, на монументальном крыльце которого он сидел, принимая донесения и передавая приказания, не обращая внимания на планомерный обстрел этого места неаполитанскими орудиями.

В полдень 27 мая, через 8 часов после вступления Гарибальди в Палермо, в руках инсургентов был весь город, исключая небольшой Дворцовый район и две изолированные позиции в разных концах города, где были осаждены воинские части. Только к вечеру 27-го прибыли к королевскому дворцу батальоны из Парко и Монреале. Во дворце скопилось 18 тысяч солдат, отрезанных от внешнего мира, от подвоза боевых и съестных припасов. Ланце этого показалось мало, и он из района тюрьмы Викария оттянул к себе последний, еще не окруженный и довольно сильный отряд генерала Катальдо. Катальдо выполнил этот приказ под ударами скуадр, спускавшихся ночью 27–28 мая с северо-западных высот в Палермо. Утром 28 мая несколько сот политических заключенных Викарии взломали двери своих камер — уголовные были выпущены ранее тюремщиками, бежавшими при отступлении Катальдо. Уже в этот день Ланца через посредство английского адмирала попытался завязать с Гарибальди переговоры о перемирии.

29 мая гарибальдийцы заняли здание собора; архиепископский дворец, в котором оставались неаполитанцы, оказался под уничтожающим обстрелом с соборной колокольни.

Вскоре и королевский дворец, окруженный высокими зданиями, перешедшими теперь в руки инсургентов, оказался под серьезнейшей угрозой. Неаполитанцы перешли в контрнаступление и стали вытеснять инсургентов из захваченных ими зданий. Узнав об этом, Гарибальди сказал: «Я должен быть там сам!» Он захватил полсотни человек, большей частью сицилийцев, явился на место сражения, атаковал неаполитанцев и загнал их всех в собор.

Ночью с 29 на 30 мая прибывшие из Неаполя два свежих батальона из «баварских» войск под начальством полковника Бонопане высадились с моря и беспрепятственно прошли в главную квартиру Ланцы. Это не изменило решения Ланцы вступить в переговоры с Гарибальди с целью добиться перемирия, чтобы отправить 800 своих раненых на корабли и выручить осажденные, отрезанные гарнизоны. Ланца написал «его превосходительству генералу» Гарибальди весьма корректное письмо. Перед самой отправкой этого письма Ланце донесли, что от Адмиральского моста к воротам Термини маршируют 4 батальона фон Мехеля (немцы Мехеля считались гораздо более опасными, чем немцы Бонопане). Ланца все же свое письмо отправил и, кроме того, приказал Мехелю соблюдать перемирие, которое должно быть с минуты на минуту заключено.

Оно было, действительно, уже заключено, когда Мехель поднял пальбу сначала у ворот Термини, а затем в стороне Старого рынка, подвигаясь в центр той же дорогой, которой шел Гарибальди. Это неожиданное, вероломное нападение произвело панику в городе. Сиртори, бывший священник, худощавый исполин на огромном коне, с необычайной быстротой собрал вооруженных людей и задержал немцев до появления уполномоченных по перемирию (Сиртори был при этом ранен в третий раз со времени вступления в Палермо). Сражение прекратилось. Мехель отказался, очевидно, уйти на прежнее место за город. Немедленно со всех сторон вокруг мехелевских батальонов стали возводиться баррикады. Население всего города мобилизовалось на работы по возведению баррикад и на приготовление оружия и особенно патронов. Ночью (перемирие кончалось на следующий день в 9 часов утра) в порт вошел греческий корабль с порохом, который был куплен и благополучно выгружен гарибальдийцами. Греки добавили к пороху старую пушку.

Всю ночь город был иллюминован и оживлен. Неаполитанские солдаты едва лишь показывались на улицах, как их тотчас же подхватывали, вели выпить стакан вина, беседовали с ними, и процесс «разложения» пошел с необычайной быстротой: солдаты с оружием переходили к Гарибальди. Они в подавляющем большинстве заявляли, что с самого начала ни за что не желали бороться против Гарибальди. На военном совете у Ланцы вечером было решено начать общее наступление в 9 часов утра, но пришли такие тревожные сообщения о воздвигнутых укреплениях, о вооружении инсургентов, самое главное о настроении своих войск, что Ланца утром предложил Гарибальди продлить перемирие на три дня. По условиям перемирия одна из изолированных позиций неаполитанцев была очищена ими.

Информация о военном положении в Палермо, доставленная неаполитанскому правительству, рисовала это положение в самом мрачном свете. 6 июня Ланца вынужден был с разрешения короля подписать условия капитуляции, обязывавшие его войска в кратчайший срок эвакуироваться морем в Неаполь.

Лишь с этого момента все оставшиеся в живых гарибальдийцы «Тысячи» надели, «в обязательном порядке», красные рубашки. 13 июня датирована последняя прокламация Гарибальди, начинавшаяся словами: «Альпийские стрелки». 18 июня Медичи высадился в заливе Кастеллямаре с 3500 отлично вооруженных на этот раз людей, составивших «вторую экспедицию». Они присоединились к остаткам «Тысячи», образовав вместе с ними Национальную армию в Сицилии, переименованную при переходе на материк в Южную армию.

Гарибальди воспитывал эту армию в тех принципах патриотизма, демократизма, боевого содружества, непоколебимой выдержки, дисциплины, которые нашли свое классическое выражение в его речи, обращенной к солдатам римской республики, и стали традицией гарибальдийской «Тысячи»:

«Бойцы! Все что я могу вам предложить, — это усталость, опасности, сражения и смерть; холод во время ночлегов под открытым небом и зной под палящим солнцем; никаких квартир, ни боевого, ни продовольственного снабжения, но форсированные марши, опасные караульные посты и непрерывные штыковые бои против вооруженного артиллерией врага. Те, кто любит Свободу и Родину, — следуйте за мной!»…

После победы в Палермо восстали почти все города Сицилии. За Сицилией поднялись и некоторые города Италии. Гарибальдийская «Тысяча» в течение нескольких месяцев проделала свой легендарный поход, приведший к освобождению Италии от иноземного гнета и к ее объединению.

С. Никитин

Из прошлого партизанской борьбы в Болгарии

Начало XIX века было критическим периодом в истории султанской Турции. В развитии этого кризиса причины внутреннего порядка сталкивались с внешними воздействиями.

Социально-экономическое развитие подвластных Турции народов обгоняло развитие турецкого народа, который оставался в условиях застывшего феодального режима. Южные славяне и греки, державшие в своих руках значительную часть торговли Турецкой империи, развившие ремесла, были действительными двигателями прогресса, носителями цивилизации внутри страны. Но условия, в каких они жили и выполняли свою цивилизаторскую роль, были весьма тяжелы.

В начале XIX века, как и после завоевания Болгарии турками, христианское население страны (райя) делилось на бесправное и привилегированное. Бесправная райя была обязана платить многочисленные и тяжелые налоги. Это — прежде всего, личный налог — харач, десятина, а также испенч — принудительный набор через каждые 5 лет 10—12-летних мальчиков в янычары. Их навсегда отнимали от родных и обращали в мусульманство; кроме того, существовала рабочая повинность (барщина) и ряд других. Бесправная райя была лишена политических прав и находилась в полной зависимости от турецкой мусульманской администрации. В иных условиях жила привилегированная райя. Обычно это были целые села, выполнявшие те или иные обязанности и освобожденные за это от уплаты налогов и повинностей, падавших на бесправную райю. Жители городов Сливен, Котел, Ямбол, ряда сел (в том числе Панагюриште) принадлежали к войниганам. Из их среды формировались отряды вспомогательных войск (в то время как бесправная райя была лишена права носить оружие), а также дружины, выполнявшие работы по постройке укреплений. В поселениях войниганов не могли жить турки, жители пользовались самоуправлением и имели своих воевод. Население сел, расположенных в горных проходах, несло охрану этих проходов, оно обязано было пресекать попытки грабежей, уничтожать разбойничьи шайки. Граничары охраняли границы, конвоировали транспорты, пленных и т. д. Сокольники (соколари) вместо всех налогов и податей должны были поставлять соколов. Существовали и некоторые другие группы среди привилегированной части христианского населения Турции.

Города и села, населенные привилегированной райей, оказывались в благоприятных условиях экономического развития. Такие пункты, как Панагюриште, Конривштица и др., стали важными центрами развития ремесла. Это были внутренние и горные районы страны, где болгарское население было преобладающим. Особенно многочисленными были поселения привилегированной райи на Родопе, в районе Средней Горы и Старой Планины. Эти передовые в экономическом отношении районы являлись наиболее активными в борьбе за освобождение, были главными очагами партизанской борьбы. Вырастало значение и крупных городов со смешанным населением — Адрианополя, Филиппополя (Пловдив), где также развивались торговля и ремесла. В этих городах жило много турок, греков, армян. Области, населенные бесправной райей, отставали в своем экономическом развитии. Но все же в своей массе болгарское население довольно быстро двигалось по пути экономического развития, активно участвуя в торговле, создавая крупные ремесленные центры. Развитие капиталистических форм хозяйства, формирование болгарской буржуазии, ее стремления к расширению своих возможностей и прав не могли не наталкиваться на сопротивление со стороны косной и консервативной государственной системы старой Турции. Борьба подвластных Турции народов против турецкой кабалы была неизбежна. Сербы и греки в этой борьбе заняли первое место. Они раньше осознали свое бесправие и проявили стремление к независимости и свободе, они раньше выступили с оружием в руках против турецких гражданских чиновников и военных начальников, против турецких помещиков и их помощников и агентов из зажиточной части местного населения (в Болгарии — чорбаджии). Медленнее включался в эту борьбу более отсталый, болгарский народ, но пример соседей, рост экономических связей с другими областями и странами, распространение просвещения подготовили и болгарский народ не только к выступлениям за свою национально-культурную самобытность, но и за свою политическую независимость. Болгарский народ начал постепенно переходить на путь вооруженной борьбы за свободу.

Были попытки мирного разрешения разраставшегося конфликта. Под давлением Европы турки издавали торжественные акты (хатты), обещавшие улучшение положения райи, но обещания оставались невыполненными. Так, хатт 1839 г. унифицировал все налоги, был введен порядок уплаты налога особому агенту, а не паше. Но платить заставляли по нескольку раз, давая неверные расписки. Протесты же болгар вызывали в конечном счете экзекуцию[63]. Издание торжественных хаттов оказывалось не средством прекращения борьбы, а поводом к ее расширению.

Болгарский народ в лице своих передовых деятелей стремился к установлению общности борьбы всех угнетенных Турцией народов. Когда восстали за независимость сербы, слух об этом прошел по всей Болгарии, и из юго-западной Болгарии и Македонии на поддержку сербам явился целый ряд добровольцев. Когда вспыхнуло греческое восстание, из среды болгар поднялись отряды, выступившие на помощь грекам. Ряд дружин составился в Македонии. Вождями отрядов, отправившихся на помощь восставшим грекам, были Марко Бочар, Наум из Водена, Хаджи Христо, доктор Селиминский из Сливно.

Борьба соседних народов за освобождение вовлекала болгар и активизировала их собственную борьбу против гнета феодально-султанской Турции.

Немаловажное значение для освободительной борьбы в Болгарии имели и русско-турецкие войны. В ряде войн болгарские дружины действовали на стороне России. Порой эти войны сопровождались переселением болгар на соседние территории (Дунайские княжества), частично на территорию России. Так русско-турецкая война 1828–1829 гг. повлекла за собой значительную переселенческую волну. Южная Болгария (Сливен, Котел, Нова Загора и др.) дала главную массу выходцев, часть из которых поселилась в Валахии и Бессарабии. В Галаце, Плоешти, Гюргеве, Браилове, отчасти Бухаресте и Добрудже разместились болгарские беженцы, не терявшие связи с турецкими болгарами и их борьбой за независимость.

Образование многочисленной болгарской эмиграции в Придунайских княжествах (позднейшая Румыния) было немаловажным фактором дальнейшего развития партизанской борьбы. На территории этих княжеств в условиях более спокойных могла вестись подготовка к выступлениям, а связи в самой Болгарии позволяли привлекать к непосредственной борьбе жителей подвластной туркам территории.

С войной 1828–1829 гг. связывается одна из ранних попыток повстанческой партизанской борьбы в Болгарии. Вместе с русскими войсками в Болгарии в 1828 г. действовала партизанская дружина, во главе которой стоял болгарин из города Котел, — офицер русской службы Георгий Мамарчев. Еще в предшествующую русско-турецкую войну 1806–1812 гг. Мамарчев участвовал в военных действиях и отличился во время штурма Силистрии. Во время войны 1828–1829 гг. Мамарчев организовал добровольческий отряд, побывал с ним на своей родине. Однако дальнейшей его деятельности препятствовало то обстоятельство, что русские военные власти, разрешавшие набирать в отряд болгар, жителей Валахии, запрещали принимать турецких болгар. Это запрещение диктовалось стремлением не ставить под удар семьи партизан, находившиеся в турецких владениях. Однако Мамарчев не следовал этим указаниям. Когда между Россией и Турцией был заключен в Адрианополе мир, среди болгар родилась мысль об организации общего восстания, так как надежда на освобождение в результате самой войны исчезла. Мамарчев был главным популяризатором этого плана. Идея эта не нашла поддержки русских военных властей, так как русская армия должна была покинуть пределы Турции и не могла бы в силу этого поддержать болгар, а ставить их под угрозу жестокой расправы турок она не хотела. Однако Мамарчев, оставивший русскую службу, продолжал пропаганду, вербовал партизан, но проектировавшееся им восстание не удалось осуществить.

Дружественное отношение болгар к русским в период войны, массовое выселение болгар усилили ненависть турок по отношению к искони бесправному болгарскому населению. Под предлогом борьбы против болгарских хайдуков-партизан по болгарской земле бродили шайки иррегулярных турецких войск — делибашей, совершавших грабежи и всяческие бесчинства. И без того отягощенное поборами население было обложено новым налогом. Много сел было сожжено, много болгар подверглось преследованиям. Но не умирала в болгарском народе мечта о свободе. Чтобы завоевать свободу, тырновский торговец Велчо Атанасов стал в 1835 г. создавать тайную организацию. Он объехал ряд соседних местностей: Габрово, Елену, Лесковец, Горну Ореховицу. Всякий состоятельный болгарин — участник движения должен был подготовить десять партизан и вооружить их. Началась усиленная подготовка вооружения, шилась форменная одежда для партизан. Сложилась значительная организация, штаб которой собирался в Ильинском Плаковском монастыре близ Елены. Игумен этого монастыря Сергий был связан с партизанами и был склонен к восстанию. Командиром был назначен Мамарчев. Когда он ознакомился с ходом подготовки восстания, то признал ее еще недостаточной. Восстание было отсрочено, а тем временем нашелся предатель — чорбаджия Юрдан, из Елены, который выдал готовящееся восстание. Разъяренные турки предали смертной казни многих партизан, игумен Сергий через 2 года умер в тюрьме, а капитана Мамарчева, которого как русского офицера они не посмели казнить, подвергли заключению. Он побывал в разных тюрьмах Малой Азии и умер на острове Самосе[64].

Однако первые неудачи не помешали новым попыткам развертывания партизанской борьбы. Следующее выступление имело место в Браилове (Валахия), где концентрировались болгарские выселенцы из Сливна и других городов. 10 июля 1841 г., к изумлению валашских властей, некий Владислав Татич расклеил по улицам прокламации, вербуя на глазах у всех добровольцев для борьбы за освобождение Болгарии. Он открыто раздавал ружья, порох и создал партизанский отряд, число участников которого росло. В другом районе города сформировался еще один отряд. Через два дня обе группы объединились и под звуки музыки с развевающимся красным знаменем, на котором был нашит белый крест, двинулись к пристани — к переправе. Однако валашские власти подготовили для партизан ловушку. Пообещав нейтралитет, они во время переправы открыли огонь. Партизанам был нанесен значительный урон. Это был не единственный случай предательства со стороны валахов (теперешних румын).

Наряду с такими попытками организации большого восстания, отчасти же под влиянием неудачи этих попыток партизанская борьба развилась в иной форме. Возникли отряды, не ставившие себе больших и широких целей, но тем не менее наносившие не малый ущерб своему противнику. Это были мелкие отряды, укрывавшиеся в лесных трущобах Балканских гор и оттуда совершавшие свои нападения. О повседневных выступлениях мелких партизанских отрядов осталось меньше документальных следов, однако некоторые факты из истории борьбы этих отрядов установлены. Известно, что как раз в 1841 г., после неудачи восстания, образовалась чета, действовавшая в течение восьми лет и скитавшаяся по горам. Она совершала отдельные мелкие налеты на наиболее ненавистных притеснителей-турок, на их прислужников — чорбаджиев. Такие мелкие четы появлялись и позже, существовали в различных местах. Например, в 1849 г. в селе Бойница (Видинский округ) сформировался отряд, во главе которого стоял Пуйо и его сын учитель Велчо. В знак протеста против турецкого угнетения чета совершила нападение на полицейский участок и сожгла его. Пример оказался заразителен; то же самое повторилось в селах Холово, Бракевци. Но участникам партизанских выступлений не удалось удержаться на родине. Они оказались вынужденными бежать в Сербию[65].

С 50-х годов XIX века выступления партизанских отрядов не приносят еще значительных успехов, но лучше организованные, больше законспирированные отряды начинают наносить серьезные удары противнику. В 1850 г. в Видинском, Ломском, Кулском, Белоградчикском округах грабежи и насилия султанских чиновников, увеличение налогов и вымогательство их, экзекуции, связанные с собиранием налогов, возбудили возмущение крестьян. Они отправили своего старшину (кмета) Цоло Тодорова в Сербию за оружием. А оставшиеся на месте собрались в церковь, где назначили предводителей из своей среды и приняли присягу.

Посылка представителя в Сербию была не случайна. В этом движении принимали участие уже названные выше Пуйо с сыном и, возможно, другие болгары, эмигрировавшие в Сербию, а затем явившиеся в Болгарию, чтобы принять участие в борьбе. Движение началось в заранее намеченный день, но подготовка его не оказалась на должной высоте — оружия было недостаточно, а неопытные крестьянские отряды не сумели организовать совместные действия. С другой стороны, турки были осведомлены о начавшемся выступлении. Партизаны убили ряд представителей сельской администрации. Но брошенные против партизан башибузукские орды и регулярные части, нападавшие с разных сторон, разъединили партизанские четы, окружили их и подавили попытку этого выступления.

Время Крымской войны было временем жестокого угнетения болгар турками. Угроза русского вторжения за Дунай побудила турок произвести массовую мобилизацию мужчин для работ на укреплениях. Мобилизованные оказывались в условиях жесточайшего каторжного режима. Сосредоточенные в ряде отдельных пунктов (Варна, Шумла и др.) и размещенные в антисанитарных условиях, они стали первыми жертвами чумной эпидемии, занесенной турецкими войсками из Малой Азии, так как им была поручена уборка трупов умиравших от чумы турок. Эпидемия быстро охватила болгарские города и села; уцелевшее население, бросая дома и имущество, оставляя непогребенными трупы близких, устремилось в горы.

Недовольство райи значительно усиливалось в результате безответственных обещаний реформ со стороны турецких властей. В феврале 1856 г. турецкое правительство издало так называемый хатти-хамайун — торжественный акт, обещавший расширение политических, гражданских и вероисповедных прав христианских подданных Порты. Но так же, как многочисленные предшествующие акты, и этот остался невыполненным обещанием. Оно и понятно. Вся система турецкой государственности покоилась на сосуществовании огромного бесправного большинства (христиане) и полноправного меньшинства (мусульмане). В то время как первые были лишены политических и гражданских прав, вторые располагали ими в полной мере и были вершителями судеб первых и в суде и в администрации. Местные агенты власти не считались ни с какими законами, ни с какими обещаниями прав.

Так, в Видинском районе сельский ага села Бойница налагал непредусмотренные никакими законами поборы: за каждого вола — по 25 ок пшеницы, кукурузы; за 10 овец — 1 око сыра и т. д.[66] Пример этого аги был настолько заразителен, что и в других районах ввели такие же поборы.

Возникшее среди болгар недовольство искало выхода, и оно нашло его в новых попытках восстаний, происшедших летом 1856 г. Во главе одного из них стоял руководитель неудавшегося восстания в Тырново в 1855 г. — Никола Филипповский. Уроженец Силистрии, он долго жил в Валахии и был участником политической борьбы. Он разослал своих людей в Елену, Габрово, Лесковец, чтобы известить о подготовке восстания и приготовить людей к выступлению в июле. Но единства среди партизан не оказалось. Часть заговорщиков стремилась отложить восстание из-за неподготовленности участников. «Дядо Никола», как звали вождя, не соглашался на оттяжку и стремился начать движение скорее. Отправившись в условленное место близ Лесковца, он нашел там не две сотни партизан, как ожидал, а всего 10–15 человек. Противники немедленного движения создали кордон вокруг Лесковца и не пропускали сторонников скорейшего выступления. Воевода двинулся в соседние пункты, но там повторилось то же самое. Все же Филипповскому удалось сформировать небольшую чету и двинуть ее в горы. Здесь движение вызвало сочувствие, и отряд увеличился до трех-четырех сотен человек. Всем вступавшим в отряд предводитель излагал задачи борьбы: мы стремимся, говорил он, добиться равенства с турками, выполнения хатти-хамайуна, уничтожения тяжких даней. Слухи о подготовке восстания, о появлении четы волновали турок. Они вступили в переговоры с габровскими чорбаджиями, а те убедили воеводу Николу явиться в Габрово для переговоров о соглашении. Поверив этим обещаниям, он повел свою дружину в город, но когда партизаны были уже у моста и готовились вступить в город, они узнали о ждущей их там засаде. Отряд повернул назад и в пути был обстрелян. После короткой стычки отряд рассеялся, а предводитель его был вскоре убит.

Движение 50-х годов принесло кое-что новое с точки зрения результатов его и отчасти организации, однако основная его особенность — раздробленность, распыленность — оставалась до самого конца этого десятилетия. Подлинно новая эпоха в развитии партизанской борьбы начинается с 60-х годов, и эта эпоха связана с деятельностью крупнейшего организатора и теоретика партизанской борьбы в Болгарии Г. С. Раковского.

Раковский родился в селе Котел в 1821 г. Его отец Стойко — купец, чорбаджия, был владельцем мельницы и сукноваляльни, вел торговлю мануфактурой и платьем в Константинополе. Его мать была сестрой Георгия Мамарчева. В детстве, в возрасте семи лет, Раковский видел своего дядю во главе его четы, и героический образ борца за народную свободу остался в памяти мальчика. По прохождении курса первоначального обучения родители отправили Раковского в Константинополь, в славившееся тогда греческое училище Куру-чешме. В свои ученические годы Раковский не оставлял мечты о борьбе за права и независимость своего народа. Подозрения, вызванные его поведением со стороны турецкой полиции, заставили Раковского покинуть столицу. Он уехал в Браилов, где стал учителем греческого языка. Здесь Раковский оказался сильно скомпрометированным участием в революционном движении; судьба бросила его в южную Францию — в Марсель. В целях конспирации Савва Македон (так называл он себя в период жизни в Браилове) превратился в Георгия Стойкова Раковского. Он взял имя своего дяди — Георгия Мамарчева, а фамилию — по названию села Раково, родины своего отца. Под этим именем он вошел в историю политической борьбы в Болгарии, в историю журналистики и литературы. После ряда лет скитаний Раковский в 1855 г. поселяется в Валахии и, хотя до своей смерти он больше не ступил ногой на родную землю, вся его жизнь была посвящена ей. Он был публицистом, историком, политическим деятелем. Но все, что ни делал Раковский, было посвящено одной задаче — борьбе за освобождение Болгарии. Много внимания и сил он посвятил организации партизанской борьбы.

В своих скитаниях по Валахии, Сербии, Турции, Болгарии Раковский встречался и знакомился с вождями партизанских отрядов, с отдельными четниками. Он знал таких видных командиров небольших дружин, как Панайот Хитов, Филипп Тотю, Стефан Караджа, Хаджи Димитр и др. Раковский занял среди них первенствующее положение. Он стал руководителем, так как сумел объединить всех вокруг новой цели их деятельности. Командиры отдельных отрядов ставили себе задачей месть турецким поработителям. Они скитались по планинам и наносили удары вековечному «душманину» (врагу) путем отдельных, частичных актов мести — налетов, убийств. Раковский разъяснил, что такие действия не только не дают пользы, но приносят вред с точки зрения общей задачи: убьют одного турка, а в отместку турки сожгут целое село, разграбят всю округу. Нужно мстить не за частные обиды, нужно ставить общую цель; такой целью может быть только освобождение, возрождение Болгарии. Эти мысли были изложены в брошюре «Горски путник».

Было одно случайное обстоятельство, которое помогло Раковскому в осуществлении его задачи. После Крымской войны значительная часть черкесов, татар из Крыма и с Кавказа начала выселяться в Турцию, турецкое же правительство поселило их в Болгарии. Переселенцы держали себя по отношению к местному населению враждебно. Антиболгарские акты татар и черкесов содействовали усилению болгарской эмиграции. Значительное количество болгарской молодежи уходило в Румынию, Сербию, Россию. Здесь они образовывали четы, пробиравшиеся в Болгарию и совершавшие нападения на татар, черкесов, турок. Расширение партизанской борьбы облегчало осуществление плана Раковского поднять в 1861 г. общее восстание за освобождение Болгарии.

Шестидесятые годы были периодом значительного оживления и роста национальных стремлений народов Балкан. Сербский князь Михаил Обренович мечтал о создании большого южнославянского царства, он стремился к расширению пределов своего княжества. Планы Раковского казались ему весьма своевременными; со стороны Сербии Раковскому была обещана поддержка. Тогда Раковский выработал следующий план действий: крупный болгарский отряд до 1200 человек должен собраться в Сербии; вторгшись в Болгарию, он двинется по водоразделу гор Старой Планины, захватывая села и города; в течение двух недель предполагалось достигнуть Тырнова. Раковский рассчитывал, что к тому времени в рядах повстанцев окажется до 30 тыс. человек. Дальнейшее движение будет направлено от Тырнова к Варне, где освободительная партизанская армия вырастет еще в несколько раз. Турки не успеют двинуть от Константинополя свои войска, так как горные проходы будут укреплены. В Северной Болгарии будет организована болгарская власть.

Для осуществления этого плана Раковский развил бурную деятельность. Он рассылал массу писем и обращений к болгарам внутри страны, к болгарским эмигрантам в Румынии, России, Австрии, призывая к объединению для решительного удара. Из разных мест он получал сочувственные отзывы и ответы, от богатых болгар — денежную помощь. Организовался «легион», в который вошло много видных представителей партизанских отрядов. Болгария была охвачена напряженным ожиданием. Вожди отдельных чет ждали общего сигнала… Но его не последовало. Турки двинули свои части против партизан, разбили уже объединявшиеся отряды, многие участники которых были схвачены и заключены в Диарбекирскую тюрьму.

Неудача не остановила попыток Раковского, тем более, что в глубине Балканских гор, как и раньше, странствовали четы; воеводы поддерживали связь с Раковским в Бухаресте, выжидая удобного момента для начала общих действий. Раковский составил «временный закон народных чет», который устанавливал единый центр руководства четническим движением. Все воеводы должны были подчиняться этому центру и главному воеводе, поставленному им. Председателем этого «верховного начальства» стал Раковский, его помощниками — Панайот Хитов и Филипп Тотю.

Весной 1867 г. было решено направить в Болгарию 10 чет, для чего начали сбор оружия, денег, одежды. Дом одного из друзей Раковского был превращен в арсенал; там происходили собрания, участниками которых были видные воеводы — Панайот Хитов, Стефан Караджа, Василий Левский, Хаджи Димитр и др. Подготовленными к выступлению оказались два отряда — Филиппа Тотю и Панайота Хитова. Это были прославленные руководители партизанской борьбы. Филипп Тотю совершал так часто удачные набеги на турок и счастливо спасался из турецких тюрем, что это привело к созданию легенды о том, что пуля его не берет.

Каждый отряд насчитывал 20–30 человек. В конце апреля чета П. Хитова переправилась через Дунай. Знаменосцем отряда был Левский. После нескольких столкновений партизаны оказались вблизи от Сливна. В середине мая перебрался в Болгарию и Тотю со своими дружинниками. Вскоре ему пришлось выдержать крупное столкновение с турками, во время которого отряд понес потери. По намеченному плану отряды должны были соединиться и поднять народ на общее восстание. Из разных мест — Старой Загоры, Ямбола и др. — приходили гонцы с вопросом, когда начнется восстание. Хитов выяснял, есть ли оружие, а когда убеждался в неподготовленности восстания, отправлял гонцов обратно, считая невозможным начинать восстание в этих условиях. Такую же неподготовленность наблюдал и Тотю. Население, отвлекаемое болгарской буржуазией от вооруженной партизанской борьбы на путь мирной борьбы за национально-культурную самобытность (церковный вопрос), давало лишь незначительные кадры людей, готовых к четнической борьбе. Отряды возвратились в Сербию.

Вскоре умер и Раковский. Созданное им «верховное начальство» оказалось лишенным главы, так как у Раковского не нашлось преемника. Но партизанское движение имело подготовленные кадры, и прекратиться борьба не могла. Инициатива в борьбе перешла в новые руки — к воеводам Хаджи Димитру и Стефану Карадже. Они собрали и вооружили в Румынии около 130 человек, одели их в форму, дали им болгарские «колпаки» (шапки) с эмблематическими львами, и в первых числах июня двинули в Болгарию. Вскоре же отряды натолкнулись на турецкие войска близ Свищева. Пришлось иметь дело со сводным отрядом из регулярных войск и башибузуков, однако чета, потеряв 12 человек, сумела пробиться. Но за первым столкновением последовало другое, где было потеряно еще 8 человек, за ним — третье. Силы четников сократились до 68 человек. Турки усилили натиск на усталых, изголодавшихся партизан, сумели захватить раненого Стефана Караджу. Несмотря на эту утрату, партизаны держались и сумели добраться до дружественного села, где получили приют; позже поселяне жестоко пострадали за это от турок. Крестьяне провели партизан в Сливенский Балкан — приют и убежище болгарских хайдуков. Но путь был не легок. Турки продолжали свои нападения; черкесы и татары, привлеченные обещанной денежной наградой, следили за движением отряда и сообщали туркам. В местности Бузлуджа (недалеко от Шипки) произошло особенно горячее столкновение. Положение отряда было невыгодно, но четникам пришлось принять бой и они храбро отбивали многочисленные атаки. Получив три раны, умер Хаджи Димитр, с ним разделили судьбу и многие партизаны. Оставшиеся в живых четырнадцать человек сумели продвинуться дальше в горы, но, окруженные там новым турецким отрядом, все полегли в борьбе.

Турецкое правительство приняло исключительные меры для борьбы против партизан. Все военные и гражданские власти были поставлены на ноги, населению строжайше было запрещено оказывать четникам помощь. Пастухам было предписано спуститься с гор в равнины, чтобы лишить четников продовольствия в горах. Военными штабами был разработан план преследования, из разных мест были стянуты пехотные и кавалерийские регулярные части. Все эти драконовские меры были обрушены на немногочисленный отряд, участниками которого, как сообщают турецкие документы, были «только простые люди и неудачники, которые от бедности, совершенного преступления или другого какого-либо правонарушения (очевидно имеются в виду акты партизанской борьбы. — С. Н.) оставили свои родные места и бежали в княжества (т. е. Румынию. — С. Н.) и в Сербию. В большей части они были работниками или конскими пастухами»[67]. Страх туркам внушали не только сами участники отряда. Еще больше они боялись таинственного «комитета», который снарядил и отправил отряд. А смелость и стойкость отряда стали широко известны. О партизанской борьбе в Болгарии заговорила и западноевропейская печать.

Но в самом болгарском народном движении опыт выступления отряда Караджи и Димитра был учтен как показатель недостаточной подготовки и малой готовности населения к борьбе. Стало ясно, что обеспечить успех партизанской борьбы можно лишь лучшей организацией и более планомерной и широкой подготовкой восстания. Такую задачу поставил себе Болгарский центральный революционный комитет, образовавшийся в Бухаресте в 1869 г. Во главе его стал Любен Каравелов — образованный болгарин, окончивший Московский университет, хорошо знакомый с русской литературой и публицистикой 60-х годов. Каравелов во время своего пребывания в Москве выступил в качестве автора ряда рассказов и статей, напечатанных на русском языке. Впоследствии он жил в Сербии и стал сторонником идеи создания южнославянского царства. Каравелов напечатал ряд работ в сербских изданиях. В Румынии он предпринял издание самостоятельного журнала «Свобода».

Размышляя о причинах неудач партизанского движения, Каравелов пришел к заключению, что попытка Раковского поддерживать стремление к восстанию в народе путем посылки чет неверна. Сами четники и воеводы гибнут в своих походах без пользы, да и население, терзаемое карательными отрядами, начинает относиться к партизанам недружелюбно. Это обстоятельство обнаружилось и во время движения 1868 г., когда часть сливенских богачей выступила с доносом на партизан. Поэтому Каравелов считал необходимым создать сеть местных комитетов в самой Болгарии, чтобы привлечь к движению всю способную к борьбе молодежь, подготовить ее к выступлению, собрать средства на приобретение оружия. Ближайшим помощником Каравелова стал знаменосец отряда П. Хитова — Василий Левский, человек с большим опытом вооруженной борьбы, мужественный и энергичный. Он объехал ряд городов Румынии, создав в них комитеты, затем перебрался через Дунай и начал свою деятельность в Болгарии. Ловеч стал центром его деятельности, здесь он основал первый местный комитет.

В феврале 1870 г. султан издал фирман о создании национально-болгарской церковной организации — болгарской экзархии. Бывший дьякон В. Левский с особым жаром стал доказывать, что эта ожидавшаяся многими реформа без завоевания политической свободы окажется бесполезной. Он исколесил в своих агитационных путешествиях много мест. В болгарских привилегированных поселениях он имел успех, в больших городах с многочисленным турецким населением наталкивался на трудности, налаживая комитетскую работу.

На помощь к Левскому явился Ангел Кончев, получивший военное образование в Сербии, живший в Чехии, где он знакомился с историей национального движения в Европе.

В апреле 1872 г. в Бухаресте было созвано общее собрание, принявшее программу, в которой говорилось о задачах, целях и методах борьбы. В качестве конечной цели было указано освобождение всех болгарских земель, создание в них болгарского управления. Противником в этой борьбе был объявлен не турецкий народ, а правительство султанской Турции. Была утверждена стройная централизованная система организации. Левский был назначен главным уполномоченным в Болгарии, где он являлся представителем комитета.

Левский развернул большую деятельность. Он являлся в село, где был верный человек, через него созывал ночью собрание в условленном месте, приглашая тех, кого можно было привлечь к делу. В местах, где не было связей, он шел к учителю или священнику и действовал с их помощью. На собраниях он рассказывал о тяжести рабства и счастье свободной жизни. Присутствующий священник приводил каждого к присяге, обязывая молчанием, а Левский выкладывал для целования рядом с крестом и евангелием револьвер, чтобы показать неизбежную судьбу предателя. Однако эти предосторожности оказались недостаточными, и судьба самого Левского сложилась печально. Он привлек к работе комитета участвовавшего с 60-х годов в четнической борьбе Дмитрия Косоваца, известного в организации под именем Дмитрия Общего. Невыдержанный, малокультурный и порывистый, он предпринял налет на турецкую почту и взял имевшиеся там деньги. Участники налета были схвачены и дали турецким властям показания, достаточные для раскрытия комитетской организации и ареста Левского. В феврале 1873 г. замечательный организатор партизанской борьбы, один из «апостолов» освобождения, как называют его болгары, окончил свою жизнь от руки палача[68].

Новый подъем начался с приходом в Центральный комитет двух новых членов — Христо Ботева и Стефана Стамболова. Они оба учились в России, были знакомы с публицистикой и политическим движением 60—70-х годов и не впервые принимали участие в болгарской освободительной борьбе. Молодой поэт Христо Ботев входил сначала в Свищевский комитет (в 1867 г.), в 1868 г. он организовал отряд в Калофере для участия в общей борьбе. Он сотрудничал в бухарестских болгарских изданиях и сумел стать на правильную позицию в вопросе, кардинальном для всей партизанской борьбы на Балканах, — в вопросе о взаимоотношении болгарского и турецкого народов. «Если турецкий угнетенный и измученный народ, — писал он, — откажется от своего фанатизма и, не обращая больше внимания на религиозные и национальные различия, существующие между ним и нашим народом, пожелает соединиться с нами, чтобы покончить с нашим общим врагом — его правительством, мы должны будем принять его с открытыми объятиями, забыв о той исторической вражде, которая стремится нас разъединить».

«Существующий общественный порядок, который допускает существование султана и капиталистов, является источником страданий и турок и болгар, и поэтому всякий, обиженный этим строем, который ненавидит свое скотское положение и желает избавиться от него, есть наш друг и приятель»[69].

Когда летом 1875 г. вспыхнуло восстание в Боснии и Герцоговине, началось оживление и в болгарской среде. В августе состоялось заседание нового комитета, вслед за тем комитет опубликовал обращение к народу с призывом собирать деньги и оружие. Был выработан план действий. Главнокомандующим являлся Ботев, центром его деятельности должен был стать Троянский монастырь. Партизаны северной части Болгарии должны были двинуться к Старой Планине, восставшие в Русе (Рущук) и Шумене (Шумла) — направиться к Тырнову, а оттуда вместе с прочими — к Старой Планине. В города были назначены представители комитета.

Но болгарская эмиграция вовне оказала слишком малую поддержку, не все воеводы отдельных чет откликнулись на призыв комитета. Тем не менее на 16 сентября было намечено начало восстания. Партизаны из Тырнова сообщили о готовности, однако проверка обнаружила недостаточность подготовки, и от Стамболова, представителя комитета, требовали отложить восстание. Но Стамболов отправился в Стару Загору и, несмотря на предложения отсрочить восстание, приказал старозагорской дружине построиться. Было развернуто знамя, повстанцы дали клятву в верности, Стамболов запел свою песню:

Хотим не богатства,

Стремимся не к деньгам —

Мы ищем свободы

И прав человека…

Дружина двинулась на соединение с сельскими отрядами, но к ней присоединилось всего несколько человек. На пути пытались поднять сельское население, но без заметного успеха, а со следующего дня началось преследование партизанской дружины турками. Старозагорское восстание не было поддержано и осталось изолированным. Это было причиной быстрого его поражения.

В самом комитете в результате неудачи обнаружились разногласия, начались взаимные обвинения. Под влиянием их Ботев вышел из состава комитета.

Но мысль о восстании не заглохла. В Гюргере (Джурджа) образовалось временное правительство, где важную роль играли Измирлиев, Обретенов, Славков, только что прибывшие из Одесского военного училища. Они должны были стать военными руководителями движения. Болгария была разделена на округа, в каждый из них был направлен уполномоченный. 1 мая было намечено днем восстания, которое должно было начаться в Тырновском округе. Предполагалось овладеть городом, складами, обезоружить турецкие войска и вооружить партизан. Сливенцы и панагюрцы должны были задержать турецкие войска, идущие от Константинополя и Адрианополя, пока в прочих районах не будут разоружены местные гарнизоны и закрыты горные проходы. Телеграфные и железнодорожные линии, мосты должны были уничтожаться.

В январе 1876 г. уполномоченные разъехались в свои районы. Обиженный обвинениями, Ботев остался в Бухаресте. На местах закупали оружие, большие заказы на ножи получили габровские металлисты, в других местах шили форму, изготовляли знамена с изображением льва и надписью «свобода или смерть».

Каждый состоятельный заговорщик, принося присягу, вносил некоторое количество денег. Иногда на отдельные общины налагалась определенная сумма. На эти деньги с большими трудностями закупали оружие. Порох доставляли в тюках с мылом, добывали револьверы, но ружей было мало, особенно новых систем, приходилось чинить старые кремневые ружья.

Приготовления велись не всегда достаточно конспиративно, власти узнали о возбуждении и подготовке болгар и готовились в свою очередь.

В момент восстания из-за Дуная пришли на помощь четы старых предводителей и воевод — П. Хитова, Филиппа Тотю и др. Восстание началось в округе Панагюриште и охватило весь район Средней Горы. Здесь начальником был молодой юнкер Волов, а помощником — Бенковский. Район восстания был привилегированный, чисто болгарский район. Здесь идеи освобождения находили себе благоприятную почву, и панагюрцы сформировали отряд в тысячу человек пехоты и конницы. Но вооружения было недостаточно. На 10 человек едва приходилось одно ружье, ждали прибытия закупленного, но Бенковский торопил. Он потребовал созыва народного собрания. В недоступной горной долине 13 апреля 1876 г. было открыто собрание. Вооруженный священник в партизанской форме привел присутствовавших к присяге — все поцеловали крест и саблю. Трехдневное обсуждение повело к таким решениям: относительно срока восстания ждать указания от «правительства», но в случае предательства или контрудара турок начать восстание и раньше указанного срока.

«Правительство» подтвердился прежний срок — 1 мая, но в тайном собрании оказались предатели: турки готовили аресты и 20 апреля схватили двух партизан. Тогда было решено начать восстание. Забили колокола в Копривштице, раздались выстрелы, о начале борьбы известили Панагюриште. Восстание было провозглашено и там. Мужчины вооружались, на головах появились шапки с золотым львом. Турецкий стражник, бывший в селе, бросился прочь и первым принес весть турецким властям о начавшемся восстании. Партизаны заняли пути и проходы, стали создавать укрепления. Бенковский с небольшим отрядом привлекал к движению сельское население. 22 апреля была совершена торжественная церемония освящения знамени с изображением золотого льва на зеленом поле и надписью «свобода или смерть». На другой день произошло столкновение с турками, понесшими потери. Бенковский после этой первой победы предпринял разрушение телеграфной линии, прервал железнодорожное сообщение. Его дружественно встречали не только болгары, но и некоторые иностранцы — чиновники концессионной железной дороги присоединились к партизанам. На обратном пути Бенковский был встречен турками. Весь день шел дождь, порох у партизан намок. Кремневые ружья, которыми были вооружены партизаны, давали больше осечек, чем выстрелов. А с горных высот были уже видны дым и огонь в направлении на Панагюриште. Бенковский бросился в соседние села, чтобы собрать помощь. Он рассчитывал быстро сформировать отряд в тысячу-полторы человек и с ними поспешить на выручку Панагюриште, но на его призыв едва откликнулось 350 человек. С ними он двинулся к городу, который бомбардировали турки. Методично и медленно наступал турецкий генерал Афыз-паша. Бенковский просил прислать помощь — человек 500 из Копривштицы, но посланный вернулся назад — дорога была занята турками. Вскоре стала слышна перестрелка и со стороны Еледжика. Через некоторое время турки начали проникать в город. Партизаны мужественно сражались укрепившись в домах, во дворах. Но деревянные пушки, из которых они стреляли, не могли устоять против хорошего вооружения турок. 30 апреля, облитый кровью, пылающий город был полностью в руках турок.

Несколько иная судьба постигла Копривштицу. Здесь разыгралось горячее внутреннее столкновение между партизанами и чорбаджиями, стремившимися разоружить первых. В конце концов партизаны покинули город, который сдался без боя. Партизаны бежали в горы и пытались пробраться в другие центры восстания, в Румынию, но мало кому это удалось.

Героически защищалась Перуштица. Она оказалась изолированной от других центров восстания. Жители действовали по собственному разумению. Борьба началась 27 апреля. Первоначально против партизан действовали башибузуки, во главе которых шел знаменосец, павший первым от болгарской пули. Началась ожесточенная битва. Партизаны держались мужественно и под нож озверелой шайки попадали лишь бессильные жертвы — старики, женщины, дети. На следующий день явились регулярные войска, и положение защитников стало хуже. Жители укрылись в церкви, а дружинники продолжали сражаться. Но кольцо наступающих сужалось все сильнее. Защитники оказались вынужденными перебраться к церкви, под защиту ее ограды, и еще три дня боролись здесь. 2 мая турки предложили сдачу. Часть согласилась на это предложение, но некоторые остались героями до конца. Кочо Чистеменский, воспользовавшись моментом, когда турки разбили церковь и бросились к женщинам и детям, схватил своего ребенка, поцеловал и застрелил его, затем — жену и застрелился сам. То же сделал ряд других партизан.

Поражение восстания не было концом кровопролития. Усмирители обрушились прежде всего на слабых и беззащитных. Трупы изнасилованных женщин с отрезанными грудями, распоротыми животами валялись по деревням и дорогам. В Панагюрском округе было убито от 3 500 до 4 тысяч человек, половина убитых были женщины и дети[70].

Нам нет нужды следить за ходом восстания по всем округам. Восстания вспыхивали не одновременно, и это было одной из причин их неудачи. Плохо вооруженные разрозненные партизанские отряды не могли выдержать боя с регулярными армейскими частями.

Восстание оказалось плохо и недостаточно конспиративно подготовленным. С самого начала подготовки Бенковский дал пароль и запретил менять его. Пароль стал известен не только болгарам не партизанам, но и туркам. Партизаны были плохо вооружены и не могли противостоять турецким войскам, несмотря на всю свою храбрость.

Партизанское движение в Болгарии до освобождения ее не привело непосредственно к желаемым результатам. Но все же движение это поучительно. Оно свидетельствует о непрерывном росте и совершенствовании как тактики, так и организации партизанской борьбы. От мелкого партизанского выступления как непосредственной реакции на акт несправедливости и насилия болгары перешли к сознательной борьбе за свободу. Партизаны поняли значение организованности в этой борьбе, они поняли роль военного руководства в ней, но у них не всегда хватало общего руководства, выдержки, спокойствия и выжидания. Но каковы бы ни были поражения в борьбе, как бы кровавы ни были неудачи, они являлись шагами к победе, к завоеванию независимости. Недаром болгарский народ свято чтит память своих героических бойцов — «апостолов» освобождения. Вот почему и сейчас, в пору, когда господствующая верхушка болгарского народа предала его и отдала в кабалу германскому фашизму, когда соседние и родственные народы Югославии ведут героическую борьбу за освобождение от нового рабства, болгарскому народу следует вспомнить о своих самоотверженных предках, отдавших жизнь за свободу потомков, возродить забытые традиции Раковского, Левского, Ботева. И эти временно заглохшие, но крепкие традиции, теплившиеся на протяжении десятков лет, дают надежду на возрождение болгарского народа, на то, что слова старой песни:

Восстань, восстань, юнак балканский,

От сна глубокого пробудись!

еще зазвучат в сердцах лучших сынов болгарского народа.

Примечания

1

Staři letopisové češti, vyd. Palacký, 1829, str. 32.

2

Sbornik Zizkuv, 1924, str. 9.

3

Geschichte der Kriegskunst, III, 1907, S. 456 («Die Hussiten»); M. V. Wulf, Die hussitische Wagenburg, 1889, S. 501 и др.

4

Fontes Rerum Bohemicarum, V, s. 534 (Vavřinec z Břešové), s. 598 (Bartošek) и др. См. Toman, Я., Husitské vàlečnictu 1898, R. Urbánek, Sbornik Žižkův, 1924, str. 40.

5

Ленин, Соч., т. XXIII, стр. 176.

6

Channing Е., A history of the United Stated, vol III, p. 224–225.

7

Charming Е., A history of the United States, v. III, p. 133.

8

Wilson W., History of the American peaple, v. IV, p. 274–275.

9

Маркс и Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 171.

10

Elson H., History of the United States, p. 278.

11

Channing E., A History of the United States, v. III, p. 311.

12

Van Tyne, American Revolution, p. 291.

13

«Memoires du Marechal Suchet, due d'Albufera, sur ses campagnes en Espagne», Paris, 1828, t. I, p. 49.

14

Де Прадт считает, что в Испании во время войны погибало ежегодно 100 тысяч французов, — т. е. 600 тысяч человек за 6 лет войны («Memoires historiques sur la revolution d'Espagne», p. 230).

15

Comte de Segur, Memoires d'un aide du camp de Napoleon, p. 384.

16

Alison, History of Europe from the commencement of the French «Revolution» to the restauration of the Bourbons, v. VI, Paris 1841, p. 315.

17

Маркс и Энгельс, Соч., т. X, стр. 741.

18

Деревенский набат в Каталонии, служивший сигналом для сбора народного ополчения, которое поэтому получило то же название соматен.

19

Alison, op. cit., v. VI, p. 330.

20

Alison, op. cit., v. VI, p. 330.

21

Memoires du general Theibault, . VI, p. 244.

22

27 октября 1807 г. Наполеон заключил с правителем Испании временщиком Годоем тайный договор, по которому Франции было разрешено ввести свои войска на территорию Испании для дальнейшего следования в Португалию с целью ее оккупации. Для операций в Португалии Годой предоставлял в распоряжение Наполеона 27 тыс. испанских солдат.

23

Обстоятельства капитуляции Сарагосы, как, впрочем, и история обеих осад, требуют еще научного исследования. Alison (op. cit., v. VII, p. 334) сообщает о большом недовольстве населения капитуляцией и даже о попытке восстания против хунты с целью продолжения борьбы до конца.

24

Французы потеряли 3 тыс. убитыми и 12 тыс. ранеными.

25

Memoires du marechal Marmont, duc de Raguse, IV, p. 61, Paris 1857.

26

Ibidem, р. 166, 201.

27

Segur de, op. cit, p. 385.

28

Thiebault, op. cit., p. 402.

29

Ibidem, p. 133.

30

Thiebault, op. cit., p. 288.

31

Marmont, op. cit., p. 125, 126.

32

Thiebault, op. cit., v. IV, p. 458.

33

Sachet, op. cit., v. I, p. 24.

34

Marmont, op. cit., v. I, p. 24.

35

Thiebault, op. cit, v. IV, p. 540.

36

Marmont, op. cit., v. IV, p. 245–246.

37

Ibidem, p. 220.

38

Walter Scott, Vie de Napoleon Bonaparte, v. III, p/52.

39

Маркс и Энгельс, Соч., т. X, стр. 725.

40

Слова депутата испанских кортесов 1821 г., Мунеса Арройо.

41

Segur de, La campagne de Russie, p. 86.

42

«Синяя книга». Correspondence relating to the affairs of Naples. 1857, p. 8.

43

Маркс и Энгельс, Соч., т. V, стр. 256.

44

Маркс и Энгельс, Соч., т. XI, ч. 2, стр. 221.

45

Garibaldi, Memorie autobiografiche, Prefazione alle mie memorie, Firenze 1888, p. 4.

46

Edizione nationale degli Scritti di G, Garibaldi, v. IV, Bologna, 1934, p. 243. (Подчеркнуто нами. — E. A.).

47

Генерал Мантейфель (впоследствии начальник генерального штаба германской армии в 1870/71 г.) в «Истории франко-германской войны» писал: «Тактика генерала Гарибальди характеризовалась, главным образом, большой быстротой движений, разумными диспозициями в огнестрельном бою, энергией и огненной стремительностью атаки. Конечно, успехи генерала были успехами частичными, но если бы генерал Бурбаки действовал согласно его советам, Вожская кампания была бы для французов самой счастливой из всех сражений 1870/71 гг.» (Цит. по А. Лурье, Гарибальди, Москва, 1938, стр. 295).

48

Маркс и Энгельс, Соч., т. XII, ч. 2, стр. 56.

49

Garibaldi, Edizione nationale degli Scritti, v. IV; Scritti e Discorsi politici e militari, v. I, Bologna 1934, p. 239.

50

1150 — самое правдоподобное из мало между собою различающихся показаний гарибальдийцев. В. King в «History of Italianunity», London, 1899, v. II, p. 140 определяет их число в 1 072, — повидимому, не принимая во внимание высадку на берег в Тоскане «диверсионного» отряда Самбианки, выделенного из «Тысячи» для отвлечения внимания неаполитанского правительства от главной цели экспедиции.

51

Garibaldi, Scritti е Discorsi, v. I, p. 242.

52

Ibidem, p. 239–241.

53

Garibaldi, Memorie, autobiografiche, p. 334.

54

Garibaldi, Scritti e Discorsi, v. I, p. 248.

55

Garibaldi, Scritti е Discorsi, v. I, p. 249–250.

56

Garibaldi, Memorie autobiografiche, p. 347.

57

Garibaldi, Scritti е Discorsi, v. I, p. 251.

58

Trevelyan, Garibaldi and the Thausand, London, 1909, p. 266.

59

Маркс и Энгельс, Соч., т. XII, ч. II, стр. 63.

60

Маркс и Энгельс, Соч., т. XII, ч. II, стр. 64–65.

61

Trevelyan, loc. cit., p. 293.

62

Trevelyan, loc. cit., р. 304.

63

М. Blanqui, Voyage en Bulgarie pendant l'annee 1841, ch. IX, P. 1845.

64

Н. Станев, България под иго. Възраждание и освобождение, С. 1928, стр. 295–297.

65

Тодоров-Хиндалов, Видинско възстание и предшествувалитѣ го събития. Годишник на народната библиотека в София за 1924–1925 гг., София 1926, стр. 150–152.

66

В. Тодоров-Хиндалов, Принос къмъ българската история. Видинско възстание и предшествувалитѣ го събития. Годишник на Народната библиотека в София за 1924–1925 гг., София 1926, стр. 149.

67

Тодоров-Хиндалов, Народни движения и възстания отъ предосвободителната епоха. С. 1929, стр. 123.

68

Д. Т. Страшимиров, История на Априлското възстание. Пловдив 1907, т. I, стр. 142; Станев, цит. соч., стр. 350–355.

69

Е. 3. Волков, Христо Ботев, Гиз, 1923, стр. 178.

70

Станев, цит. соч., стр. 399.